В том, что до конца 1825 г. тайное общество не было раскрыто, важная заслуга принадлежит князю Сергею Трубецкому.
Согласно легенде, Трубецкой – тот, кто «в назначенный час» не вышел на площадь, в решающий момент испугался, изменил, предал своих товарищей. Но деятельность князя вовсе не замыкалась в том, что в советской историографии было принято называть «движением декабристов» – и уж тем более не ограничивалась «площадью».
Биография Трубецкого – это биография опытного военного, умевшего исполнять сложные и ответственные поручения, а потому ценимого и любимого начальством. Кроме того, это биография отважного заговорщика.
Представитель знатного княжеского рода, он поступил на службу в 1808 г. В составе Семеновского полка участвовал в Отечественной войне и Заграничных походах, был награжден орденом Анны 4 ст., орденом Владимира 4 ст. с бантом, прусским орденом Пурлемерит («За достоинство») и Железным крестом. В «битве народов» был ранен, по итогам кампании получил чин поручика. Послевоенная карьера князя Трубецкого выглядит вполне успешной. Служил он в привилегированных гвардейских полках – Семеновском и Преображенском. В 1816 г. он стал основателем и одним из руководителей Союза спасения, потом был «председателем» и «блюстителем» Коренного совета Союза благоденствия.
В мае 1819 г. Трубецкой, тогда капитан лейб-гвардии Семеновского полка, стал старшим адъютантом Главного штаба русской армии, подчиненным дежурного генерала Закревского.
Не прослужив в этой должности и двух недель, Трубецкой, согласно его показаниям, «был уволен в отпуск за границу и выехал в июне месяце; возвратился же из-за границы в С. Петербург в сентябре месяце 1821‐го года». «За границей я жил только в Париже» – дополнял он свои показания [Трубецкой 1925, с. 73]. Но, согласно документам, перед Парижем он посетил Англию, где должен был выполнить ответственное дипломатическое поручение – сопроводить в Россию персидского посла. Посол, однако, в Россию не поехал – и Трубецкому разрешили выехать в Париж [Киянская 2015, с. 244–251].
Во французской столице он жил, по его словам, «мирно», «занимался слушанием курсов естественных наук, физики, химии, механики… иногда ходил слушать известнейших профессоров по другим частям; ходил на некоторые лекции в Политехническое училище» [Трубецкой 1987, с. 66; Трубецкой 1925, с. 73]. В Париже князь женился: его избранницей стала графиня Екатерина Лаваль, дочь богатого французского эмигранта и крупного чиновника сразу двух российских министерств: иностранных дел и просвещения.
Пока Трубецкой был за границей, в России произошла Семеновская история. Однако правительственные репрессии князя не коснулись. Он тоже был переведен – но переведен в гвардейский Преображенский полк, считавшийся по старшинству наравне с Семеновским. Вернувшись в сентябре 1821 г. в Россию, Трубецкой продолжил службу в столице – в должности старшего адъютанта Главного штаба. Через несколько месяцев после возвращения он получил чин полковника.
Должность старшего адъютанта была в 1820‐х годах ответственной и почетной. Количество их колебалось от четырех до семи человек. Старшие адъютанты избирались «из отличнейших штаб- и обер-офицеров армии». Они обязаны были «развозить важнейшие приказания», их посылали «осматривать войска, караулы, госпитали», «наблюдать везде за благоустройством и порядком» – и доносить о найденных беспорядках как командирам соответствующих подразделений, так и дежурному генералу [Полное собрание 1830, т. 32, с. 60].
Лично Трубецкой курировал, в частности, переписку «по замечаниям на донесениях военных генерал-губернаторов о происшествиях и на рапортах о проезжающих» [РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 834. Л. 1]. В 1822 г. князю поручили проверку финансовой деятельности фельдъегерского корпуса – с которой он блестяще справился [РГВИА. Ф. 36. Оп. 1. Д. 1373].
Пока Трубецкой инспектировал фельдъегерский корпус, в Главном штабе произошли большие перемены: своих постов лишились и начальник Главного штаба Волконский, и Закревский. Место Волконского занял ставленник «урода» Аракчеева генераллейтенант Иван Дибич. А новым дежурным генералом стал генерал-майор Алексей Потапов.
Как показало время, Трубецкой прекрасно ужился и с Дибичем, и с Потаповым. В декабре 1823 г., «по засвидетельствовании начальства об отличной службе и трудах», он был награжден орденом Св. Анны 2‐й степени [РГВИА. Ф. 36. Оп. 1. Д. 1397. Л. 37–39].
В 1824 г. Трубецкой был одним из «восстановителей» столичной тайной организации, участником «объединительных совещаний».
Весной 1824 г., в разгар этих совещаний, в столицу из Киева приехал граф Олизар. Узнав о его приезде, начальник штаба 1‐й армии генерал Толь извещал Дибича: «Легко быть может, что цель поездок графа Олизара есть та, чтоб посредством тайных связей или членов своих, в различных управлениях в С[анкт-] Петербурге находиться могущих, выведать о последствиях поездки генерала Эртеля и стараться отвращать меры, которые против сего принимаемы будут». Следить за Олизаром следовало, прежде всего, для выявления круга его общения – как в Киеве, так и в Петербурге [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 183. Л. 9–9об.; Ф. 36. Оп. 3/847, св. 4. Д. 12. Л. 2]. Слежку эту по просьбе генерала Толя организовали Дибич и Потапов – а непосредственно курировал столичный обер-полицмейстер генерал-лейтенант Иван Гладков [РГВИА. Ф. 36. Оп. 3/847, св. 4. Д. 12. Л. 2].
Толь оказался предусмотрителен: Олизар действительно рассказал о приезде Эртеля своим столичным знакомым. В столице он пробыл около месяца, после чего был выслан обратно в Киев без объяснения причин.
У жившего тогда в Петербурге Матвея Муравьева-Апостола известие о деятельности Эртеля вызвало настоящую истерику. Именно с приездом Эртеля и опасностью, якобы грозившей младшему брату, был связан разработанный им в Петербурге цареубийственный план.
Вскоре вопрос о немедленном цареубийстве был снят с повестки дня. Однако спустя несколько месяцев, в октябре 1824 г., Матвей опять предупреждал Пестеля и других, чтобы они «были осторожны, что в Киеве живет генерал Эртель нарочито, чтоб узнавать о существующем тайном обществе, кое уже подозреваемо правительством» [Муравьев-Апостол 1950, с. 214].
Трубецкой, который по должности занимался «перепискою… на рапортах о проезжающих», несомненно, знал о том, что Олизар в Петербурге, что за ним установлена слежка и что слежка эта связана с Эртелем. В его показаниях содержится любопытное свидетельство о встрече с поляком: «Г[осподин] Олизар приезжал сюда, кажется, в 1823 году; я встретился с ним, и меня познакомили и сказали, что он очень влюблен в одну из дочерей генерала Раевского, который не соглашается отдать ее за него <…> Он мне сделал визит. Между тем, осведомился я также, что он здесь в подозрении, потому что слишком вольно говорит, я дал ему о сем сведение, прося, чтобы меня ему не называли, но посоветовали бы ему быть осторожным. Тем сношения мои с ним и ограничились» [Корнилович 1969, с. 332–333].
Примечательна дата встречи, которую называет Трубецкой – по его словам, Олизар приезжал, «кажется, в 1823 году». Конечно, в данном случае князь откровенно водил следствие за нос: Олизар приехал в разгар «объединительных совещаний», последствием этого приезда был «цареубийственный» план Матвея Муравьева, поддержанный Пестелем. Участник всех этих событий, Трубецкой не мог просто так «забыть» год приезда опасного поляка. Можно утверждать, что, давая показания, Трубецкой не желал, чтобы в сознании следователей встреча с Олизаром как‐то увязалась с фактами его служебной биографии.
Вскоре после отъезда Олизара князь получил новую должность. Трубецкой, полковник Преображенского полка и старший адъютант Главного штаба, в декабре 1824 г. был назначен дежурным штаб-офицером 4‐го пехотного корпуса со штабом в Киеве. «В исходе» того же года он, взяв с собой жену, поехал в Киев и вскоре приступил к своим обязанностям [Трубецкой 1925, с. 4, 9].
Место дежурного штаб-офицера в 4‐м корпусе Трубецкому предложил вновь назначенный командир этого корпуса, генерал князь Алексей Щербатов, с которым полковник познакомился и подружился в Париже. Впоследствии, уже после 14 декабря, Щербатов объяснял армейским властям, что взял Трубецкого к себе потому, что он пользовался уважением «своих начальников и даже самого покойного государя императора, изъявленным его величеством при определении его дежурным штаб-офицером» [Щербатов 2006, с. 196].
Принимая должность в штабе Щербатова, Трубецкой не мог не понимать: эта авантюрная поездка вполне могла обернуться для него катастрофой. Но деятельность Эртеля угрожала не только Сергею Муравьеву, его давнему, близкому другу и однополчанину. И не только его брату Матвею, всю войну прошедшему бок о бок с Трубецким. Она несла в себе смертельную угрозу тайному обществу. Служба в Киеве давала князю шанс спасти заговор.
Естественно, что в Киеве Трубецкой поначалу вел себя предельно осторожно. Узнав о его скором приезде, Сергей Муравьев был весьма обрадован предстоящей встрече. Анонсируя приезд Трубецкого, Муравьев писал в феврале 1825 г. полковнику Тизенгаузену: «Я уверен, что он вам понравится своим характером и мыслями» [Тизенгаузен 1954, с. 246].
Однако, как свидетельствует частная переписка, Трубецкой поначалу не оправдал ожиданий южных заговорщиков. В письме к Матвею Сергей сетовал, что князем по приезде овладела «петербургскую бесстрастность и осторожность»; опасаясь Эртеля, до марта Трубецкой не принимал у себя бывших семеновцев [Порох 1954, с. 148; ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 470. Л. 3]. А Федор Вадковский советовал одному из вновь вступивших в общество офицеров «не открываться Трубецкому, который своим равнодушием может вредно повлиять на его пылкое молодое сердце» [Вадковский 1954, с. 198].
Непосредственным начальником Трубецкого был начальник корпусного штаба, генерал-майор Афанасий Красовский. Красовский много воевал, был награжден и ранен. Получив в 1819 г. «для излечения от ран» позволение состоять по армии, генерал, несмотря на неоднократные предложения, долго отказывался вернуться в действительную службу. В армии знали: он устал, дают себя знать старые раны и «нервическая горячка», и он только ждет случая, чтобы покинуть службу [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 10/291, св. 64(277). Д. 382, ч. 1. Л. 8–10; Оп. 9/292, св. 4(181). Д. 95. Л. 474–475; 482–486; Оп. 9/292, св. 5(182). Д. 159. Л. 95–96].
В мае 1823 г. он наконец согласился вернуться в службу и был назначен начальником штаба 4‐го корпуса – но вскоре снова стал проситься в отставку. В 1824 г. военные власти решали вопрос, в какой форме Красовскому следует дать возможность заниматься собственным здоровьем. Император, ценивший генерала, «высочайше повелеть соизволил… вместо увольнения генерал-майора Красовского вовсе от службы отпустить его в отпуск до излечения ран с произвождением жалованья» [РГВИА. Ф. 395. Оп. 76, 2 отд., 1 ст. Д. 406. Л. 13]. Конкретизируя высочайшее распоряжение, Дибич сообщил начальнику штаба, что он может ехать в столицу «для совета с медиками для лечения своей болезни» [РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 17117. Л. 1].
Санкционируя назначение Трубецкого на должность дежурного штаб-офицера, Дибич понимал, конечно, что должность эта временная для старшего адъютанта. Красовский служить не хотел, и в случае его отсутствия полковник Трубецкой должен будет – по должности дежурного штаб-офицера – исполнять его обязанности. Так и произошло: уехав в июне 1825 г. из Киева, Красовский спокойно передал дела Трубецкому [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 749. Л. 510, 596, 627 и др.; Ф. 16231. Оп. 1. Д. 749. Л. 667об.].
Таким образом, есть все основания полагать, что – не случись восстания 14 декабря – Трубецкого ожидало скорое повышение по службе и, возможно, генерал-майорский чин.
Обязанности же и полномочия Трубецкого по должности дежурного штаб-офицера смыкались с обязанностями и полномочиями Эртеля – с той разницей, что действовать Трубецкой должен был в рамках корпуса, а не всей армии. Он должен был инспектировать входившие в корпус воинские подразделения, наблюдать, «за охранением благоустройства и истреблением бродяжничества, непозволительных сходбищ, игр, распутства и малейшего ропота против начальства». Как и генерал-полицмейстер, дежурный штаб-офицер мог – в пределах корпуса – «за упущение должности» арестовывать обер-офицеров, а нижних чинов «за малые преступления» наказывать без суда. Правда, арестовывать штаб-офицеров он права не имел [Полное собрание 1830, с. 53, 59].
В начале 1825 г. в руках Трубецкого сконцентрировалась немалая власть – и штабная, и полицейская. Принимая назначение в Киев, Трубецкой не потерял и должности старшего адъютанта Главного штаба – а потому был практически независим от киевских властей. И мог сообщать обо всем напрямую в Петербург, Дибичу и Потапову.
В начале деятельности в Киеве Эртель сетовал, что ни среди киевских полицейских, ни в 4‐м корпусе нет «надежного чиновника», который мог помочь ему проводить следствие [РГВИА. Ф. 395. Оп.7 7/361–363, 2 отд. Д. 178. Л. 3]. В 1825 г. такой «чиновник» нашелся – и им оказался князь Трубецкой. Как видно, например, из дел по кормчеству, Трубецкой активно помогал генералу в расследовании.
Правда, полицейская деятельность Трубецкого по крайней мере один раз чуть не была сорвана. После высылки из Петербурга в Киеве появился Олизар. Доверчивый и пылкий граф, так и не справившийся со своими душевными переживаниями, принялся с благодарностью рассказывать о Трубецком, предупредившем его о петербургской слежке. «В бытность мою в Киеве я узнал от Бестужева (Бестужева-Рюмина. – О. К.), что Олизар хвалился мной, что я ему оказал услугу и что сие доведено было до сведения общества в Варшаве (Польского патриотического общества. – О. К.)». И «на поступке сем основались, чтоб удостоверить членов Польского общества, что члены русского помогают полякам». Именно поэтому Трубецкой счел невозможным возобновить в Киеве петербургское знакомство с Олизаром [Корнилович 1969, с. 333]. Тут стоит, однако, отметить, что информация, привезенная из столицы Олизаром, из круга заговорщиков, по-видимому, все же не вышла. Разделивший с Эртелем полицейские труды, дежурный штаб-офицер остался вне подозрений.
В одном из своих «оправдательных» рапортов, написанных в конце декабря 1825 г., корпусный командир Щербатов утверждал: «Все сведения, полученные мною как от начальника корпусного штаба генерал-майора Красовского… так и от здешнего губернатора Ковалева, удостоверили меня, что как в войске, так и в городе не замечено никаких собраний ни разговоров, сумнению подлежащих» [Щербатов 2006, с. 196].
6 апреля 1825 г. 58‐летний Эртель умер. Смерть его была загадочной: еще с февраля генерал «начал страдать постоянною болезнию в Киеве». 24 марта, чувствуя лихорадку, он тем не менее отправился на Пасху в Могилев, в штаб 1‐й армии. В штаб он прибыл 4 апреля, «в совершенно безнадежном состоянии», и спустя два дня скончался [РГВИА. Ф. 395. Оп. 80, 2 отд., 1825 г. Д. 330. Л. 1–1об.]. Смерть Эртеля была на руку Трубецкому.
Следственные дела, которые Эртель не успел довести до конца, после его кончины перешли в руки дежурного штаб-офицера 4‐го корпуса. Так, с июня 1825 г. Трубецкой фактически руководил разбирательством по кормчеству, давал предписания соответствующей военно-судной комиссии, получал из нее копии допросов арестованных и т. п. [РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 749]. Расследование же о «неблагонадежных» картежниках, поляках и масонах во 2‐й половине 1825 г. вообще остановилось.
Заговорщики после смерти Эртеля могли действовать, никого не опасаясь. Сергей Муравьев-Апостол, узнав об отъезде Эртеля из Киева, вздохнул с облегчением и писал Матвею, что отныне он сможет «свободно перемещаться» и надеется «видеть время от времени Трубецкого и его жену» [ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 470. Л. 3–3об.].
Сам Трубецкой тоже быстро забыл «бесстрастность и осторожность».
Бестужев-Рюмин мгновенно сблизился с Трубецким; этому способствовало давнее – еще с детских лет – знакомство. «Отец мой был хорошо знаком с отцом Бестужева, которого и я знал, сын оказывал мне большую привязанность, я его полюбил», – показывал князь на следствии [Трубецкой 1925, с. 35]. Трубецкой, как и Бестужев-Рюмин, был уроженцем Нижегородской губернии, его отец был губернским предводителем дворянства – и, конечно, был знаком с горбатовским городничим.
Бестужев искренне обрадовался новому другу и его супруге. «Трубецкие приняли меня восхитительно», – писал он Матвею Муравьеву-Апостолу в июле 1825 г. Сергея же Муравьева он, уезжая из Киева, просил писать ему письма на адрес князя. И даже полковой командир Тизенгаузен знал, что подпоручика в Киеве следует искать у Трубецкого [ГА РФ. Ф. 48. Оп.1. Д. 470. Л. 7об., 7; Тизенгаузен 1954, с. 272]. И Бестужев, и братья МуравьевыАпостолы были рады, что им удалось вылечить князя от столичной «апатии».
Михаил Орлов показывал на следствии, что «у Трубецкого вскоре поселились почти без выходу Сергей и Матвей Муравьевы с Бестужевым» [Орлов 2001, с. 173]. Его показания подтверждал и сам Трубецкой: «9‐я дивизия начала ходить в караул в Киев, я стал часто видеться с Муравьевым и Бестужевым», «Муравьев и Бестужев, приезжая в Киев, останавливались у меня» [Трубецкой 1925, с. 35].
Командир Киевского драгунского полка подполковник Максим Гротенгельм показывал, что, зайдя однажды к Трубецкому, он застал в его квартире не только Сергея Муравьева-Апостола, но и других видных деятелей Васильковской управы: полковников Швейковского и Тизенгаузена. При этом Муравьев открыто рассуждал о том, «какое правление лучшее, и что конституциональное есть по нынешним временам превосходнейшее, замечая притом, что все вообще состояния в России теперешним положением своим недовольны» [Муравьев-Апостол 1927, с. 238].
Трубецкой знакомил Муравьева и Бестужева-Рюмина со своими сослуживцами, которые, не будучи заговорщиками, тоже были «недовольны» положением дел в России. Одним из новых знакомых Сергея Муравьева оказался Павел Ренненкампф, обер-квартирмейстер 4‐го пехотного корпуса, перешедший на службу к Щербатову одновременно с Трубецким. Ренненкампф долго служил на Востоке, и, познакомившись, они с Сергеем Муравьевым «большею частию» разговаривали «о Грузии, Персии, и вообще об отношении России с Азиею». Его «наблюдения» показались Муравьеву-Апостолу «столько любопытными, сколько суждения его основательными, так что во время отъезда князя Трубецкого в Петербург полковник Ренненкампф приглашал его, Муравьева, если он вздумает приехать в Киев во время отсутствия князя Трубецкого, то чтобы заехал прямо к нему» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 196, ч. 2. Л. 262–262об.].
Однако ясно, что беседовали они не только о Востоке: перед самым восстанием Черниговского полка Сергей Муравьев-Апостол приедет к Ренненкампфу, а потом, уже в ходе восстания, будет безуспешно пытаться связаться с ним.
Между женой князя, Екатериной Трубецкой, и Сергеем Муравьевым-Апостолом установились доверительные отношения; это следует из сохранившихся фрагментов их переписки. Многознающая княгиня хорошо понимала, каких взглядов придерживается Муравьев: она описывала подполковнику образ мыслей людей, с которыми общалась. Так, она встречалась с семьей Якова Скарятина, участника убийства Павла I, богатого помещика, чья жена была родной стестрой корпусного командира генерала Щербатова. И по итогам встречи писала, что Скарятины – люди «большого благородства и теплого отношения в проявлении чувств». «И они производят на меня впечатление людей гораздо более передовых взглядов, чем я предполагала», – добавляла княгиня. Взгляды же других знакомых, с которыми ей довелось общаться, казались княгине «довольно ошибочными» [ГА РФ. Ф. 48. Оп.1. Д. 470. Л. 8об., 9].
Впрочем, согласно воспоминаниям ее сестры, Зинаиды Лебцельтерн, княгиня опасалась слишком громких политических разговоров в киевской квартире мужа. Во время одного из таких разговоров княгиня отозвала в сторону Муравьева-Апостола и сказала ему: «Ради бога, подумайте, что вы делаете, вы и нас всех погубите, и свои головы положите на эшафот». На это руководитель Васильковской управы, согласно мемуаристке, ответил: «Неужели вы думаете, княгиня, что мы не делаем все, что нужно, чтобы обеспечить успех наших замыслов? К тому же речь идет о совершенно неопределенном времени, не бойтесь же» [Лебцельтерн 1975, с. 184].