В ноябре 1825 г. Трубецкой оказался в столице. Оказался случайно, приехав в краткосрочный отпуск. Причина этого отпуска была частной, семейной. Брат его жены, корнет лейб-гвардии Конного полка, юный граф Владимир Лаваль, проигравшись в карты, покончил жизнь самоубийством [РГВИА. Ф. 35. Оп. 3/244, св. 144. Д. 1662; Муравьев-Апостол 1922, с. 85]. Трагедия случилась еще весной 1825 г., однако выехать в столицу князь смог только в конце осени. Собственно, целью поездки в столицу было свидание с убитыми горем родителями жены.

Не собираясь надолго оставаться в столице, князь тем не менее перед отъездом договорился с Сергеем Муравьевым о постоянном обмене сведениями, просил писать ему во «всякую почту непременно» [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 470. Л. 9]. Переписка между двумя заговорщиками велась вплоть до 13 декабря 1825 г. Но на юг Трубецкой не вернулся: он услышал о смерти Александра I – и решился дождаться развязки событий.

Развязка последовала скоро: согласившись руководить восстанием, но не выйдя 14 декабря «на площадь», князь был арестован в ночь на 15 декабря в доме родственника, австрийского посла в России Людвига Лебцельтерна.

На одном из первых допросов Трубецкой утверждал, что незадолго до событий на Сенатской площади предупреждал Рылеева, «что это все (т. е. предполагаемое восстание. – О. К.) пустое дело, из которого не выйдет никакого толку, кроме погибели».

Противопоставляя не подготовленному к действиям Северному обществу решительных «южан», Трубецкой, по его собственным словам, просил отпустить его назад в 4‐й корпус, ибо «там если быть чему‐нибудь, то будет» [Трубецкой 1825, с. 19].

Давая это показание, Трубецкой пытался убедить следствие, что не желал начальствовать над петербургскими заговорщиками. Слова о 4‐м корпусе «были мною произнесены единственно с намерением отделаться от бывшего мне тягостным участия под каким‐нибудь благовидным предлогом. – Надежды предпринять что‐либо в 4‐м корпусе я иметь не мог, потому что в оном общество не распространено» – так Трубецкой конкретизировал первоначальное показание [Трубецкой 1825, с. 58].

Следователи, видимо, удовлетворились этими разъяснениями, и о 4‐м корпусе Трубецкого некоторое время не спрашивали. Однако уже в конце следствия показания на эту тему дал Рылеев. По словам поэта, князь, вернувшись из Киева, рассказывал ему и Оболенскому, «что дела Южного общества в самом хорошем положении, что корпуса князя Щербатова и генерала Рота совершенно готовы» [Рылеев 1925, с. 179].

Трубецкой отчаянно опровергал показания Рылеева: «Корпуса князя Щербатова я не называл, и если Рылеев и к[нязь] Оболенский приняли, что я в числе готовых корпусов для исполнения намерения Южного общества полагал и 4‐й пехотный, то они ошиблись; а мне сказать это было бы непростительным хвастовством, которое не могло бы мне удаться, ибо если бы они спросили у меня, кто члены в 4‐м корпусе, то таковой вопрос оказал бы, что я солгал» [Трубецкой 1825, с. 94].

Формально Трубецкой был прав. За все время пребывания на юге он не принял в общество ни одного нового члена. К концу 1825 г. в войсках 4‐го корпуса служили всего четверо причастных к заговору офицеров: подполковники Алексей Капнист, Александр Миклашевский и Иван Хотяинцев, а также юнкер Федор Скарятин. Все они попали в тайное общество помимо Трубецкого; после подавления восстания никто из них не понес серьезного наказания. Однако на очной ставке с Рылеевым 6 мая 1826 г. князь признал справедливость показаний поэта [Трубецкой 1925, с. 103–105].

Вся история с рассказами Трубецкого о 4‐м корпусе загадочна лишь на первый взгляд. Объяснение ей можно найти в следственном деле Николая Лорера. Хорошо ориентировавшийся в делах тайного общества Лорер показывал: «Тайное общество имело всегда в виду и поставляло главной целью обращать и принимать в члены… людей значащих, как‐то: полковых командиров и генералов, и потому поручено было князю Трубецкому или он сам обещался узнать образ мыслей князя Щербатова и тогда принять его в общество» [Лорер 1969, с. 47].

«Кажется, что главная роль Трубецкого заключалась в соответствующем воздействии на высшее командование корпуса. При благоприятном стечении событий в его руках могли оказаться все войска корпуса. Это обстоятельство, можно предполагать, заставляло держаться его возможно осторожнее», – считает Н. Ф. Лавров, биограф Трубецкого [Лавров 1926, с. 189].