М. Н. Покровский справедливо называл Трубецкого «северным Пестелем по занимаемому им в заговоре положению» [Покровский 1925, с. IX]. С ним была солидарна и М. В. Нечкина. По ее мнению, князь, не принимавший участия в написании всякого рода конституционных проектов, был в то же время крупной «организаторской фигурой», военным лидером заговора [Нечкина 1955b, с. 282]. С самим Пестелем у Трубецкого давно – со времен Союза спасения – существовал конфликт.

Конфликт возник еще в 1818 г. на почве принятия устава Союза спасения. В мемуарах князь написал, что «при первом общем заседании для прочтения и утверждения устава Пестель поселил в некоторых членах некоторую недоверчивость к себе», заявив, что «Франция блаженствовала под управлением Комитета общественной безопасности». Это неосторожное выражение, восхвалявшее тайную полицию якобинцев, «оставило невыгодное для него впечатление». Трубецкой утверждал, что члены тайного общества «хотели действия явного и открытого, хотя и положено было не разглашать намерения, в котором они соединились, чтобы не вооружить против себя неблагонамеренных» [Трубецкой 1983, с. 218–219, 28].

Конфликт был вскоре заморожен: с 1819 по 1821 г. князь жил за границей, потом занимался преимущественно служебными делами. Но в 1823-м, когда в столицу начали приезжать – с идеей возрождения столичного союза и совместных революционных действий – южные эмиссары, в том числе и Матвей Муравьев-Апостол, Трубецкой вновь стал проявлять активность. «Объединительные совещания» 1824 г. с участием Пестеля закончились безрезультатно не только из-за разногласий Пестеля с Никитой Муравьевым, но и из-за позиции Трубецкого, объединения с руководителем Южного общества не желавшего.

Трубецкой не был идейным противником Пестеля, однозначно предпочитавшим республике конституционную монархию, а «Русской Правде» – «Конституцию» Никиты Муравьева. На следствии князь признавался, что колебался в вопросе о форме будущего государственного устройства, уверенности в том, что республика несвойственна «народу русскому», у него не было [Трубецкой 1925, с. 87, 100].

Конфликт с Пестелем был личным, связанным, прежде всего, с борьбой за лидерство в тайной организации. Именно в Пестеле князь видел главного конкурента, способного отобрать у него лавры организатора русской революции. В случае же победы организатор мог претендовать на верховную власть в стране.

«Когда князь Щербатов, будучи назначен корпусным командиром, предложил мне ехать с ним, то я с одной стороны доволен был, что удалюсь от общества, с другой хотел и показать членам, что я имею в виду пользу общества и что там я могу ближе наблюдать и за Пестелем», – сообщал Трубецкой следователям [Трубецкой 1925, с. 35]. Свидетельству этому вряд ли стоит полностью доверять. Борьба с кровавым честолюбцем Пестелем станет для Трубецкого одной из главных линий самозащиты на следствии. «Удаляться» же от общества князь и вовсе не собирался; события декабря 1825 г. – явное тому подтверждение. Однако и доля истины в этом показании была: Трубецкой сделал ставку на раскол в Южном обществе.

Согласно исследованию М. С. Белоусова, Трубецкой «последовательно стремился установить наблюдение» за Пестелем [Belousov 2018, p. 1558]. По собственным показаниям князя, он «прежде всего желал узнать… отношения Пестеля по 2‐й армии и силу его в ней» [Трубецкой 1925, с. 17].

Первым в поле зрения северного лидера попал командир Украинского пехотного полка, бывший политический противник Пестеля Иван Бурцов. «Я просил Нарышкина полковника в проезде его чрез Киев, чтобы он, увидевшись с полковником Бурцовым, с которым ему нужно было видеться, узнал от него, считает ли он себя в обществе, на какой он ноге с Пестелем, и чтоб он за ним наблюдал, но осторожно, не выставляя себя», – показывал Трубецкой [Трубецкой 1925, с. 17]. Однако установить контакт с Бурцовым Трубецкому не удалось.

После этой неудачи князь решил действовать через БестужеваРюмина. Авторитет Пестеля в глазах Бестужева, согласно Трубецкому, следовало разрушить. Бестужев «хоть… и не доверяет во многом Пестелю, в коем он видит жестокого и властолюбивого человека, но между тем обольщен его умом и убежден, что Пестель судит весьма основательно и понимает вещи в их настоящем виде. Я старался оспаривать принятые Бестужевым мысли Пестеля понемногу, чтоб тем вернее достичь моего намерения», – показывал князь [Трубецкой 1925, с. 35].

Полтавскому подпоручику Трубецкой, судя по его показаниям, поручил «наблюдать» за Пестелем. Получив на следствии вопрос об итогах «наблюдения», Бестужев отвечал, что «намерения» Пестеля были заговорщикам хорошо известны. «Шпионить же за ним не было нужно, и никто бы сего не осмелился мне предложить», – эмоционально возражал он [Бестужев-Рюмин 1950, с. 56, 68].

Трубецкой действительно не предлагал ему «шпионить»; вероятнее всего, и слово «наблюдать» из уст Трубецкого не звучало.

Но князь прекрасно знал, что от Пестеля у Бестужева-Рюмина секретов не было и что с его приездом их личное общение не прекратилось. В 1825 г. Бестужев ездил к Пестелю по крайней мере дважды. Оба раза он вез с собой письма от Трубецкого, «содержание коих состояло в том, что общество Северное всегда готово содействовать Южному» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 56, 68]. М. С. Белоусов справедливо полагает, что Бестужев, согласившись отвозить Пестелю «нейтральные» письма Трубецкого, «невольно» реализовывал его план [Belousov 2018, p. 1558].

Однако «наблюдение за Пестелем» оказалось лишь малой частью замысла Трубецкого. Вместе с Сергеем МуравьевымАпостолом Трубецкой начал разрабатывать большой план революционного похода, в котором должны были быть учтены желания Муравьева, а Пестель не должен был играть серьезной роли. Сергей Муравьев-Апостол уже в начале июля 1825 г. был уверен, что Трубецкой – благодаря агитаторским способностям Бестужева-Рюмина – не только «без колебаний присоединился к Югу, но и пообещал решительно вовлечь весь Север; то, для чего он прямо создан и на что мы можем рассчитывать, раз он это обещает, поскольку он человек, заслуживающий доверия» [ГА РФ. Ф. 48. Оп.1. Д. 470. Л. 4аоб.].

Трубецкой действительно решил действовать вместе с Южным обществом, однако под Южным обществом он понимал исключительно Васильковскую управу. До поры председатель Директории не должен был об этом знать, и, вероятно, именно потому ему – с Бестужевым-Рюминым – отправлялись «нейтральные» письма. Пестель же, хорошо зная и Трубецкого, и уязвимые места своей организации, решил, судя по его действиям, опередить противника.

В конце июля или начале августа 1825 г., до того как войска 3‐го пехотного корпуса отправились в Лещинский лагерь, Бестужев получил от председателя Директории письмо следующего содержания: «Дорогой друг, мне надо повидаться с вами как можно скорее, и особенно перед вашим отъездом в лагеря. Я получил ваше последнее письмо, и его содержание меня очень порадовало» [ГА РФ. Ф. 48. Оп.1. Д. 470. Л. 8].

«Я получил с нарочным письмо от Пестеля, в коем он просит меня прежде лагеря непременно с ним повидаться. Я немедленно поехал в Линцы, и там Пестель мне сказал, что он звал меня затем, чтобы дать нашей управе порученность самым вернейшим образом приготовить 3‐й корпус к восприятию действий на общем смотре в 1826 годе», – показывал Бестужев на следствии.

Пестель обрадовал Бестужева-Рюмина и «хорошими новостями» из обеих столиц. «Мне Пестель сказывал, что он получал письма от Оболенского из Петербурга и от Нарышкина из Москвы. Что они его извещают о хорошем успехе дел наших и уверяют в содействии, коль скоро мы восстанем. О сем поручил мне Пестель уведомить Трубецкого», – показывал Бестужев-Рюмин [Бестужев-Рюмин 1950, с. 112–113, 66–67].

Евгений Оболенский писал Пестелю, по его собственным словам, о том, что искренне желает «соединить общества между собою», что «со времени последних переговоров наших с ним новая жизнь появилась в обществе» и действия Северного общества «успешнее прежнего». Кроме того, Оболенский просил Пестеля «способствовать» соединению обществ «присылкою конституции и проекта его» – очевидно, подразумевая под конституцией «Русскую Правду» [Оболенский 1925, с. 257]. Пестель не мог знать, что при этом Оболенский действовал не от себя лично, он выполнял поручение того же Трубецкого и Никиты Муравьева.

Полковник же Михаил Нарышкин, тоже участник «объединительных совещаний», писал сподвижнику Пестеля, майору Вятского полка Николаю Лореру, что «дела общества идут хорошо в Москве» [Пестель 1927, с. 170].

Тактические разработки Васильковской управы, которые раньше Пестель решительно отвергал, теперь вполне могли осуществиться. У Васильковской управы появлялся шанс организовать военную революцию, причем могло показаться, что восстание это будет поддержано и всем Южным обществом, и Петербургом, и даже Москвой.

Еще раз Пестель и Бестужев-Рюмин встретились в конце октября или начале ноября, после Лещинского лагеря; на этот раз Бестужев приехал по своей инициативе, «дабы уведомить его подробно о всем то[м], что было» в лагере [Бестужев-Рюмин 1950, с. 99].

Со времени предыдущей встречи многое изменилось: прежде всего, к Васильковской управе присоединилось Общество соединенных славян, несколько членов которого огласились стать цареубийцами. Об этом успехе Бестужев рассказал Пестелю в первую очередь. Он говорил, судя по показаниям Пестеля, «о составлении сей партии из 7 человек “соединенных славян”» [Пестель 1927, с. 180]. Кроме того, Бестужев дал Пестелю речь, которую он произнес перед «славянами»: про угнетенный народ, «упавшую» торговлю, «грозное» и «могущественное» тайное общество и необходимость военной революции [Бестужев-Рюмин 1950, с. 117].

Изменилась и ситуация в тайном обществе. Трубецкой и Сергей Муравьев-Апостол, не оглядываясь на Пестеля, разработали конкретный план совместного выступления; срок этого выступления был тот же самый, о котором говорил Пестель, – армейский смотр в мае 1826 г. По словам Сергея Муравьева, «в конце 1825‐го года, когда он (Трубецкой. – О. К.) отъезжал в Петербург, препоручено ему было объявить членам Северного общества решение начинать действие, не пропуская 1826‐й год, и вместе просьбу нашу, чтобы и они по сему решению приняли свои меры» [Муравьев-Апостол 1927, с. 284].

Согласно плану, Северное общество к этому сроку должно было «принять свои меры» в столице. На юге же восстание начинал 3‐й пехотный корпус. Во главе корпуса становился БестужевРюмин, который должен был вести солдат «на Москву, увлекая все встречающиеся войска». «Пришед в Москву, я бы там устроил лагерь, чтоб иметь на всякий случай значительную силу под рукою», – показывал он. Сергей Муравьев-Апостол отправлялся в Петербург, где ему «вверялось» командование гвардией.

Естественно, что Пестеля нельзя было совсем вывести из игры: 2‐я армия была внушительной силой, и от того, на чьей она окажется стороне, успех восстания зависел напрямую. Однако и в качестве лидера революции Пестель Трубецкому был не нужен. Поэтому председателю Директории предоставлялось поднять 2‐ю армию и вести ее на Киев – для того, чтобы «устроить там лагерь» [Бестужев-Рюмин 1950, с. 67; Муравьев-Апостол 1927, с. 284].

Матвей показывал, что его брат «всегда имел мысль отдалить Пестеля от Петербурга в начале действий, чтобы ему не дать исполнить намерение его насчет истребления всей царской фамилии», именно это желание «подало» Сергею мысль «Пестелю дать команду над предполагаемым киевским лагерем» [Муравьев-Апостол 1950, с. 265].

Согласия Пестеля ни васильковские заговорщики, ни Трубецкой даже и не спрашивали – Бестужев-Рюмин сообщил ему этот план «для сведения».

«Сей план был ими сделан и мне сообщен, а не по предварительному совещанию со мною изготовлен. Сему служит доказательством, что они друг другу дали слово не откладывать оного ни под каким видом прежде, нежели я имел сведение о сих намерениях», – показывал Пестель на следствии. И добавлял в другом показании: «Когда Бестужев приезжал ко мне во второй половине 1825 года и мне о сем плане сообщил, тогда говорил он мне, что сей план уже известен к[нязю] Трубецкому и что к[нязь] Трубецкой совершенно на все согласен и все в полной мере одобряет».

И если раньше васильковские заговорщики просили у Пестеля и его сторонников помощи в реализации своих планов, то во второй половине 1825 г., согласно Пестелю, «Васильковская управа и сего более не требовала от нас, считая себя довольно сильною все произвести по 3‐му корпусу без всякого нашего содействия, а нам предоставляла действие по 2 армии, дабы потом занять Киев» [Пестель 1927, с. 169, 171, 166].

«При отъезде Трубецкого из Киева, – показывал БестужевРюмин, – было положено нами тремя, что он предложит Северному обществу по введении Временного правления составить комитет из числа членов для сочинения конституции»; конституция же эта не должна была иметь своим источником отвергаемую «северянами» «Русскую Правду». «Было положено, в случае успеха в действиях, вверить временное правление Северному обществу», – вторил ему Сергей Муравьев [Бестужев-Рюмин 1950, с. 77; Муравьев-Апостол 1927, с. 284].

Таким образом, «действую совместно с Васильковской управой», Трубецкой «смог нивелировать влияние» руководителя Директории. Был разработан план восстания, на основе которого «могли бы объединиться Северное и Южное общества» [Belousov 2018, p. 1559].

Сергей Муравьев-Апостол к моменту переговоров с Трубецким в Киеве вполне осознавал себя харизматическим «вождем», за которым – в момент начала революции – должны были пойти люди. Тактические разработки Пестеля его не устраивали: надо было ждать удобного момента, роль, которую он должен был играть в том случае, если революция начнется по плану Пестеля, была неясна. Трубецкой же предлагал ему командование столичной гвардией, а Бестужеву-Рюмину – должность корпусного командира. Честолюбие обоих васильковских лидеров было удовлетворено.

Битву за Васильковскую управу Пестель, таким образом, проиграл. «Мысли Пестеля» были оспорены, и Бестужев-Рюмин поддался влиянию Трубецкого. После последней встречи с руководителем Директории подпоручик начал действовать, не оглядываясь на него.

Но Трубецкой, значительно превосходивший и Сергея Муравьева, и Бестужева-Рюмина в опытности и в политической аморальности, не был откровенен с ними, а зачастую просто обманывал их.

На следствии князь показывал: «Когда я колебался и сомневался, то я действовал двояко: иногда представляя Сергею Муравьеву-Апостолу и Бестужеву-Рюмину, что в России народ не поймет республики, что нет человека, который бы мог быть главою оной… а иногда соглашаясь с ними, что особенно было в последнее время» [Трубецкой 1925, с. 100–101].

Не протестовал князь и против цареубийственных намерений Васильковской управы. Бестужев-Рюмин показывал на следствии, что «меры, предполагаемые Северной директориею, были: лишить жизни государя, а остальных особ императорской фамилии отправить на корабле в первый заграничный порт» [БестужевРюмин 1950, с. 114].

Пестель в будущей революции ведущей роли играть был не должен. Однако и предположения Никиты Муравьева были забыты: ни о каком избранном для решения конституционных вопросов «Народном вече» речи не шло, Россия становилась республикой.

По собственному признанию князя, «в разговорах с Бестужевым-Рюминым и с Сергеем Муравьевым-Апостолом» он «изъявлял» и согласие на отделение от России» польских провинций, однако на самом «не желал сего отделения, ибо полагал, что сие очень отдалит Россию от Европы и вредно будет для успехов народного просвещения».

«Мне не нравился план действия их (Сергея Муравьева и Бестужева-Рюмина. – О. К.), но я о том не говорил им, и, напротив, оказал согласие действовать по оному, имея в мысли, что он может быть переменен», «при отъезде моем из Киева я обещал и Сергею Муравьеву-Апостолу, и Бестужеву-Рюмину, что я и в Петербурге, и в Москве все устрою по их желанию. Но здесь я никого не убеждал к исполнению требований Южного общества», – резюмировал князь [Трубецкой 1925, с. 96, 100, 101].

Судя по всему, Васильковская управа была важна Трубецкому прежде всего как орудие борьбы против Пестеля. Кроме того, 3‐й пехотный корпус, в котором управа вела активную пропагандистскую работу, мог быть весьма полезен в случае начала революционных действий. Но во главе петербургской гвардии Трубецкой видел не подполковника Муравьева-Апостола, а гораздо более влиятельного и популярного в армии заговорщика – переехавшего в 1825 г. в Москву генерала Михаила Орлова, уже не командовавшего дивизией. Не только Трубецкому, но и другим деятелям тайных обществ генерал казался подходящей кандидатурой на эту роль [Поджио 1969, с. 172; Лихарев 1969, с. 95].

В декабре, накануне Сенатской площади, князь пригласил Орлова приехать из Москвы в Петербург и возглавить столичное восстание. Следовательно, движение на Москву в качестве серьезного элемента плана Трубецкой не рассматривал.

Подпоручик Бестужев-Рюмин, конечно же, вовсе не мыслился Трубецким в качестве руководителя идущих с юга революционных войск. Основные надежды он возлагал на 4‐й корпус, возглавляемый генералом Щербатовым, в котором он служил сам.