Имя генерала Эртеля, до назначения в армию – московского и петербургского обер-полицеймейстера, наводило на современников ужас. Согласно Вигелю, «сама природа» создала Эртеля «начальником полиции: он был весь составлен из капральской точности и полицейских хитростей. Когда, бывало, попадешь на Эртеля, то трудно от него отвязаться… Все знали… что он часто делал тайные донесения о состоянии умов… всякий мог опасаться сделаться предметом обвинения неотразимого, часто ложного, всегда незаконного» [Вигель 2003а, с. 158]. И даже те немногие современники, которые приветствовали полицейскую деятельность генерала, видя в ней точное исполнение «воли монарха» и собственных служебных обязанностей, признавали: Эртель любил действовать тайно, «невидимо» и жестоко. По свидетельству Вигеля, в Москве у него была целая шпионская сеть, состоящая из «знатных и почтенных московских дам», получавших за свою работу крупные суммы [Второв 1891, с. 11].

Ничего особо значимого в Москве Эртель не обнаружил: его деятельность была скорее показной, чем реальной. Но сами методы его полицейской работы внушали современникам «ужас невидимой гибели». И тот же «ужас» сопровождал его появление в 1822 г. в 1‐й армии.

Согласно инструкции, подписанной главнокомандующим Сакеном, Эртель как армейский генерал-полицмейстер был обязан «пещтись о благоустройстве и порядке, чтоб предписанное законами во всех войсках, всеми и каждым исполняемо было свято и ненарушимо», а также за сохранением «тишины и спокойствия» между военнослужащими. Полномочия его были большими: генерал-полицмейстер имел право арестовывать оберофицеров, «а в присутствии корпусных и дивизионных командиров» – и штаб-офицеров, «кроме полковников и командиров полков». Нижних чинов он мог не просто арестовать, но – «за малые преступления» – наказать «палками, розгами и арестом» «без суда» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 9/292, св. 5/182. 1822 г. Д. 134. 4 л.]

Конечно, не все дела, которые вел Эртель, сегодня можно проанализировать. Однако некоторые выводы о его деятельности в армии все же сделать можно. Занимался он, в частности, поисками разного рода смутьянов, нарушавших армейскую субординацию и склонных к вольномыслию. Так, в фондах РГВИА сохранилось дело «Об открытии сочинителя пасквильных стихов по случаю данного бала генерал-лейтенанту Роту при назначении его корпусным командиром» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 139; Дело 1882].

Как уже говорилось выше, Рот был утвержден в должности командира 3‐го пехотного корпуса в 1823 г. Офицеры входившей в состав корпуса 3‐й гусарской дивизии по этому случаю организовали бал в Бердичеве. Правда, всеобщую радость омрачили стихи, распространившиеся среди гостей:

О существовании этих стихов сам генерал Рот не подозревал, однако император получил сведения о них практически сразу же после бала. И уже в январе 1824 г. Дибич, начальник Главного штаба, просил главнокомандующего Сакена поручить «военному генерал-полицмейстеру стараться всевозможными способам узнать секретным образом, кто был сочинителем сих стихов» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 139. Л. 2, 1–1об.].

Эртель поручил расследование «жандармского полка поручику Полонскому», который ничего не смог найти. Результат Полонского Эртеля не удовлетворил, он провел другое расследование, и подозрение пало на «переведенного из Мариупольского в Сумский гусарский полк поручика Полозова» [РГВИА. Ф.14414. Оп. 1. Д. 139. Л. 4об., 8]. Однако беседы с Полозовым ничего не дали: командир Сумского полка полковник Карпов сообщал начальству, что «офицер сей характера тихого, скромного, весьма послушного, поведения трезвого, с основательным умом и хорошими сведеньями, читал много и хорошо знает русскую литературу», а о службе «и обязанностях подчиненного к начальству судит весьма здраво и обстоятельно» – и потому «неимоверно, чтоб он позволил себе сделать безрассудный поступок, приличный только одному развратному человеку» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 139. Л. 9об.]. Автора стихов не нашли.

Но главное внимание Эртель обратил вовсе не на поиски сочинителя «пасквиля» на Рота. Прежде всего его интересовал Киев, корпусная квартира 4‐го пехотного корпуса. Время, когда корпусный командир, генерал от кавалерии Николай Раевский-старший, геройствуя на полях сражений, вдохновлял поэтов, давно прошло. В Киеве генералу решительно было нечем заняться.

О том, как проводил время корпусный командир, читаем, например, в воспоминаниях Вигеля: «Лет двенадцать не было уже в Киеве военного или генерал-губернатора. Первенствующею в нем особою находился тогда корпусный командир, Николай Николаевич Раевский, прославившийся в войну 1812 года. Тут прославился он только тем, что всех насильно магнетизировал и сжег обширный, в старинном вкусе, Елисаветою Петровной построенный, деревянный дворец, в коем помещались прежде наместники» [Вигель 2003b, с. 1040]. А польский помещик Кржишковский сообщал в доносе на генерала: «Публика занялась в тишине соблазнительным магнетизмом и около года была совершенно заблуждена или не смела не верить ясновидящим и прочая», поскольку «занимается магнетизмом заслуженный и первый человек в городе» [РГВИА. Ф. 35. Оп. 5/246, св. 313. Д. 1841а. Л. 8.].

Раевский мало интересовался службой. Но еще меньше служебными обязанностями интересовались киевские гражданские власти: губернатор Иван Ковалев и обер-полицмейстер Федор Дуров. В губернаторской канцелярии процветало неконтролируемое взяточничество. В 1827 г. было обнаружено, например, что секретарь Ковалева Павел Жандр, действуя в основном с помощью «откатов», в несколько лет присвоил себе денег на общую сумму 41 150 руб. [Киянская 2008, с. 82–94]. При этом, конечно, и сам губернатор Ковалев в убытке не оставался.

Преступность в городе была очень высокой. Одним из самых распространенных преступлений было кормчество – незаконная торговля спиртными напитками, прежде всего водкой. Монополия на производство таких напитков в начале XIX в. принадлежала государству, частные лица покупали или, как тогда говорили, откупали у государства право на эту торговлю. Система откупов порождала желание торговать водкой, не платя за это денег государству. Кормчество вызывало к жизни целые преступные сообщества, занимающиеся незаконным производством водки, ее оптовой закупкой, ввозом в город и последующей розничной перепродажей. В 1824 г. управляющий киевскими питейными сборами Павел Баранцов доносил начальству: «Жители киевские… увеличивают шайки свои многолюдием и, запасаясь всякого рода орудиями, как то пиками, саблями, пушечными ядрами, топорами, косами и дрючьями, повседневно ввозят в город корчемного вина (имеется в виду «хлебное вино» – разновидность водки. – О. К.) целыми транспортами». Выяснилось к тому же, что в этих «шайках» участвуют и солдаты – играя роль своеобразной охраны корчемников [РГВИА. Ф. 395. Оп. 77/361–363, 2 отд. Д. 178. Л. 4, 6–7].

Баранцов «входил неоднократно с просьбами к разным лицам» «о всех таковых обидах, откупом терпимых… и просил законной защиты», но все просьбы, по его словам, «остались поныне без удовлетворения». Из чего управляющий сделал закономерный вывод, что «полиция очевидно дает повод и послабление к дальнейшему кормчеству» [РГВИА. Ф. 395. Оп. 77/361–363, 2 отд. Д. 178. Л. 4–4об.].

Не лучше выглядела и обстановка, так сказать, общественнополитическая. В 1820‐х годах в Киеве обреталось множество всяких подозрительных для властей личностей. Особая их концентрация наблюдалась на январских контрактовых ярмарках. На ярмарки приглашались все желающие, съезжались окрестные помещики. В ходе «контрактов» шла активная игра в запрещенные законом азартные игры, возлияния часто бывали неумеренными, помещики и офицеры ссорились и дуэлировали, иногда дело доходило и до банальных драк.

Так, известна история января 1821 г., когда предшественник Пестеля в должности командира Вятского пехотного полка, полковник Павел Кромин, проезжая во время «контрактов» через Киев, имел «историю» с отставным титулярным советником Щитковым, заядлым игроком в карты. Кромин взял в долг у Щиткова 750 рублей, потом не захотел их отдавать – и в результате произошла драка. В ходе драки Щитков первый «ударил его, Кромина», а полковник «ухватив Щиткова за грудь» бил его «кулаком по носу, так что от ударов показалась кровь». «История» эта стала известна военному начальству отнюдь не потому, что ею заинтересовалась местная полиция. Прежде чем о драке Кромина и Щиткова узнали Раевский, Ковалев и полицмейстер Дуров, о ней «партикулярно» стало известно императору Александру I. Расследование было начато только после прямого императорского распоряжения [РГВИА. Ф. 395. Оп. 73, 2 отд., 1821 г. Д. 1273].

С 1823 г. за картежниками была установлена слежка, ни к чему, однако, не приведшая. Полицмейстер Дуров, сам любивший поиграть в азартные игры, рапортовал по начальству, что помещики «приезжали сюда по своим делам домашних расчетов в контрактовое время» и играли в карты «вечерами в своих квартирах, к коим временами съезжались знакомцы и также занимались в разные игры (так в тексте. – О. К.), но значительной или весьма азартной игры, а также историй вздорных чрез оную не случалось во все время» [ДАКО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 4634. Л. 5].

Кроме того, в Киеве, согласно поступавшим в столицу доносам, активно действовали масоны, не закончившие свои собрания после императорского указа о запрещении масонских лож и тайных обществ. Доносили о том, что «якобы существовавшая в Киеве масонская ложа не уничтожена, но переехала только из города в предместье Куреневку» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1. Д. 167. Л. 1; Ф. 36. Оп. 3/847, св. 25. Д. 12. Л. 1].

Но местная администрация масонов не обнаружила. «С того времени, как последовало предписание о закрытии существовавшей здесь ложи, она тогда же прекратилась и могущие быть общества уничтожились, особенных же тайных сборищ по предмету сему здесь в городе и в отдаленностях окрестных, принадлежащих к городу по его пространству, никаких совершенно не имеется», – доносил Дуров Ковалеву [ДАКО. Ф. 2. Оп. 145. Д. 320. Л. 5].

Особенную тревогу высших должностных лиц империи вызывали жившие в Киеве и его окрестностях поляки: их считали априорно виновными в антироссийских настроениях. Ковалеву и Дурову было поручено следить и за ними. Однако и эта слежка ни к чему не привела. «Суждений вольных я не заметил, кои были предметом моего наблюдения», – рапортовал Дуров начальнику [ДАКО. Оп. 3. Д. 4634. Л. 5.]. Польские помещики «ведут себя скромно и осторожно, стараются даже показывать вид особенной к правительству преданности», – докладывал Ковалев императору [ДАКО. Ф. 2. Оп. 147. Д. 12. Л. 1об., 2].

Сам Эртель в автобиографической записке сообщал, что был послан в Киев «1‐е) для следствия о корчемниках, убивших трех и ранивших шесть человек; 2‐е) для открытия масонской ложи с членами; 3‐е) для отыскания азартных игроков» [РО ИРЛИ. Ф. 617. Д. 1. Л. 6.]. Кроме того, Эртель хотел выяснить, кто в Киеве и окрестностях занимается «подстреканием революции» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1, св. 25. Д. 183. Л. 3].

* * *

Действия Эртеля по наведению порядка в городе были весьма активными. Искореняя кормчество, он привлек к наблюдению за корчемниками платных агентов – воинских чинов из 3‐го и 4‐го пехотных корпусов. Вскоре это принесло результаты. По делу о корчемстве было арестовано около 100 человек, в основном солдат и мещан. Под суд попали 11 офицеров – начальников военных подразделений, чьи солдаты активно занимались кормчеством [РГВИА. Ф. 395. Оп. 77/361–363, 2 отд. Д.178. Л.27–31].

В Петербург Эртель регулярно присылал списки «подозреваемых в азартных картежных играх, которые здесь, в Киеве, живут только временно, а по большей части по большим ярмонкам по всей разъезжают России». Среди «подозреваемых» оказался и родной брат киевского полицмейстера Дурова [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1, св. 25. Д. 181. Л. 5–6; Ф. 846. Оп. 16. Д. 800]. По ходу следствия о картежниках было решено от лиц, «в списке поименованных… отобрать… подписки, коими обязать их иметь постоянно и безотлучно свое пребывание в местах, какие себе изберут, и что ни в какие игры играть не будут, затем, поручив их надзору местных полиций, отнять у них право выезжать по чьему бы то ни было поручительству» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1, св. 25. Д. 181. Л. 8].

Наибольший интерес Эртеля вызвала слежка за масонами; впервые ее проанализировал В. И. Семевский [Семевский 1909, с. 307–310]. Семевский, в частности, пришел к выводу, что только после «событий 14 декабря» командование 1‐й армии связало «масонов с декабристами» [Семевский 1909, с. 309]. Ища «тайное общество», «заговорщиков» и «подстрекателей революции», генерал-полицмейстер ставил знак равенства между антиправительственным заговором и масонской ложей.

Основываясь на «тайных розысках», генерал выяснил, что «коль скоро воспоследовал указ 1822 года августа 1‐го о закрытии тайных обществ, тотчас киевские ложи прекратили свое существование», однако от закрытых лож «можно сказать, пошли другие отрасли масонов». Секретная деятельность масонов, согласно собранным Эртелем сведениям, заключалась в том, что они магнетизировали друг друга, давали друг другу деньги в долг, ели на масленицу 1824 г. «масонские блины», а за год до этого собирались «каждое воскресенье по полудни в пять часов» и гуляли во фруктовом саду «до поздней ночи» [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1, св. 25. Д. 183. Л.1, 3об., 4об‐5].

Конечно, «масонские блины», как и деятельность киевских масонов в целом, никакой опасности для государства не представляли. Однако Эртель стремился доказать, что как раз они и занимаются «подстреканием революции», используя для этого собранные вскладчину деньги [РГВИА. Ф.14414. Оп.1, св.25. Д. 183. Л. 3; Семевский 1909, с. 302]. С «подстрекателями», по мнению генерал-полицмейстера, был связан корпусный командир генерал Раевский, поскольку магнетизеры были «отраслью» масонства. «Отставной из артиллерии генерал-майор Бегичев тотчас по уничтожении масонов прибег к отрасли масонского заговора, то есть… открыл магнетизм, которому последовал и г. генерал Раевский со всем усердием, даже многих особ в Киеве сам магнетизировал», – сообщал он в марте 1824 г. в Могилев, в штаб 1‐й армии [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1, св. 25. Д. 183. Л. 3об.].

В списке масонов, пересланном Эртелем в Петербург, оказались два бывших адъютанта Раевского, участники Союза благоденствия Алексей Капнист и Петр Муханов. Кроме того, в списки Эртеля попал зять Раевского Михаил Орлов [РГВИА. Ф. 14414. Оп. 1, св. 25. Д. 183. Л. 2–2об.].

Ведя полицейскую и разведывательную деятельность, регулярно докладывая о ней в штаб 1‐й армии и лично императору, Эртель постоянно выносил, так сказать, «частные определения» в адрес местных – военных и гражданских – властей. «Военная полиция не имеет никаких чиновников, а на тамошнюю гражданскую полицию нельзя положиться, чтобы ожидать желаемого успеха»; происшествия, связанные с кормчеством, «суть следы послабления местного гражданского начальства»; «обыватели, не имея примеров наказаннности, полагали простительным, а воинские чины, видя частое их упражнение и будучи ими же подучаемы, не вменяли себе в преступление кормчество. Но отлучка их по ночам на 5 верст за город означает слабость употребленного за ними надзора ближайших начальников», – резюмировал генерал-полицмейстер. Соглашаясь с мнением Эртеля о ненадежности киевских властей и полиции, армейское начальство командировало в его распоряжение целый штат следователей и полицейских [РГВИА. Ф. 395. Оп. 77/361–363, 2 отд. Д. 178. Л. 3, 33, 39–39об.].

Расследование Эртеля закончилось для Раевского в ноябре 1824 г. увольнением в отпуск «для поправления здоровья» – но всем было понятно, что к обязанностям корпусного командира он больше не вернется. «Известно, что государь Александр Павлович, не жалуя Раевского, отнял у него командование корпусом, высказав, что не приходится корпусному командиру знакомиться с магнетизмом», – констатировал Матвей МуравьевАпостол [Муравьев-Апостол 1922, с. 76]. Вскоре на место скомпрометировавшего себя гипнотизера был назначен генерал от инфантерии Алексей Щербатов.

Когда Эртель приехал в Киев, «разнесся слух», что генералполицмейстер «имеет тайное повеление разведать о заведенном на юге обществе». О том, что дела обстоят именно так, свидетельствовали «все меры, принятые г. Эртелем» [Муханов 1927, с. 138–139]. Михаил Орлов и вовсе был уверен, что генералполицмейстер «не имел другого предмета, как надзирать за действиями членов общества» [Орлов 2001, с. 174].

Эти слухи не были вовсе беспочвенны. Киев начала 1820‐х годов был местом встреч Пестеля со своими сподвижниками. Там же, на «контрактах», громко говорилось о необходимости совместных действий русских и польских заговорщиков, и «довольно было войти в залу контрактовую, чтобы слышать о сем» [Лукашевич 2001, с. 417]. Кроме того, уездный город Васильков, в котором служил Сергей Муравьев, располагался всего в 30 верстах от Киева. Бестужев-Рюмин же занимался агитацией среди офицеров, часто забывая об осторожности.

Под подозрение Эртеля сразу же попали люди, входившие в ближайшее окружение Муравьева-Апостола. Руководитель Васильковской управы тесно общался с «подозрительным» поляком, масоном и магнетизером графом Александром Хоткевичем. Активная слежка была установлена за другим поляком и масоном, киевским губернским предводителем дворянства (маршалом) графом Густавом Олизаром – приятелем Сергея Муравьева и Бестужева-Рюмина, известным своими вольнолюбивыми взглядами [Ольшанский 1959, с. 86–87]. Олизар был весьма близок к семейству генерала Раевского, в 1823 г. сватался к его дочери Марии, но получил отказ – по национальным и конфессиональным соображениям. Отказ этот Олизар переживал весьма болезненно, и Муравьев был одним из «утешителей» поляка.

У Эртеля в ходе его полицейской деятельности в 1‐й армии действительно был неплохой шанс вмешаться в ход истории и раскрыть военный заговор с цареубийственными намерениями. Прислушавшись к разговорам на «контрактах», а затем арестовав Сергея Муравьева-Апостола и его друзей, Эртель мог предотвратить и Сенатскую площадь, и восстание Черниговского полка. Однако шанс этот генерал-полицмейстер упустил: ни в одном известном на сегодняшний день его донесении фамилия Сергея Муравьева не упоминается. А следствие о «подстрекателях» так и ограничилось поисками масонов и магнетизеров.

После восстания Черниговского полка на юг для «разведывания» «о духе тамошних жителей» был послан генерал-адъютант Николай Демидов. В рапорте на имя императора он утверждал, что пытался в Киеве узнать «о мерах, кои употреблял в бытность здесь генерал Эртель», но ничего «из сказанных мер не извлек» [Секретные донесения 2008, с. 477]. Как и в Москве, его деятельность в 1‐й армии ограничилась показными строгостями и распространением вокруг себя «ужаса невидимой гибели».

Система политического сыска Александровской эпохи потерпела фиаско. И если петербургского генерал-губернатора графа Милорадовича о существовании заговора «осведомила только пуля Каховского» [Троцкий 1990, с. 151], то главнокомандующий Сакен и киевские власти осознали, что и в 1‐й армии существует заговор и что связан он не с масонами, уже после начала восстания Черниговского полка.