Старый маяк гудел и трещал, подставляя истерзанный северными ветрами бок хлестким ударам холодного ливня. Он казался кораблем, попавшим в шторм, и лишь глухое упрямство не давало ему поддаться порывам ветра, перевернуться и затонуть. Жалобно дребезжали мутные стекла в покосившихся окошках, пропуская наружу свет раскаленного «солнечного» камня, что почти с осязаемым шипением раздвигал подступающую со всех сторон тьму.

Только тьма больше не боялась света старого, почти выдохшегося камня, она безнаказанно вползала внутрь, заглядывала в окна, изучала черными щупальцами комнаты и коридоры.

Тьма искала Максимилиана.

Это была уже третья Бродячая Гроза, которую Максимилиан переживал в своем невольном убежище. Уже третий раз черная небесная опухоль накатывала из Лунных Пустошей на заброшенный имперский бастион, заливая окрестности Ноиранта холодным маслянистым ливнем, от которого почва превращалась в липкую смолу, безжизненную и ядовитую. Прежде Гроза пригоняла чумное поветрие, суховей, в котором слышались голоса давно умерших людей, сгинувших где-то за Серпом. Этот шепчущий ветер, который ни с чем не перепутать, предвосхищал надвигающееся безумие. Безумие и Грозу, что убивали одинаково медленно и страшно.

С нижнего этажа башни раздался протяжный нечеловеческий крик. Максимилиан вторил ему, не имея больше сил сдерживаться. Сильнее сдавил пульсирующую от боли голову, готовую развалиться на куски. Червяком извивался на тонком травяном матрасе, влажном от пота и слез.

Максимилиан точно знал, что тьма ищет его, он ощущал ее дыхание на своем затылке. Видел тех, кто в ней обитал.

Запертое внизу существо выло и царапало стены, выкрикивая имена старых богов, проклиная и умоляя вернуться старого хозяина.

Под утро Максимилиан свалился без сил, слушая недовольный рокот уползающей стихии. На горизонте ослепительные вспышки подсвечивали затянутое тучами небо, кривой отрез далеких гор и еле заметные в сизой дымке гигантские фигуры, не то миражи далеких миров, не то бредущих по Пустошам чудовищ.

Сновидений не было, лишь похожий на смерть миг пустоты, незаметно сожравший несколько часов. Голова больше не раскалывалась, но походила на свинцовый шар, заполненный шумом и звоном. Никуда не делась и тянущая боль под лопаткой, где все еще под кожей таился духокамень капитана Равса.

Максимилиан поднялся, сгреб с подоконника помятую жестяную кружку, зачерпнул из маленькой бочки воды и с жадностью выпил, чувствуя, как тонкие струйки скатываются по подбородку за ворот. Вытер рот дырявым, но чистым полотенцем, вновь наполнил кружку, но уже разбавленным вином из позеленевшего медного кувшина. Пошатываясь, но с каждым шагом все увереннее, направился к выходу из своей каморки.

На лестнице – черной каменной спирали, тянущейся от продуваемого ветрами купола к массивному подножию башни – пахло сыростью и горелым фитильным маслом. Эхо старательно повторяло стук каблуков и шарканье ботинок, пока Максимилиан спускался на площадку ниже. Остановившись перед узкой дверью на массивных петлях, мальчик осторожно заглянул в маленькое, закрытое кованным перекрестием оконце.

Тьма по ту сторону зашевелилась, подалась ближе, сформировалась в сгорбленную фигуру. Блеснули покрасневшие глаза.

Максимилиан с трудом отбросил щербатый засов, потянул дверь на себя. Отступил, выпуская наружу скособоченного мужчину, некогда, должно быть, высокого и статного, а ныне – будто переломленного пополам, раздавленного, а после склеенного небрежно и криво. В правой части груди даже сквозь плотные одежды угадывалась вмятина, словно от удара боевого молота, правая рука была заметно тоньше левой и двигалась заметно хуже. Лицо мужчины будто оплыло на сторону, сползшая бровь почти закрыла глаз, а челюсть бугрилась уродливыми шрамами. Из-за всего этого сложно было сказать о возрасте мужчины, к тому же в длинных усах хватало седых нитей, но измученные глаза, тем не менее, выглядели на удивление молодо, в них еще не угасли живые искры.

Мужчина принял из рук Максимилиана кружку, выпил содержимое залпом, дергая острым кадыком. Привалился к стене, переводя дух.

Они напоминали усталых воинов, чудом выживших после изнурительного боя. Отчасти, так оно и было, только каждый из них вел свою борьбу.

– Ты в порядке? – мужчина говорил тяжело, с трудом двигая угловатой челюстью.

Максимилиан кивнул, поправляя платок на лице.

– В порядке, господин Джайн.

– Хорошо. Тогда идем завтракать.

Мальчик подставил мужчине плечо, и они аккуратно пошагали по винтовой лестнице вниз, в столовую пристройку.

Уже три месяца Максимилиан жил при церковном маяке в заброшенном имперском бастионе. Именно его он видел убегая из Пустошей, мечтая поскорее встретить живых людей, которые помогут и защитят.

Вряд ли он когда-нибудь узнает, кем были те всадники, один из которых без лишних слов на полном скаку ударил кованым сапогом выскочившего на дорогу мальчику. От испуга ли, или злонамеренно, однако они оставили оглушенного и истекающего кровью Максимилиана умирать на обочине. Если бы не смотритель маяка, возвращающийся с охоты, на том бы история последнего из рода Авигнис и завершилась бы.

Джайн – так назвался смотритель – отнес его к себе и несколько дней ухаживал, делая примочки и компрессы. Рана оказалась серьезной, хотя Максимилиану еще повезло, что удар пришелся в лоб, а не в висок. На сапоге безымянного всадника остались клок волос, лоскут кожи и часть брови, а вздувшаяся кровоточащая шишка надолго закрыла глаз мальчика. Под повязкой до сих пор зудело и ныло, а приступы тошноты накатывали после любого резкого движения.

Больше головной боли Максимилиана беспокоил вшитый под лопатку самоцвет, что все сильнее и сильнее давал о себе знать. Ночами камень пульсировал, от него исходило тепло, будто от горчичного листа, временами превращающееся в болезненное жжение. В такие моменты сознание плыло, рассыпалось на пласты, превращая мир в разорванные куски пугающего калейдоскопа. Искажались звуки, а на границе зрения то и дело угадывалось чье-то призрачное движение.

И не было возможности отсеять игры отравленного самоцветом разума от реальности, потому что сама реальность вокруг маяка клубилась и взбрыкивала самыми пугающими деформациями.

Когда-то здесь располагался пограничный имперский форт «Жженый лист», прозванный так за грязно-рыжий цвет камня, из которого был сложен. В задачу гарнизона входила охрана крупного торгового тракта, соединяющего южную и северную части страны, сбор податей и посильная борьба с шайками грабителей и душегубов. Во время последней войны здесь был пленен один из Великих Шаманов, чья армия дала хороший бой легионам Императора. Книги, что читал Максимилиан, рассказывали о битве, в которой несколько инквизиторов героически противостояли полчищам чудовищ, что насылал на них проклятый колдун. Но в книгах не упоминалось о сотнях погибших легионерах, об обезумевшем прелате, устроившем кровавую резню в палатке «сестер утешения», об имперском генерале, что трусливо сбежал с поля боя.

Не рассказывалось там и о форте «Жженый лист», что первым встал на пути «темной» армии и превратился в руины вместе с погребенными под камнями солдатами. С тех пор место имело дурную славу, но когда по следам шамана приползли Лунные Пустоши, именно здесь Тригмагистрат велел возвести один из «солнечных» маяков.

И вот теперь высокая башня, источающая из стеклянного изголовья лучистый медовый свет, каменной печатью запирала под собой погибших от черного колдовства мертвецов, чью плоть так хотели сожрать чудовища, лезущие из черно-белой пустыни. Твари и сейчас то и дело бродили вокруг, переваливаясь через незримую границу, облизывая грязно-рыжие камни, увивались тенями, перешептывались, ползая по развалинам странными фигурами и заглядывали в окна нижних этажей. Их голод, безумный и неутолимый, ощущался сквозь толстые стены, проникал под череп, сжимал сердце. Это порой было настолько невыносимо, что Максимилиан лишь благодарил Свет за то, что не находится снаружи маяка.

Впрочем, очень скоро он убедился, что рядом с кошмарными землями нет безопасных мест. И тот момент надолго поселился в его ночных кошмарах.

Он не знал настоящим ли именем назвался смотритель, но старая татуировка на тыльной стороне его ладони говорила, что Джайн когда-то защищал Империю с оружием в руках. Вписанные в круг меч с гардой в виде трехконечной звезды и цифра над ним – символ одного из легионов, созданных уже во времена Тригмагистрата.

Эта новость приободрила Максимилиана, он, как сын государственного сановника, ощутил некое душевное родство с бывшим солдатом. Однако Джайн оказался замкнутым и немногословным, на все попытки завести беседу отмалчивался или отвечал односложно и с неохотой. Создавалось ощущение, что мужчина так давно сидит в одиночестве на этом маяке, что попросту забыл что такое человеческое общество.

В один из дней с севера подул странный ветер, порывистый и горячий. Заметно нервничающий Джайн сообщил, что это чумной суховей, предвещающий Бродячую Грозу. Больше ничего не объяснил, лишь выглядел отчего-то виноватым и обеспокоенным, словно хотел предостеречь от чего-то неприятного, но никак не знал, как это лучше сделать.

В ночь перед Грозой он почти насильно запихал мальчика в маленькую каморку наверху и приказал запереться изнутри. Сказал, пристально глядя в глаза, чтобы тот до утра не смел открывать дверь, что бы ни произошло, что бы он не услышал. После оставил Максимилиана одного, ничего не понимающего и уже страдающего от приступов мигрени.

Ночью густая и черная будто смоль туча накрыла развалины бастиона. И Максимилиан вздрогнул, когда башня внезапно заполнилась нечеловеческим воем, рычанием и криками. Словно какой-то демон из Пустошей пробрался внутрь и терзал несчастного Джайна.

Мальчик от ужаса забился под стол, сжимая в руке тонкий медный штырь для прочистки масляных ламп. И чуть не проломил головой столешницу, когда на дверь его комнаты обрушились тяжелые удары.

Существо по ту сторону бесновалось, скреблось, что-то выкрикивало на незнакомом языке, яростно повторяя: «Рэ-кис! Рэ-кис!». И вдруг совсем другим голосом взмолилось, но не к Максимилиану, а к кому-то иному, далекому и пропавшему, желанному страстно и ревностно.

Под утро Гроза ушла. Обессиленный от страха и бессонницы, измученный болями, Максимилиан не сразу понял, что существо за дверью тоже стихло. А когда решился выглянуть из своего убежища, то с изумлением увидел сидящего на ступенях Джайна.

Смотритель был страшен – взъерошенные волосы обрамляли бледное, как мел, лицо с потухшими глазами, вся одежда была в крови, как стены и ступени рядом с дверью Максимилиана. Когда Джайн пошевелился, стало понятно откуда ее столько натекло – из глубокой раны на запястье, где болталось кованое кольцо с ржавыми звеньями.

Смотритель заметил мальчика, виновато произнес, покачивая в воздухе рукой с обрывком цепи:

– Старая. Думал, выдержит.

После пережитой ночи Джайн будто оттаял, отпустив груз мрачной тайны, сделался более разговорчивым и доброжелательным. Как-то вечером, когда промозглый ветер обгладывал камни маяка, а по развалинам старого бастиона ползали проклятые духи, он поведал Максимилиану свою историю.

– Я родом с Арнудана, небольшого острова возле Афилады, – рассказывал смотритель, подливая в кружки разбавленное водой вино. – Мои предки молились ямалианам, древнему Хороводу создателей, чьи лица видны за облаками в самые ясные дни. Во время второго Светлого похода отец присягнул в верности Императору. После Великой Засухи, когда моря зацвели, на острове начался голод и меня, как самого старшего и сильного, продали в «долговой» обоз. Так я попал на материк. Приходилось заниматься всяким, лишь бы отработать паёк для семьи. Как-то даже участвовал в бегах, забрал первый приз. Там меня и приметил рекрутер, выкупил. Так я попал в Саламандры, пятый имперский легион. Прошел с ним от Кименны до Берега Торчащих костей, повидал многое.

Сухой палец с темной сморщенной кожей приподнял рукав рубахи, показывая наколотый на плече список из дюжины наименований, сокращенных на манер имперских летописей. Знакомый с некоторыми из них по книгам, Максимилиан смог разобрать пару названий, среди которых Рокочущую долину, где солдаты Империи нанесли сокрушительное поражение Армии Голодных – взбунтовавшихся безземельных баронов, чьи поместья поглотили Пустоши, а также Краксград – небольшой прибрежный форт, возле которого легионеры опрокинули в море два пиратствующих кассарийских клана.

– Потом в лагерь пришел человек из Тригмагистрата, – продолжил Джайн. – Ему были нужны люди для особых поручений. Отобрал троих, меня в том числе.

Максимилиан понимающе кивнул. Тригмагистрат – совет Тахонов Света Единого, трех магистров, проводников воли и духа Империи. Некогда близкие соратники последнего Императора, подхватившие знамя власти после Грандфилдской битвы и падения Золотого Дома. Именно Тахоны смогли остановить окончательный развал объятой ужасом и раздорами страны, а сейчас не давали погрузиться ей в хаос и тьму.

– Нас отвезли в Стоунгард, в казармы третьей Преторианской Спикулы, – Джайн с заметным уважением коснулся татуировки на руке. – Там меня сделали арканом «самоцветного» отряда.

Максимилиан не знал чему удивляться больше – тому, что простой солдат смог попасть в гвардию Тригмагистрата, куда был заказан путь многим достойным высокородным, или тому, что Джайна приняли в один из «самоцветных» отрядов, команду искателей драгоценных камней, чьи походы в Пустоши были окутаны притягательной романтикой и всевозможными слухами.

Взволнованный, мальчик попросил рассказать обо всём. И был поражен неприятной разницей между книжными историями и реальностью.

Самые лучшие искатели самоцветов видят не только сам камень, но и его иные формы, его «ростки» в иных мирах, истинный цвет, а также потенциал и крепость. Они видят его «свечение», которое не укрыть ни травой, ни тенями, ни землей, ни даже скальной породой.

Для этого мало обычного человеческого зрения, здесь нужны особые навыки, путь к которым тернист и долог. Подобному обучали в некоторых церковных орденах – к примеру, где готовили гемщиков-ювелиров, изготавливающих амулеты и обереги. Что-то подобное с помощью отваров и заговоров практиковал язычник Анук из команды Равса.

Но что делать, если нет времени для долгой подготовки? Что делать, если таких специалистов нужно много?

Ответ оказался прост и до мурашек ужасен – нужно дополнить зрение человека чужими глазами, которые смогут увидеть и «сияние» самоцветов, и «ростки» в иных мирах, и истинный цвет камней.

Нужен был человек, зараженный иной сущностью – одержимый.

При этих словах у Максимилиана по спине пробежали мурашки. Он взирал на смотрителя и боялся услышать продолжение, шепча одними губами молитвы Свету Единому.

Джайн говорил дальше, и его голос звучал спокойно и буднично.

Да, нужны были одержимые. Но не обычные, не те несчастные, пожираемые изнутри паразитами, с каждым днем все меньше напоминающие людей и потому абсолютно неуправляемые. Нет, для службы Тригмагистрату требовались арканы – те, в чьи тела вшивали духокамни с демонами внутри, и которые могли прибегать к способностям не опасаясь подвергнуться враждебному влиянию темных сущностей.

Обычно мало кто из детей Света добровольно желал превращаться в сосуд для проклятой твари, потому подобную работу в первую очередь предлагали нищим и преступникам. В исключительных случаях – легионерам из числа иноверцев.

Случай был исключительным, и Джайн стал арканом.

– Я ходил за маяки двадцать семь раз, – смотритель помешал кочергой угли в очаге. – Это очень много, почти рекорд. Наш отряд был самым удачливым, мы всегда возвращались с хорошим «уловом». Нас даже Тахон Реймарус хвалил, приказал выделить капитанские квартиры в преторианском крыле. Ох, мальчик, знал бы ты какие там термы!

Чтобы добыть самые лучшие «самоцветы» отряду приходилось уходить все дальше и дальше вглубь Лунных Пустошей. Рассказ смотрителя не отличался красочностью образов, но Максимилиан живо представлял себе брошенные замки и деревни, в которых копошилась странная чужая жизнь, невозможные узлы пространств с перекрученными небесами, толпы бродячих тварей, слепленных из плоти мертвецов. Отряд Джайна доходил даже до столицы, до мерцающих стен застрявшей между мирами Аргаты. Видели Ашу, госпожу-паучиху, видели и отвратительного Пиротея, гигантского моллюска с сотней щупалец, что перемещался, будто катящаяся отрубленная голова с прядями мокрых склизких волос.

Джайн видел много чего, но говорил о том вскользь, словно боясь потревожить кошмарные воспоминания. Ведь взамен самоцветов Пустоши забирали свою плату, и она была воистину ужасной.

За время своей службы Джайн трижды менял менторов, чей разум не вынес навязчивых голосов, постоянно звучащих в голове. Один раз отряд пришлось набирать заново – из похода вернулись лишь Джайн и полубезумный гостальер, видящий вокруг погибших товарищей. Кого-то убивали чудовища, кого-то неведомые болезни, а кто-то завершил жизнь самостоятельно, не имея больше сил сопротивляться и бороться. Пустоши никого не щадили, с каждого спрашивали сполна.

– Меня сюда тоже привел один отряд, – признался Максимилиан. – Они тоже все погибли.

Джайн спросил имена, мальчик назвал несколько. Смотритель лишь покачал головой: «Не слышал о таких».

– Что было дальше? – Максимилиан склонил голову на бок.

– Во время моего последнего похода кое-что случилось, – вздохнув, продолжил Джайн, задумчиво почесывая левое плечо. – Орб – духокамень между моими лопатками, по какой-то причине треснул, и демон начал медленно травить меня, словно присосавшаяся к ране пиявка. Я не сразу заметил изменения, а ментор был так вымотан, что несколько дней не проверял меня.

Здесь рассказ внезапно споткнулся, после чего голос смотрителя зазвучал чуть иначе, словно речь касалась чего-то запретного, постыдного.

– Ночами я начал испытывать странное удовольствие, почти такое же, как от соития с женщиной. Тело мое словно превращалось в масло, вытекало из одежды и растекалось тонкой пленкой по земле. Это было так сладко, так умиротворяюще. Больше не было ни жажды, ни голода, ни боли, ни страха…

Он вдруг вновь замолчал, бросил быстрый взгляд на Максимилиана. Продолжил торопливо и раздраженно:

– Нам повезло, что это был не самый сильный демон, он не успел или не захотел полностью завладеть мной. Ментор смог вовремя распознать угрозу, успел вынуть камень и провести обряд изгнания. Но на том служба моя окончилась. Я получил ветеранский кинжал, кошелек серебра и право выбрать место для дома.

– Но как вы оказались здесь? – удивленно поднял брови Максимилиан.

– Воспользовался своим правом, – сухо отрезал Джайн, внезапно потерявший интерес к беседе. – Допивай вино, мальчик, пора спать.

* * *

Нельзя жить возле Пустошей, это знал каждый ребенок. Куда безопаснее поселиться возле источающей миазмы моровой ямы или в глубокой чаще, полной голодных зверей. Но порой такое соседство дарило неожиданные и приятные картины, вряд ли доступные в остальном мире.

Над головой, от края до края, протянулась ослепительно яркая полоса шириной в четверть неба. Сквозь наворачивающиеся на глазах слезы можно разглядеть глубокую синеву, по которой разливалось сияющее марево от нестерпимо белоснежного небесного шара.

Иллюзия держалась недолго, поблекла и пропала как прочие. Эту Джайн назвал «Истинным небом», сказал, что когда-то так было всегда, до того времени, как пепел и дым с Мертвого материка затянули небосвод.

Смотритель вообще многое знал про былые времена, но еще больше мог рассказать про верования различных язычников, про обряды и культуру. Максимилиан, воспитанный в жестких духовных традициях, поначалу избегал подобных разговоров – отец всегда поучал, что даже «терпимые иноверцы» глубоко в душе желают церкви Света Единого погибель.

Но общение с Ануком разожгло в нем жгучее любопытство, чего он страшился и стыдился, но поделать с собой ничего не мог. И потому исподволь, как бы невзначай принялся расспрашивать Джайна.

– Знаешь почему наги и саалы называют себя «полыми»? – спросил как-то смотритель. – Они верят, что наш мир в своём изначальном естестве лишен души, что он – лишь материальная часть единого творения. И нужно душу заслужить, наполняя ее каждый день делами и помыслами, тогда к концу жизни есть шанс обрести бессмертие. Но порой в этой пустоте может поселиться уло, бесплотное существо из мира духов.

– Демон? – Максимилиан попытался найти аналогии в собственных знаниях.

Джайн, хитро усмехнулся:

– Не совсем. Наги и саалы верят, что уло бывают не только плохие, но и хорошие. Если плохой уло поселится в озере, то озеро становится гиблым, если в зверя, то тот превращается в одержимого убийцу. А вот если хороший, то и земля плодоносит, и ветер удачу приносит, и человек лекарем становится, руками боль снимает. Некоторые шаманы, ульины, специально призывают уло, например, чтобы увидеть будущее, поговорить с умершим, или чтобы наслать порчу. Но это очень опасно, неизвестно какой именно уло может придти по тропе между мирами. Но даже если он будет хорошим, то его присутствие все равно плохо для человека, начинает разрушаться его собственная душа.

– То есть, они всё равно паразиты, – подвел итог Максимилиан. – Демоны и лярсы, пожирающие Свет.

Было видно, что смотритель желал возразить, но передумал, сдавшись:

– Ну, пусть будет так.

И потом несколько дней не хотел больше ничего рассказывать.

Неужели он так и остался иноверцем? Неужели за время службы в легионе не убедился, что только под знаменами Света есть правда и истина?

Размышляя так, Максимилиан шагал к угольному чулану, болтая двумя треснутыми деревянными ведрами. Впереди покачивалась спина смотрителя, закинувшего на плечо старую лопату.

На ветру покачивались «ловцы душ», обереги тихо постукивали друг о друга пожелтевшими птичьими косточками. Чуть в стороне белел «молчаливый страж» – заговоренный белый камень, перетянутый тонкими кожаными ремешками. Тут и там темнели собранные в пучки травы, пирамидки из камушков и нацарапанные на обломках стен символы.

Джайн очень хорошо защищал свою обитель, не скупился на серебро и соль, каждый день обновлял защитные знаки, проверял амулеты. Насколько Максимилиан мог заметить, бывший легионер не чурался и языческими ритуалами, что вряд ли одобрили бы служители Света. С другой стороны он понимал, что в этом месте защиты много не бывает. И раз даже в отряде капитана Равса полагались на иноверца Анука, то чем хуже служитель «солнечного» маяка, находящийся на службе у самого Тригмагистрата?

– Я все думаю, как ты смог выпить нагскую «жидкую душу» и остаться в живых? – вдруг спросил смотритель. – Ведь ты не проходил обряд по умерщвлению. Или ты уже умирал когда-то, мальчик?

Максимилиан лишь развел руками. Он и сам был бы рад найти объяснение.

Возле тяжелой двери угольного погреба Джайн остановился и принялся внимательно рассматривать нанизанные на тонкую бечевку пустые куриные скорлупки.

– Что-то не так? – спросил подошедший Максимилиан.

– Здесь всегда что-то не так, – проговорил в усы смотритель, опуская оберег и пытливо оглядываясь. – А я вижу, что с прошлого раза ничего не изменилось.

Мальчик вслед за мужчиной осмотрелся. От резкого движения у него прострелило в затылке, он сдержанно застонал, опустив голову.

– Опять приступ? – спросил Джайн.

– Нет, – выдохнул мальчик, морщась от тянущей вдоль позвоночника боли. – Сейчас пройдет.

– Вернемся – сделаю тебе отвар, – сказал смотритель, словно сам себе поставил задачу. – Оставляй ведра и иди в дом, я сам все сделаю.

– Нет, я помогу, – Максимилиан силой воли выпрямился, открыл глаза. – Уже почти всё.

Боль действительно ушла под кожу, затаилась в глубине проклятого камня, лишь неприятно зудели шея и плечи.

Он даже улыбнулся, но Джайн все равно этого не увидел под намотанным на лицо платком.

Мужчина не стал настаивать, еще раз посмотрел по сторонам, отставил лопату и с трудом отодвинул широкую дверь погреба. Изнутри вылетел клуб пыли, оседая на сапогах, стало видно небольшое помещение с горой угля у стенки. Серый уличный свет оставлял по углам тени, из-за осевшей на стенах черноты погреб казался глубоким склепом.

Джайн вновь взялся за лопату, шагнул через порог.

Темная фигура в углу, сгорбленная и нависающая, с расплывчатым пятном вместо головы, с раскинутыми в стороны лапами, чуть шевельнулась, будто готовясь схватить идущего к ней мужчину.

Смотритель ничего не замечал, перенося вторую ногу.

– Стойте! – Максимилиан схватил его за рукав. – Там что-то есть!

Джайн не зря рассказывал про свою службу в «самоцветном» отряде. Кривой и хромой, он довольно споро отпрыгнул назад, швырнул что-то в погреб и захлопнул дверь, навалившись на нее всем телом.

Внутри что-то громко хлопнуло и часто-часто защелкало, будто сотни голодных птиц принялись клевать созревшие семена подсолнуха. Когда звуки пропали, смотритель вытащил из кармана красный глиняный мелок и одним быстрым движением нарисовал сходящуюся к центру спираль. Подбородком указал Максимилиану на маяк, махнул рукой:

– Возвращаемся. До утра угля хватит, а там попробуем еще раз.

И спросил, прищурившись:

– Откуда ты узнал?

Мальчик, все еще несколько напуганный, лишь проговорил растерянно:

– Не узнал… Увидел.

* * *

Дни на маяке протекали с неизменной монотонностью, и спустя время Максимилиан вряд ли смог бы отличить один от другого. Утро начиналось с обхода защитных знаков, где Джайн пытливо проверял все амулеты, начертанные на стенах и полу символы, пучки трав, горки косточек и полоски соли. Лишь удостоверившись, что все в порядке, Джайн разрешал разжигать камин и разогревать нехитрый завтрак. Пока Максимилиан нарезал вяленое мясо и размачивал в воде сушеные яблоки, смотритель совершал обязательный ритуал – поднимался наверх маяка и осматривал по кругу окрестности, бормоча что-то себе под нос.

После завтрака в обязанности мальчика входила уборка ночных горшков и подъем воды из колодца, изредка – поход за углем или смена сена в матрацах. Обычно Джайн составлял ему компанию, но было несколько дней, когда смотрителя лихорадило, и Максимилиан, сам слабый и терпящий постоянные боли, выполнял работу в одиночку.

После обеда, обычно состоящего из чечевичного супа и сухарей, Джайн уходил в комнату наверху, где составлял нехитрый отчет, который раз в неделю отправлял с почтовым голубем на восток, куратору в Ноирант. Насколько Максимилиан знал, смотритель в каждом письме сообщал о нем, просил прислать команду, что заберет мальчика в город, или хотя бы лекаря. Но то ли далекому куратору не было дела до умирающего ребенка, то ли с просьбой Джайна были какие-то сложности, до сих пор никто так и не появился.

Ближе к вечеру они заправляли масло в лампах, сливая старое в ведро и после процеживая сквозь плотную ткань. Потом поднимались на осветительный балкон, где Максимилиан смотрел на Пустоши, а Джайн чистил и натирал «солнечный камень» – большой, похожий на медовую каплю янтарь с сеткой заметных трещин. Еще раньше они вымыли хрупкие от времени окна балкона, и теперь ночами сияние самоцвета ярче и сильнее било ползущую с севера тьму, отбрасывала ее прочь от мира живых.

А еще Максимилиан надеялся, что свет их маяка увидят несчастные, заплутавшие в Пустошах. Или легионеры «самоцветных» отрядов, которым очень важно чтобы о них помнили, их ждали.

За поздним ужином, под бокал вина с сыром, наступало время разговоров. Обычно говорил Джайн, обретший в лице мальчика благодарного слушателя. Рассказывал о своей родине, песчаном Арнудане, где тревожно гудит древний вулкан, а ночами на берег выползают на охоту светящиеся моллюски. Рассказывал про Афиладский Теокрарий, огромный остров восточнее материка Атиль, где старая Империя держала несколько крупных колоний, но что-то вышло из джунглей и увело за собой всех жителей. Ходили слухи, что где-то там, во мраке хищной и ядовитой сельвы, они обрели новую жизнь, только теперь они и не люди вовсе.

Рассказывал про проклятый материк Афлаххам, где среди осколков разрушенных миров гнили мертвые боги, источая смертоносные миазмы и тлен, от которых не было ни лекарства, ни спасения.

– Наставник рассказывал, что на Мертвый материк сослали Великих шаманов, плененных Императором, – вспомнил Максимилиан. – Но те сотворили какой-то обряд и призвали в наш мир Лунные Пустоши. Но неужели нельзя сделать так, чтобы эти Пустоши вернулись обратно? Неужели клирики Света слабее каких то темных колдунов?

Джайн бросил на мальчика укоризненный взгляд, сказал:

– Ты зря недооцениваешь носителей иных сил. Это глупо и неправильно, – смотритель расправил пальцами усы, сказал глядя на огонь. – Я многое повидал из того, что хотел бы забыть. Но что понял точно, что вынес из всех этих походов, так это уверенность в единстве природы любой колдовской силы. И служители Света, и поклонники Маатаи, и приверженцы Саала – все черпают силу из одно источника.

Максимилиан внутренне похолодел. Подобные слова попахивали опасной ересью.

– Светлые открывают свои души лишь определенным силам из верхних миров, – словно ничего не заметив продолжил Джайн. – Шаманы и прочие «темные» призывают на помощь духов иных планов, всех без исключения. Но и те, и другие, по сути, лишь сосуды для чужой силы, лишь проводники ее в наш мир. Ведь наполненность Светом ничем не отличается от одержимости лярсой…

– Замолчите! – не выдержал Максимилиан, вскакивая.

В глазах на миг потемнело, но он удержался от падения. Сжал кулаки, удерживая сознание на плаву, гневно посмотрел на Джайна.

– Будь на моем месте мой отец, вы давно бы уже беседовали с орденским дознавателем! – почти выкрикнул он. – Как вы можете сравнивать Свет, что дарит защиту и тепло, с черными тварями, что пожирают душу и тело? Да еще и работая смотрителем «солнечного» маяка!

Бывший легионер спокойно вынес тираду младшего Авигниса, ответил без злости и обиды:

– Ты еще слишком юн, ты видишь одну сторону медали. Возможно, когда-нибудь ты поймешь, что я прав.

– Вы не правы! – уверенно отрезал Максимилиан. – Вы все еще отравлены той дрянью, что вылезла из духокамня! Это она в вас говорит!

– Я давно уже от нее избавился, – невесело усмехнулся Джайн.

– Так чего ж зовете ее во время Грозы? – прищурился сын инквизитора. – Снова хотите стать ее оболочкой?

И замолк, испуганно отпрянув – ему показалось, что смотритель сейчас ударит его. В голове запоздало промелькнула мысль, что он опасно перегибает палку.

Но Джайн лишь швырнул в огонь свой старый платок, на скулах играли желваки. Но голос его оказался на удивление спокойным, даже показательно безразличным.

– Иди в свою комнату, мальчик. И не забудь закрыть окно – ночью обещают дождь.

Максимилиан постарался что-то ответить, чтобы последнее слово осталось за ним, но не смог придумать ничего иного, как:

– Свет всё равно победит…

Последнее слово внезапно сбилось, язык запутался в буквах, а комната перед глазами завертелась. Голову пронзила острая боль, раздирающая череп, шею, спину и ребра.

Последнее, что Максимилиан успел увидеть, это Джайн, рванувшийся к нему из своего кресла.

* * *

Боль накатывала волнами, неторопливо вознося на самый пик и удерживая там какое-то время, потом также медленно опадала, даря отчаянную надежду на то, что приступ был последним и сейчас все пройдет. Но вот вновь разгорался огонь в спине, вновь языки живого пламени заползали под кожу, забирались на лицо, выпирая из глаз и пересохшего рта. И естество молило о пощаде, молило остановиться хотя бы здесь, где еще не так нестерпимо больно, где не хочется выскрести себя пальцами из головы, будто гнилую улитку из раковины.

Боль была глуха и беспощадна, она ослепляла и скручивала мышцы в тугие жгуты.

Наверное Максимилиан кричал. Нет, скорее всего он кричал, пытка была нестерпимой, но память стирала эти моменты, сознание милосердно покидало его в самые ужасные мгновения. Зато он помнил удушье, горящую кожу, сведенные жгутами мышцы и привкус крови во рту. Помнил темный потолок с пятнами сажи, багровые угли в зеве очага, край влажного льняного полотна, служащего простынёй.

Помнил – и очень хотел бы думать, что это лишь видения горячечного бреда – странные линии и изломы вокруг, полупрозрачные, мерцающие, будто рисунки на мутном зеркале, уходящие в пустоту коридоры, свисающие сверху извивающиеся нити и светящиеся образы за пределами окружающего пространства. И фигуру, кривую и сгорбленную, раскачивающуюся и вздымающую руки. Слышал серебряный перезвон маленьких колокольчиков, шёпот, горловой скрежет. Задыхался от дымящихся листьев, тлеющих в изголовье, тщетно пытался уклониться от горячих капель чужой крови, падающих на лицо.

«Рэ-кис! Рэ-кис!» – рычало страшное существо с безумными глазами. – «Рэ-кис, ал-кта!»

А потом пришел кто-то еще, огромный, больше комнаты, больше маяка и всего мира. Пришел и погасил в голове свет.

* * *

Сухой скрип, похожий на короткий старческий смешок, повторялся раз за разом с завидной регулярностью. Над головой покачивалось серое небо, на котором изредка светились яркие звездочки, они тоже покачивались, ослепляя острым светом. Пахло сеном и старой тяжелой тканью, сквозь гул и звон в ушах прорывались незнакомые голоса. Но главное – боль, она притупилась, залезла куда-то глубоко и подтачивала плоть словно червь яблоко. Но не было больше ярких приступов, не было судорог и адского жжения в спине и голове. Боль всё еще была здесь, но ныла как больной зуб, а подобное можно было перетерпеть. И даже отвлечься, чтобы поспать.

И Максимилиан спал, проваливаясь в черноту без сновидений. Когда просыпался, то ощущал себя отдохнувшим, пусть и сильно разобранным на части. Его изредка кто-то поил из деревянной кружки, он ощущал зубами фактуру и плотность. В другое время он нашел бы воду невкусной, слишком теплой и затхлой, но сейчас она казалась сладким медом, успокаивала и снимала жар.

Однажды он проснулся и понял, что накопил достаточно сил чтобы осмотреться, понять, где он и что происходит.

Это была крытая телега, заполненная каким-то тряпьем и мешками с чем-то мягким. Она не выглядела новым, одно колесо скрипело при движении, а полог над головой местами прохудился до дыр. Тем не менее в остальном телега была ухоженной, некоторые доски аккуратно заменены и даже обработаны едкой смолой от насекомых.

Мальчик приподнялся на локтях, посмотрел вдоль тела, туда, где колыхались крылья занавеси и было видно часть окружающего мира.

Он увидел мерно покачивающуюся голову лошади, серой, с кожаными шорами на глазах. За ней мелькала шапка возничего, сидящего на козлах идущего за телегой дилижанса. За его плечом поблескивала серебристым наконечником длинная рогатина.

– Очнулся? – раздалось за спиной мужской голос.

Максимилиан поспешно повернулся, извернув шею, выдавил что-то вроде: «Свет вам!».

На человеке был скрывающий его с головой до ног балахон из грубых веревок, переплетающихся во множественные узоры, среди которых угадывались элементы «ловца душ», «лабиринта снов», «ложного странника» и прочих оберегов. Под веревками проглядывали войлочный жилет, худая морщинистая шея и пронзительные глаза, поблескивающие сквозь ворсистую паутину.

– Хорошо, что не сдох, – дернул подбородком мужчина. – С дохляком в город не пустили бы.

– В город? – переспросил Максимилиан.

Ему показалось, что он еле прошептал, настолько голос был слаб, однако его услышали.

– В город – в Ноирант, да хранит Свет его стены. А ты куда хотел? На Пряничные острова?

Мужчина закудахтал, и мальчик не сразу понял, что тот смеется.

– Вот насмешил, – откашлявшись изрек незнакомец. – Тебя звать то как? А то папаша твой не сказал, бережется духов.

У Максимилиана в голове все смешалось, он с трудом понимал что происходит.

Какой папаша? Какие острова?

– Да ладно, помолчи пока, – махнул рукой мужчина. – Вижу, слаб еще. Пить хочешь?

Мальчик кивнул.

– Ща с бурдюка нацежу, – пообещал незнакомец. – А меня Рисом кличут, обращайся.

И добавил, будто прочитав мысли юного Авигниса.

– Ты в караване господина Абади. Завтра к полудню будем в Ноиранте, как твой папаша и хотел.

Он помахал в воздухе серебряной монетой с имперской чеканкой.

– За всё уплочено, мы слово держим.

* * *

Время тянулось бесконечным пейзажем в прорехах полога, а единственным метрономом служил раздражающих скрип старого колеса. Караван двигался без остановок, с профессиональным равнодушием поглощая расстояние, но он с тем же успехом мог двигаться по кругу – взгляд постоянно натыкался на полосатые стены черно-серых скал да пологие холмы, покрытые редкой травой. Иногда мелькал кривой подлесок, от которого несло болотом, но вскоре тощие деревца вновь сменял холодный камень.

Состояние Максимилиана соответствовало, ему нездоровилось и подташнивало, а этот писклявый скрип хотелось вырвать из головы как больной зуб!

Но мальчик пытался себя успокоить, пытался подбодрить мыслями о скором избавлении от проклятого духокамня, который, казалось, уже прожег в спине дыру размером тарелку, что сможет наконец выполнить слово, данное капитану Равсу. Убеждал себя в том, что произошедшее с ним, несмотря на боль и страдания, не самый худший исход, ведь он все еще жив. А значит, его ведет само провидение, его поддерживает Свет Единый, что освещает путь не глазам, но сердцу.

От таких мыслей Максимилиану стало чуть легче. Он даже попытался сесть, но смог лишь приподняться на локтях, борясь в с подступившим головокружением.

– Чаво? Пить? – тут же откликнулся Рис, сидящий на козлах у мальчика за спиной. – Али отлить? Ежели второе, то мочись прям под себя, все одно солому на привале менять.

– Будет привал? – спросил Максимилиан, поворачивая голову на звук.

– А как же! Караван ночами не ходит, да и коням надобно отдохнуть по прохладе. Утром мимо Сухого Бельма ехать, там не остановишься ужо.

– Господин Рис, а что вам Джайн сказал? Куда вы меня довезете?

– Кто? – не понял возница.

– Смотритель… Отец мой, – поправился Максимилиан, ощущая, как фальшиво звучат его слова. – Что он сказал?

Рис коротко фыркнул, шмыгнул носом.

– Я почем знаю? Он с главным говорил, я такие разговоры слушать не приучен. Знаю токмо, что батя твой мужик с бычьими яйцами. Это ж чего удумал – в такой туман на старый тракт выйти! Сколько он там стоял не ведомо, но нас встретил чуть не в сумерках. Наши сначала подумали, что дорогу туманник преградил, чуть из арбалетов не постреляли. А потом увидали – мужик с факелами. Хоть и страшный, что моя жизнь, однако живой.

Максимилиан слушал затаив дыхание, он ушам своим не верил.

– Потом господин Абади вышел, они с батей твоим ручкались, значит – знакомцы, – продолжил рассказ Рис. – Взял двоих покрепче и к маяку ушли. Потом тебя принесли, в ткань как в саван закрученного. Фар-Абади указал ко мне положить, дал задаток за заботу. А я видел – батя твой два куля серебра отсыпал, монетами и оберегами разными. Видать, не торговался, сразу цену закрыл, без разговоров.

Рис заерзал на месте, меняя положение тела. Цокнул языком, подгоняя лошадь.

– Почему он сам не поехал? – больше у себя, чем у возничего спросил Максимилиан.

– Я его более не видал, – откликнулся Рис. – Слышь, малой, а чаво с ним случимши? Глазища как у зверя, а вид будто конями топтали. С детства калечный, али што?

Максимилиан не ответил, внутренне закипая. Что ж получается, Джайн отдал за него все свое серебро? И то, что осталось от «ветеранских» сбережений, и то, из которого делал свои многочисленные обереги? Неужели эти алчные торгаши запросили такую огромную сумму за спасение мальчика? Да как вообще можно брать плату за подобное, да еще и со смотрителя «солнечного» маяка?

Подобное вероломство людей, про которых Джайн говорил как про друзей, настолько повергла Максимилиана в праведное возмущение, что до самого привала он больше не разговаривал с Рисом, хотя тот время от времени что-то спрашивал, видимо, изнывая от скуки.

Для ночевки караван расположился у старой придорожной конюшни. Разожгли костры, сотворили защитный круг, выставили охрану. Рис принес ужин – мясную похлебку с хорошим куском конины, краюху хлеба и яблоко. Максимилиан отказываться не стал, да и аромат от густой жижи тянулся настолько заманчивый, что желудок требовательно заурчал.

Что ж, оттого что ему противны эти люди, морить себя голодом? А силы понадобятся, он должен передать послание капитана Равса. Жаль только, что камень не донес.

Жизнь внутри каравана подчинялась жестким правилам, и потому после ужина не было никаких посиделок у костров, игр в кости или дружеских попоек. До мальчика доносились лишь тихие разговоры, шумное фырканье распряженных коней и скрип раскрытых бортов повозок. Через пару часов и того стихло, лишь время от времени мимо проходил стражник, постукивая колотушкой.

Максимилиан некоторое время ворочался, перебирая одни и те же мысли. Вспоминал то Джайна, то Равса, то родителей. Размышлял, что именно скажет в Башне Тригмагистрата, предположил, как будет искать Андреаса Исидора.

Наконец, пригревшись под шерстяным одеялом, уснул глубоким сытным сном.

* * *

Окраины Ноиранта появились неожиданно и разом. Только что по бортам телеги скреблись ветки разросшегося орешника, а вот уже в обе стороны от дороги простерлись заброшенные поля с приземистыми крестьянскими домиками из обтесанного камня. Цокали копыта по редким булыжникам старой имперской дороги, слабый свет пробивался сквозь решетчатые крылья проплывающей мимо мельницы. Тут и там черными крестами возвышались «воющие пугала» с ребрами камышовых трубок. Пойманный ветер выдувал протяжные и скорбные мелодии, призванные отогнать злых духов.

Здесь раньше было богатое хозяйство, с виноградниками и садами. Должно быть, город когда-то неплохо жил с продажи вина и масла, раз уж в сторону столичных земель проложили такую хорошую дорогу.

Сейчас же, как и всюду, здесь царили запустение и тлен.

В голове каравана раздался свист, и весь поезд остановился. Где-то залаяла собака, хрипло и испуганно.

– Эй, малой! – бросил Рис через плечо. – Почти доехали. Сейчас костры пройдем, и, считай, на месте.

– Костры? – не понял Максимилиан.

– Агась, – подтвердил возничий, не удосужившись объяснениями. – Токмо обождать придется, перед нами щепочная артель затесалась.

Стены Ноиранта скалились черным от дегтя частоколом и было видно, что их поставили не так давно, довольно грубо отгородив часть домов от другой части города. Перед раскрытыми воротами, на плоских стальных чашах, горело два костра, сухо щелкая толстыми поленьями. Рядом сгрудились вооруженные пиками стражники в глубоких, скрывающих лица клобуках. Максимилиан заметил среди прочих двух гостальеров с мечами-крючьями, а также светло-серый походный плащ служителя Ордена Радиус.

А еще в тяжелом сизом дыму, словно специально скрываясь от посторонних глаз, скрывалась кривая сгорбленная фигура, от которой веяло холодным ужасом – человекоподобная тварь с круглой пастью морской миноги вместо лица.

Линкет, пожиратель гнили! Слава Свету, на службе праведных людей.

Сквозь костры медленно проходили фигуры в длинных балахонах и с внушительными топорами и пилами на плечах. Их могучие кони с толстыми лохматыми ногами тянули за собой подводы с бревнами, с горами хвороста и разлапистыми пнями.

Когда между огней потянулась замыкающая группа дровосеков, один из них вдруг зашатался, словно пьяный, выронил топор. Из-под балахона посыпалось что-то мясистое, извивающееся.

Взвился линкет, шипя и клацая зубами, живым снарядом врезался в толпу не успевших ничего понять лесорубов. Принялся жадно запихивать в пасть куски ожившей плоти, царапая когтями брусчатку.

Чуть запоздало среагировали стражники, бросаясь на конвульсивно танцующего дровосека. Тот уже превращался во что-то иное, во что-то, все это время прячущееся внутри.

Пики с поперечными перекладинами пронзили тело в балахоне, опрокинули, прижали к земле. Кто-то с трудом оттащил упирающегося и недовольно орущего линкета, что пытался урвать хотя бы еще кусочек. Блеснули кристаллы соли, грохнула о камни «янтарная» капля. Мечи гостальеров растащили в стороны уже неподвижное тело твари. Подскочившие мальчишки лопатами загрузили останки в широкие плетеные корзины и скрылись в направлении рва.

Все произошло очень быстро. Должно быть, подобное не редкость в этих краях.

– Видал? – спросил Рис тоном, будто специально организовал зрелище для своего попутчика. – Этих парней не провести.

И добавил, привстав на козлах.

– Что ж, теперь наша очередь.

А Максимилиану вдруг сделалось страшно, да так, что даже живот похолодел.

Что если внутри него тоже сидит темная сущность? Что если люди капитана Равса не смогли полностью вытащить призрака-паразита?

Что если сторожевые амулеты среагируют на проросший духокамень?

Перед глазами возникла разинутая пасть линкета и мальчику сделалось дурно.

Караван тронулся, заворачивая к воротам хвост из нескольких повозок. Первым сквозь костры проехал Фар-Абади, нарядившийся ради такого случая в халат цвета изумруда с красными воланчиками на поясе и рукавах. Следом медленно покатились остальные. Между телегами шагала спешившаяся охрана, не желая оставлять груз без присмотра.

Когда повозка, в которой везли Максимилиана, выправилась и встала в очередь, мальчик откинулся на лежанку, натянув до подбородка покрывало.

Скрипело проклятое колесо, мурлыкал что-то под нос Рис. Вот ноздрей коснулся дым, горький, пахнущий странной ароматической смолой.

Камень под лопаткой заворочался, разгоняя пульсирующую боль.

Максимилиан, сцепив зубы, окаменел.

Дым проник под полог, разлетелся полупрозрачными рукавами.

Они уже проехали костры? Пересекли тот рубеж, где несчастный лесоруб начал обращаться в чудовище?

Вдалеке раздался резкий крик и дилижанс остановился. Привстал Рис, всматриваясь вперед.

Максимилиан скосил глаза. Тихо всхлипнул, задерживая дыхание от страха.

В прорезях ткани виднелось плечо и голова отвратительной твари. Источающее полупрозрачную слизь и нестерпимый запах гниения, покрытое похожими на плесень наростами и бурыми подкожными пятнами, тело линкета лишь напоминало человеческое, но уже давно таковым не являлось.

Спина пылала огнем, но мальчик сдержал стон, не сводя глаз с твари за пологом.

Свет Единый, почему они остановились?!

Линкет звякнул цепью, по его коже пробежала мелкая дрожь. Он будто услышал мольбы Максимилиана, начал поворачиваться в его сторону. Его огромный рот запульсировал, втягивая воздух.

Тонкие пальцы с грязными, обломанными ногтями легли на борт дилижанса. Дым на секунду рассеялся – чудовище глядело прямо на Максимилиана. У твари не было глаз, но мальчик точно это знал!

Рис хлопнул поводьями, повозка дернулась, покатилась дальше. Ткань полога шевельнулась, скрывая линкета. В последний момент показалось, что тварь бросится вдогонку, схватит за ногу, начнет рвать плоть и ломать кости!

Ничего подобного не произошло. Повозка миновала костры, чудовище скрылось позади в дыму.

Максимилиан слабо улыбнулся, внутренне отпуская страх.

И вдруг ощутил, как медленно холодеет тело, как стремительно ухудшается самочувствие, будто дым костров забрал с собой невидимое лечебное покрывало.

Когда же они доедут?! Когда из него уже вытащат этот проклятый булыжник?!

Его начало лихорадить, на лбу выступила холодная испарина. Перед глазами поплыли цветные пятна, легкое покалывание в ногах возвещало о скорых судорогах.

Очередная остановка. Голоса, шелест ткани, поток свежего воздуха в лицо. Глухой голос подозрительно спросил:

– А с этим что? Холерный что-ли?

Тяжело дыша, Максимилиан разомкнул веки, увидел силуэт городского стражника на фоне серого неба.

– Да стали бы мы холерного с собой возить! – громко возмутился Рис. – Просто чуть захворал в дороге.

– «Просто захворал»? А какого тогда «ящерка» светится?

– Дык это… Эй!

С Максимилиана рывком сорвали покрывало, жестко ткнули в поясницу древком копья.

– Вылазь! Живо!

– Да ты чего творишь? – повозка качнулась когда возмущенный Рис спрыгнул на землю. – Я ж говорю, захворал, самоцветом пророс!

– Вылазь! – еще один жесткий тычок, от которого Максимилиан в голос взвыл. – Знаем эти ваши «хвори» как без досмотра запретные камни в город завозить! А ну!

С неприятным свистом обнажился короткий меч.

– Вылазь, а то прямо там пузо вскрою!

Огромная лапища схватила мальчика за ногу, потащила прочь из дилижанса. Максимилиан, не привыкший к такому обращению, от души лягнул нависшую фигуру.

– Ах ты сученыш!

Он вылетел наружу, свалился на землю и от боли на миг потерял сознание. Когда пришел в себя, то сквозь плывущую в ушах какофонию смог разобрать новые голоса, сквозь дрожащую призму слез смог разглядеть новые фигуры, одетые в белое и светло-серое.

– Руку на отсечение даю, «бурдюк» это! – не унимался стражник, но уже в стороне.

– Не разбрасывайся руками, уважаемый, – насмешливо перебил его мужской голос с мягким приморским акцентом.

Стражник возмущенно рыкнул, но огрызнуться не решился.

– Это он? – поинтересовался спокойный, чуть усталый голос служителя Ордена.

– Да, асави[13] Дамас, – подтвердил господин Абади. – Сильно плох, самоцвет разум и тело пожирает.

Фигура в светло-сером балахоне качнулась, осматривая лежащего на земле Максимилиана.

– Как вы вообще его довезли? – удивился клирик Единого.

– Молитвами Джайна, если можно так сказать, – в голосе хозяина каравана послышался смешок. – Но, сам видишь, ваши костры всё поломали.

– Вижу. Что-то еще?

– Джайн за парня головой поручился, сказал, что ему обязательно в Башню нужно. Живым.

– В Башне сейчас никого, – задумчиво ответил служитель Ордена, названный Дамасом.

– Я сделал, что обещал, асави, – развел руками Абади. – Я Джайну должен, я долг вернул. Хочешь, оставляй мальца тут, а я поеду.

Максимилиан пошевельнулся, пытаясь самостоятельно все объяснить. Но голова закружилась, и он без сил привалился затылком к колесу телеги. Лишь замычал нечленораздельно, еле двигая одеревеневшими губами.

– Ладно, – сдался клирик. – Раз уж Джайн просил… Куда везти знаешь, а я прежде посыльного пошлю. После сам приду посмотрю что к чему. Как его зовут то?

– Рэкис.

– Рэкис?

– Джайн так сказал.

– Это на языке саалов? Что-то вроде «судьба?»

– Не совсем, асави. Рэ-экис дословно «судьба на пороге». Местные так называют неумолимый рок, карающую судьбу, идущую по пятам.

Служитель Ордена озадачено хмыкнул. Спросил осторожно:

– У него опять видения были?

– Я не спрашивал, он не говорил. Но выглядел худо. Серебра много дал, почти всё, что имел, сказал, чтобы мальцу в конце пути вручили.

– А сам?

– Сам сказал, что ему больше не нужно. Сказал, что пришло время со всем разобраться.

– Что это значит?

Должно быть, хозяин каравана пожал плечами.

– Жаль, хорошим был арканом, – вздохнул Дамас.

– Не унижай мужчину жалостью, – мягко укорил Абади. – И не зарывай раньше времени. Завтра зайдешь? У меня есть отличное шингрийское.

– Хотелось бы.

– Хочется – значит делай, – хозяин каравана выпрямился, крикнул кому-то. – Эй! Подойди! Парня погрузите обратно!

Донесся шум приближающихся шагов, и прежде чем теряющего сознание Максимилиана вновь положили на циновку, он услышал задумчиво размышление служителя Ордена:

– Рэкис… Что ж, надеюсь, это просто слово.

* * *

Дом выглядел заброшенным, как и прочие дома рядом, как и весь квартал вдоль глухого тупика Старой Кочерги. Ветер трепал черные ленты на заборе, покосившиеся, растащенные птицами обереги вряд ли могли защитить хоть от чего-то. Место пользовалось очень дурной славой, но всегда находился кто-то, купившийся на сказки о запрятанных в одном из домов сокровище.

На сей раз это был Цапля – худой несуразный мальчишка с белобрысой копной волос. А еще тот взрослый парень из местной шайки с Сухарной улицы, который вызвался возглавить поход. Его Максимилиан не знал и их общение как-то с ходу не задалось.

– На кой ляд нам этот задохлик? – незнакомый парень свысока окинул его взглядом. – Лярсам на прикорм?

Спорить было сложно, Максимилиан и впрямь выглядел совсем не внушительно. С тех пор как из его спины вырезали злосчастный духокамень минуло четыре месяца, два из которых за жизнь мальчика не дали бы и горсть придорожной пыли. Каждый день Максимилиан умирал, проваливаясь в лихорадочное беспамятство, но каждый раз выкарабкивался и в конце концов смог подняться на ноги. Впрочем, до сих пор напоминал чахоточного и на далекие расстояния передвигался с деревянным костылем.

– Это тот самый, что темняков видит, – худой палец Цапли указал в сторону Авигниса. – Я про него говорил.

Вновь оценивающий взгляд, который Максимилиан спокойно выдержал.

– Из благородных шо ли? – презрительно протянул парень. – Он свои шелковые рейтузы не обосрет с испугу?

– У меня нет шелковых рейтуз, – сухо ответил Максимилиан. – Или свои одолжишь?

Цапля прыснул. Незнакомый парень напрягся и недобро зыркнул глазами. Но видимо решил повременить с выяснением отношений, всё же собрались не просто так. Сказал с усмешкой:

– Поглядим позже, какой ты шутник. Эй, длинный! Что принесли?

Цапля с готовностью раскрыл висящую через плечо котомку, принялся доставать и показывать мешочки и сверточки:

– Тут земля с погоста, гвоздь из церкви, монеты с перекрестка… Вот, немного соли.

Лица взрослого парня не было видно под личиной из желтой бычьей кожи, но вся его поза говорила о скептическом отношении к артефактам Цапли.

– А это что? – парень ткнул пальцем в короткую витую веревочку-косичку молочного цвета.

– Волосы одержимой старухи, – без тени смущения ответил Цапля.

– Где ты набрал этого дерьма?

– Выменял, – Цапля не понимал, почему его товарищу не нравятся принесенные вещи. – Зря ты так говоришь, это все проверенные амулеты.

– Меньше сказок слушай. Эй! Как тебя там? А ты что принес?

– О, совсем забыл представить. Его зовут…, – Цапля хотел представить Максимилиана, но его демонстративно перебили.

– Да плевать мне как его зовут, – колючий взгляд скользнул по Максимилиану. – Буду звать его «Тощим». А тебя…

Посмотрел на Цаплю.

– Длинным. Тощий и Длинный – отличные имена.

– А тебя как звать? – вновь встрял Максимилиан. – Или обращаться «Эй ты?».

И поймал умоляющий взгляд Цапли, безмолвно просящего не лезть в бутылку. Еще бы, ему и так было не по себе, а тут еще и ненужный конфликт на ровном месте.

Только Максимилиан не собирался потакать хамскому обращению с собой. И не боялся он этого мальчишку, видел тварей и пострашнее.

Должно быть, взрослый парень тоже что-то ощутил, уж слишком спокоен и нахален был этот тощий щегол со стариковской палочкой. Да и лишний раз связываться с благородным, пусть даже и не местным, не лучшая идея. Но время придет, нужно только подождать.

– Зови меня Дюк, – глухо откликнулся парень. – Тощий, ты правда умеешь видеть темняков?

– Умею, – честно ответил Максимилиан. – Но не всегда.

– Что значит «не всегда»? – подбоченился Дюк, переводя взгляд с одного мальчишки на другого. – На кой ляд ты нам тогда сдался, если «не всегда»?

– Эй, но это же лучше, чем ничего? – вмешался Цапля. – Мы же в «гниль» полезем, там всё пригодится, даже самое малехонькое!

Не сговариваясь, они посмотрели на мрачный дом, который казался старым раскрытым капканом, терпеливо поджидающим жертву.

– Хорошо, – кивнул Дюк. – Но если что – сам его потащишь. Если будет кого тащить.

И махнул рукой.

– Идем.

Он все же был не робкого десятка, пошел первым. За ним потопал Цапля, воодушевляюще похлопав Максимилиана по плечу.

А Максимилиан в очередной раз подумал, на кой ляд ему все это сдалось?

И сам себе ответил – отец всегда учил, что долги нужно отдавать, особенно если их не требуют назад. А он задолжал Цапле и просто не мог не откликнуться на его просьбу.

Клора, орденская прачка, сказала, что Максимилиан родился под счастливой звездой. Оспаривать ее мнении было бесполезно, сколь бы мальчик не пытался возразить. Старуха называла его неблагодарным, заклинала не гневить Свет, что отогнал Тьму от его «тщедушной душонки».

Признать, в ее словах была доля правды. Когда караван прибыл в город, Максимилиан уже был на пороге смерти. Здесь бы мальчику и выпустить свой дух в сторону Света, однако он оказался крепче, чем все думали, и дотерпел до орденского дома, где лег под нож лекаря. Говорили, что самоцвет разросся так обширно, что вся плоть Максимилиана оказалась буквально пронизана его хрустальными нитями. Будь это «ведьмин камень» или другой самоцвет из шаманского арсенала, ничего бы уже не помогло. Но этот духокамень не треснул, не утратил цвет, хотя и был до краев заполнен пойманными темными сущностями, что пытались овладеть телом Максимилиана в Пустошах. Но вырезать его пришлось буквально с мясом, орденский светочей знатно потрудился, поддерживая жизнь в ослабевшем мальчике.

Потом было болезненное лечение, потом лихорадка и борьба с проникшей в кровь заразой. Кувыркающийся между бредом и реальностью Максимилиан сходил с ума от видений, от ликов и теней, от собственных криков и оглушающей тишины.

В моменты просветления он видел людей, что ухаживали за ним. Чаще – светочея Дамаса или кого-то из помощниц, пару раз – рослого мужчину с фибулой экзарха[14].

А порой то оказывались не люди вовсе – тени, живущие в углах серой кельи, уползающие в стены при свете факелов, склоняющие свои безликие головы к постели, стоило лишь клирикам выйти вон.

Скреблись под кроватью, шуршали в подушках и шептали, шептали, шептали…

Они шептали его истинное имя.

Даже извлеченный самоцвет продолжал влиять на Максимилиана, проявляясь через отравленный разум, преломляя грани бытия. Светочей сказал, что духокамень, должно быть, стоил его владельцу целое состояние. Возможно, потому капитан был уверен, что мальчик дойдет и передаст послание.

Максимилиан дошел. Но передать послание у него не получилось – Башня Тригмагистрата оказалась пуста. Человек по имени Андриас Исидор покинул Ноирант так и не дождавшись вестей. И камни, что вверил мальчику капитан, остались в кошмарных землях, в ужасающих лапах демона крови.

Это обстоятельство очень печалило Максимилиана. Несколько дней он сильно хандрил, хотя и понимал, что вряд ли мог повлиять на свалившиеся обстоятельства. Утешил его светочей Дамас, сказавший, что Башня не пустует долго, что рано или поздно кто-нибудь из Тригмагистрата обязательно появится.

Впрочем, Максимилиану ничего большего не оставалось, кроме как ждать. Он был слишком слаб, чтобы куда-то идти, да и куда пойдешь в незнакомом городе? Все его чаяния были связаны с этим таинственным Исидором, других планов мальчик не имел.

Когда он смог самостоятельно добираться до нужника, его перевели в госпитальную палату орденского интерната. В первую же ночь местные мальчишки решили показать немощному высокородному, кто в доме хозяин. Они стащили слабо сопротивляющегося Максимилиана с кровати, накрыли какой-то вонючей дерюгой и поволокли во двор мазать дегтем. Смеялись над сдавленными угрозами и проклятиями, попинывали для острастки. И все бы у них получилось, кабы не Цапля, сын поварихи. То ли он сжалился над несчастным болезненным пареньком, то ли действительно слышал что-то от своей матери, но он принялся стращать интернатовских мальчишек такими ужасами, что в иной ситуации Максимилиан искренне повеселился бы. В рассказе Цапли фигурировал таинственный караван, страшное пророчество, духи покровители и могучий самоцвет, наделяющий своего владельца даром насылать бородавки и кровавый понос. Путающийся в драной тряпке Максимилиан не сразу понял, что его оставили в покое, и что его спаситель – длинный тощий пацан в безразмерном балахоне, сшитом из старой скатерти.

Впрочем, через пару недель их все-таки побили, но там уже зачинщиком был Максимилиан, не пожелавший смотреть, как старшие ребята роются в его вещах. Поэтому когда Цапля обратился за помощью, отказать было бы нечестно.

Вблизи дом выглядел еще отвратительнее, словно покрытый плесенью и мокрицами мертвец. И запах был подобающий – гнилого дерева и сырой земли.

– Видишь чего? – тихо спросил у Максимилиана Цапля.

Покосившийся зев дверного проема уводил в темное липкое чрево, где белели сломанными ребрами ступени на лестницу второго этажа. Ветер шумел в разбитых окнах, длинные капли мерно срывались с прохудившийся крыши.

Дом вызывал чувство тревоги и брезгливости. Но ничего сверх того Максимилиан не видел.

– Старик сказал, что на втором этаже, в кабинете, есть потайная стена, – начал излагать Дюк. – За ней хозяин хранил драгоценности.

– А чего он сам их не вытащил? – спросил Цапля.

– Ему нечем, – хмуро хмыкнул Дюк. – У него руки во время эпидемии усохли, и крысы одну ступню схарчили.

– А что с хозяевами? – спросил Максимилиан.

– Что и со всеми в этом квартале, – буркнул Дюк. – Мор забрал. Еще будем болтать или пойдем уже дело делать? Скоро темнеть начнет.

Цапля неуютно поежился, машинально вознося взгляд к небу и осеняя себя кругом.

– Я по темноте здесь лазать не хочу, – мотнул он головой. – Идем.

Сделал шаг и остановился, заметив, что остальные не двинулись с места.

– Чего встал? – резко спросил Дюк. – Идите первыми, коль подрядились. Иначе на кой ляд вы мне сдались?

Цапля бросил просящий взгляд на Максимилиана.

Тот успокаивающе кивнул, мол, не бойся, не оставлю. Приставил к коновязи трость и с демонстративной неторопливостью переступил порог.

Было ощущение, словно вошел в раскрытую пасть чудовища, зловонную и дышащую гнилым воздухом. Сердце Максимилиана бешено забилось, но он сделал все, чтобы никто не увидел его страх.

Гордость и имя – это всё, что у него осталось. Нельзя, чтобы что-то из этого подвергалось сомнению.

– Обожди, – его тронули за плечо и сбоку протянулась тощая рука Цапли с тяжелым кошелем на ладони. – Земля с погоста. Перед собой сыпь, тогда духи твой след не увидят.

Максимилиан не был силен в народных средствах от темных сил, но не стал пренебрегать ими. Посыпал вперед щепотку обычной на вид земли и пошел вглубь дома, прислушиваясь и присматриваясь ко всему подозрительному. Следом пошли остальные.

Снаружи дом казался совсем небольшим, однако внутри создавалось ощущение настоящего лабиринта, выходящего далеко за рамки видимых стен. Казалось ли так из-за повсеместного мрака, который не мог рассеять призрачный свет, еле продирающийся сквозь мутные оконные стекла? Или из-за баррикад опрокинутой и поломанной мебели, которую грубо разобрали мародеры, не испугавшиеся страшных легенд? А может, дело было в том, что дом на самом деле проваливался сквозь миры, поглощенный демоническими силами, что пришли сюда во время агонии умирающих хозяев?

Пол под ногами покачивался, будто травяной наст над топью. Почему-то пахло сырой ямой и еще чем-то тревожным и неприятным.

– Свет, разгони тьму, подари тепло и благость, – громко зашептал Цапля, но Дюк приказал ему заткнуться.

За спиной что-то противно зашипело, зашуршало, заскреблось.

Цапля охнул, у Максимилиана сердце ухнуло в пятки. Они синхронно обернулись. В руке Дюка тускло блеснул нож.

Что-то толстое, извивающееся мелькнуло и пропало в углу, исчезнув между досок. Максимилиан не сразу догадался что это.

– Просто крыса, – деревянным голосом сказал Дюк. – Их тут полно. Шагайте дальше.

Взгляд Цапли буквально буравил Максимилиана, но тот ничего необычного не видел, лишь пожал плечами.

– Надеюсь, твой дар нас не подведет, – произнес Цапля.

– Это не дар, – иного ответа у Максимилиан не было.

Лестница на второй этаж не выглядела надежной, некоторые ступени оказались поломанными, иные вовсе отсутствовали. При каждом шаге раздавались хруст и противный скрип, предательски раскачивались липкие от плесени поручни. На самом верху Цапля оставил рябую монету, что в полнолуние пролежала на перекрестке. Дюк расщедрился на соль, просыпав тонкую полоску на последней ступени. Максимилиан молча наблюдал за ними, зная, что для иных тварей все эти предосторожности, что хворостина для вола.

Казалось, что тьма будто пар, поднялась с первого этажа сюда, повиснув под пыльными стропилами, прижимаясь к углам и стенам. Черные прямоугольники проходов, подтеки на стенах, похожие на силуэты уродливых существ. На полу – глиняные черепки от разбитого горшка, обрывки ткани, катышки крысиного помета.

– Туда, – тихо, будто боясь потревожить нечто незримое, скомандовал Дюк, указывая в дальнюю комнату.

В руке Цапли появился гвоздь из церкви. Должно быть, мальчишка верил, что сможет защититься им от зла.

Вновь Максимилиан пошел первым, прислушиваясь и приглядываясь. Запоздало подумал, что сможет сделать с лярсой, если та вдруг кинется на него из-за угла? Дамас дал ему какой-то простенький оберег, но спасет ли он?

Комната оказалась большой, но низкой, прижатой пологим скосом крыши. Здесь когда-то была хозяйская спальня, о чем говорили широкая массивная кровать с грязным клубком постельного белья в изголовье, большой вещевой шкаф с бесстыдно вываленными полками, перевернутый сундучок в углу.

Максимилиан представил, как здесь умирали хозяева дома, испуская дух на промокших простынях, без надежды глядя на небо сквозь узкое окошко. Как потом пришли моровые трупоносы в больших кожаных балахонах, как побросали иссохшие тела вниз по лестнице, как сожгли их за городом. И дом, некогда уютный, полный света и жизни, медленно превратился в гниющий короб, пустой и пугающий.

– Где-то здесь, – Дюк прошелся по комнате, приглядываясь к стенам. – Ищите, не стойте столбами!

Цапля последовал указанию, осторожно тыкая пальцами в пожелтевшую побелку.

Легкий сквозняк коснулся шеи Максимилиана. Он повернулся в сторону выхода.

Ему показалось, или чья-то высокая фигура отступила в темноту коридора?

– Дюк, – позвал он. – Посыпь солью у порога.

– Ты что-то видел? – испуганно взвился Цапля.

– Вот, здесь! – внезапно воскликнул Дюк, увлеченно постукивая костяшкой пальца подле кровати. – Тут пусто! Ломайте!

– Прежде посыпь солью! – нервно возразил Цапля, вытаскивая из своей сумки кусок желтой свечи. – Иначе нам хана!

Дюк в несколько широких шагов оказался у двери, бесстрашно присел на пороге и просыпал дорожку соли. В какой-то момент то ли его рука дрогнула, то ли иные силы толкнули мешочек, но дорожка сделалась кривой и соли просыпалось сверх меры.

– Тьма тебя забери, – сквозь зубы выругался Дюк.

– Не говори так, – предупреждающе сказал Цапля. – Не призывай без нужды.

– Поучи еще, – огрызнулся Дюк. – Не дорос…

Внизу, на первом этаже, что-то хлопнуло, будто мягкое уронили на пол. Скрипнули половицы.

Мальчишки замерли.

Шум не повторился.

– Эй, кто там есть? – громко крикнул Дюк в дверной проем. – Сейчас спущусь и уши отрежу, обещаю!

Короткое эхо и лишь приглушенный стук капель в ответ.

– Ломайте, – раздраженно обернулся к мальчишкам Дюк. – Должно быть, опять крысы.

Все же его голос чуть дрогнул – страх терзал и его.

Цапля передал Максимилиану короткий обломок чугунной кочерги, себе оставил обломок старой кирки. В четыре руки они ударили в то место, что указал Дюк. После первого удара по шероховатой стене побежали трещины, потом штукатурка промялась, начала осыпаться с гулким шумом. За ней действительно оказалась полость, но то была старая крысиная нора – зубастые твари прогрызли дранку и почти вывалились из стены на кровать хозяев.

– Это где-то здесь, – не сдавался Дюк. – Старик не мог соврать.

Чей-то голос говорил одновременно с ним, и замолк вместе с Дюком. Максимилиан вновь посмотрел в сторону темного прямоугольника выхода.

Пусто.

Цапля перешел левее и начал ковырять стену там. Максимилиан принялся ему помогать, слушая тяжелое дыхание товарища из-под маски.

– Если здесь не выйдет, посмотрим вон там, под окном, – приговаривал Дюк.

– А если и там нет? – спросил Цапля. – Весь дом будем разбирать?

Мальчишка невесело хмыкнул, а Максимилиан застыл – тяжелое дыхание возле левого уха никуда не делось.

Он так резко повернулся, что Цапля испуганно отпрянул, а глаза Дюка в прорезях личины заметно увеличились.

Что-то скатилось с потолочных балок, какие-то блики, будто мерцание факела в разбитом зеркале. Комната потянулась за этим мерцанием, словно была нарисована на ткани, изогнулась, исказилась. Со скрежетом по грязному полу поползла кровать, зашевелился, словно живой, ком грязного белья.

– Не возьмете! – вдруг выкрикнул Дюк, хватаясь за что-то висящее на шее. – Хер вам в глотку, твари!

В его кулаке блеснул граненый духокамень.

Что-то подхватило Цаплю и словно легкую соломенную куклу швырнуло о стену, а Максимилиана прихлопнуло к полу. Невидимые пальцы принялись забираться под кожу, пронзая тело острой болью.

В углу, над кроватью, проявилась длинная тощая фигура со свернутой на сторону шеей и свисающей, будто капля, головой. В разные стороны простирались десятки длинных извивающихся рук, охватывая всю комнату кольцом.

Грохнуло. Духокамень в кулаке Дюка лопнул, в сторону отлетел оторванный палец. Парень взвыл, но хватка темной сущности на миг ослабла, и освободившиеся мальчишки смогли подняться на ноги.

– Бежим! – хрипло заорал Цапля.

Первым на выход бросился Дюк, грубо отпихнув Максимилиана в сторону. От падения товарища удержал Цапля, и вместе они похромали следом. Выскочили на лестницу, затопали по ступенькам вниз.

Грязный пол первого этажа покачивался, словно покрытая тиной поверхность озера. То и дело по нему пробегала волна, и тогда в темноте поднятых досок было видно нечто отвратительное, свивающееся осклизлыми кольцами.

Должно быть никто кроме Максимилиана этого не видел, потому что мальчишки бежали прямо в ловушку.

– Стойте! – закричал Максимилиан. – Там опасно!

Цапля успел среагировать, вцепившись в перила и остановившись. А вот Дюк как бежал, так с ходу и вылетел на ходящий ходуном пол. Раздался звон лопнувшей струны, и что-то вырвалось из-под досок, вцепилось в ноги мальчишки, поползло выше и выше.

Громко хрустнуло, и Цапля, сломав худые перила, полетел вниз. За ним прыгнул Максимилиан, буквально затылком ощущая тянущиеся вслед призрачные руки.

Они упали почти одновременно, повалились в разные стороны. Пол под ними прогнулся, лопнул как весенний лед. Мальчишки чудом успели отползти от образовавшегося провала, на дне которой сновали обезумевшие крысы.

– Быстрее, – выдохнул Цапля, хватая Максимилиана за рукав.

Они со всей возможной скоростью побежали к светлому прямоугольнику выхода. В стороне корчилось почерневшее тело Дюка, его уже было не спасти.

Уже у самого порога что-то невидимое схватило Цаплю, потащило обратно в ожившую зловонную пасть. Мальчишка заорал, молотя воздух длинными ногами и руками. В его глазах плескались горькое отчаяния и ужас.

За его спиной сгущалась живая тьма, предвкушая очередную добычу.

Максимилиан остановился, хоть и был в шаге от спасения. Сделал то, что посчитал единственно верным.

Он посмотрел прямо на клубящееся чудовище и снял маску.

Его атаковали так стремительно, что мир полетел вверх тормашками. Чужая воля попыталась проникнуть в его разум, втиснулась сквозь глаза в череп, оплела лицо и нырнула в нос и гортань. Максимилиан повалился в лужу, забился в грязи придавленным ужом.

И тут на спину будто бросили раскаленное чугунное колесо, в воздухе запахло вскипевшей плотью. Адская боль выбила из легких отчаянный крик, смяла копошащееся в голове существо, отбросило его прочь.

Запоздало пришла мысль, что теперь в мире сновидений станет одной ловушкой больше.

Слабые, но настойчивые руки вытащили его из лужи, под кровоточащий нос сунули мятый платок. Цапля что-то говорил, но в ушах стоял сплошной шум. Опираясь на подставленное плечо, Максимилиан поднялся, и они, словно хромые пауки, пошагали прочь из мертвого квартала.

* * *

Была поздняя ночь, когда светочей Дамас разбудил Максимилиана. Тот с трудом оторвал голову от подушки, прищурился от бледного света газовой лампы.

– Вставай, – холодно сказал клирик. – Экзарх зовет.

Мальчик обвел взглядом палату – остальные ребята спали, его подняли одного.

Наспех оделся, с трудом натягивая рубаху поверх бинтов с вонючей травяной мазью. Заковылял за клириком, перебирая в голове причины, по которым его могли бы среди ночи вызвать к главе орденского дома. Неужели опять из-за того злополучного похода? Интересно, откуда смотрители узнали о нем? Кто проболтался? Уж точно не Цапля, которому выписали семь ударов вожжами, и который каждое утро таскал протекающие ведра с нечистотами из орденского нужника.

Для Максимилиана всё было впереди. Пока что он слишком слаб, и светочей Дамас, что несколько дней выхаживал его, не скупился на упреки и смакования грядущих кар.

– Господин Дамас, – не выдержал Максимилиан. – Зачем экзарх зовет меня?

Светочей бросил через плечо недовольный взгляд, сварливо ответил:

– Что за вопросы такие? Зовет – значит нужно.

И добавил себе под нос:

– Надеюсь, вышвырнет тебя на улицу, неблагодарный недопёсок…

«Ну вот, опять», – вздохнул про себя Максимилиан. Не сдержал зевок, понуро шагая за орденским служителем.

Несмотря на сварливый характер, светочей ему нравился. Молодой еще мужчина, но уже с седыми прядями в бороде, Дамас был легким до шуток, смеялся открыто и заразительно. Старался казаться суровым и строгим, но всегда был добр к Максимилиану и другим мальчишкам. Возможно, порой слишком, потому как многие в интернате пользовались этим, не принимая слова светочея всерьез.

Но только не Максимилиан. Он меньше всего хотел обидеть клирика, что так долго и упорно боролся за его жизнь. И ему было искренне неловко перед Дамасом за то, что тому пришлось разгребать созданные мальчишками проблемы.

Это светочей еще не знал о погибшем Дюке. Беспризорники, конечно, часто пропадали в запретных кварталах, но за причастность к подобному Максимилиана с Цаплей точно выгнали бы из интерната. А Максимилиана и без того грызла совесть, он считал себя виновным в смерти парня, ведь не смог увидеть темных тварей заранее, не смог предотвратить.

Цапля обозвал его дураком и сказал, что Дюк рано или поздно получил бы свое, уж слишком самонадеянно лез в самое пекло. А он, Максимилиан, спас друга, спасся сам, а потому необходимо радоваться, а не горевать.

Дамас остановился возле массивной двери с тяжелыми бронзовыми петлями. Поднял факел, будто убеждаясь, что Максимилиан не растворился в ночном мраке.

– Веди себя пристойно, – наставительно произнес светочей. – Обращайся уважительно. Если спросят настоящее имя – назови.

– Настоящее имя?

Ответа он не услышал – Дамас дважды постучал и потянул на себя дверь, пропуская мальчика вперед.

Кабинет главы орденского дома Сервия Ноирантского оказался просторным, с высоким сводчатым потолком, под которым плыл теплый янтарный свет от канделябров с самоцветами. В остальном убранство напомнило Максимилиану рабочий кабинет отца – скупая обстановка, тяжелая мебель, обилие книг и тубусов со свитками.

Сам экзарх сидел в высоком кресле, задумчиво изучая развернутый пергамент. Крупный, с красным лицом, обрамленным седой бородой, он больше походил на зажиточного селянина, чем на управляющего церковной общиной.

Экзарх был не один – возле окна стоял человек, при взгляде на которого у Максимилиана тоскливо защемило сердце.

То был высокий статный мужчина с гладко выбритыми по имперской моде широкими скулами, прямым аристократическим носом и внимательных взглядом холодных серых глаз. Одет в пыльные кавалерийские сапоги, расстегнутый на груди темно-синий кафтан и плотные шаровары с кожаными вставками. Рядом, на стуле, лежали походный плащ и кожаные перчатки с высокими отворотами, на спинке висел короткий палаш в простых ножнах. В руке мужчина держал высокий бокал с вином, поблескивая витиеватым перстнем.

Этот человек выглядел знакомо, но Максимилиан никак не мог вспомнить, где именно мог его видеть?

– Вот мальчик, о котором вы спрашивали, – сообщил Дамас учтиво. – Я вам еще нужен?

Экзарх с трудом оторвался от чтения, задумчиво посмотрел на светочея, потом на Максимилиана, будто удостоверяясь, что это действительно он.

– Нет, – густым басом ответил Сервий. – Можешь идти отдыхать.

Дамас сделал легкий полупоклон и удалился, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Наступила небольшая пуаза. Чтобы скрыть неловкость, Максимилиан заложил руки за спину и, как мог, выпрямил спину, стараясь выглядеть гордым и спокойным.

– Похож, – неожиданно констатировал незнакомец. – К сожалению, похож.

– Значит, правда? – задумчиво спросил экзарх, постукивая ногтем по пергаменту.

Незнакомец не ответил – что для знакомого с этикетом Максимилиана было сигналом о высоком ранге мужчины, вышел вперед и остановился перед мальчиком, беззастенчиво изучая его лицо.

Максимилиан, пересилив робость, посмотрел мужчине прямо в глаза.

– Расскажи нам как тебя зовут и откуда ты? – велел со своего места экзарх.

– Меня зовут Рэкис…

Сервий предупреждающе поднял ладонь.

– Настоящее имя, мальчик мой. Не беспокойся, в этих стенах тебе ничто не угрожает.

Максимилиан слабо кивнул, положил руку на висящий на шее амулет. Громко и четко, как когда-то учили, ответил:

– Младший наследник рода Авигнис, сын Кастора и Орианы, носящий истинное имя Максимилиан. Родом из Стоунгарда, сюда прибыл из…

Слова вдруг застряли в горле, но он торопливо втянул воздух и чуть нервно завершил фразу:

– …Из Брастока.

Мужчина поднял бровь, повернулся к экзарху и со значением повторил:

– Из Брастока.

Между ними произошел молчаливый диалог, потом незнакомец вновь повернулся к Максимилиану. Опустился перед ним на корточки, произнес мягко и проникновенно:

– Что же они сделали с тобой, мой мальчик…

Слова прозвучали так тепло и сочувственно, что сердце Максимилиан дрогнуло. Он ощутил подкативший к горлу ком и лишь засопел, сдерживая подступающие слезы.

Мужчина успокаивающе положил ему ладонь на плечо, спросил:

– Ты не узнаешь меня, Максимилиан?

Мальчик лишь мотнул головой.

Ему указали на небольшой пуф рядом со столом, сунули в руки стакан с водой. Он тяжело сел, сгорбившись и опустив покрасневшее лицо.

– Меня зовут Андреас Исидор, я давний друг твоего отца, – произнес мужчина, заняв место напротив. – Вряд ли ты меня помнишь, в последнюю нашу встречу ты только научился произносить свое имя.

Но Максимилиан вспомнил! Витающие в голове образы вдруг сами собой сложились в четкую картинку!

Теплый летний вечер, круглый стол на заднем дворе дома, увитая диким виноградом беседка. Смеющиеся глаза матери, фигура отца с бокалом в руке, еще какие-то люди на лужайке. Роланд, играющий с новым деревянным мечом. И Максимилиан, сидящий в стороне от всех, смущенный большим количеством взрослых.

А потом к нему подошел кто-то большой, высокий. добродушный. Единственный, не носящий личину. Потрепал по голове, поднял на плечо, понес мимо всех. И было смешно, все смеялись, даже отец.

– Вы были у нас дома, – тихо произнес Максимилиан.

Исидор отсалютовал бокалом с вином.

– Завидная память, мой мальчик. Увы, с тех пор слишком многое изменилось.

– Мои родители… Моя семья…

– Мы знаем, – Андреас чуть прикрыл глаза. – Ты должен рассказать, как это произошло. Ты ведь был там?

Максимилиан кивнул. Зажмурился, собираясь с мыслями перед прыжком в кровавые события той ночи. Потом глубоко вдохнул и начал свой рассказ, стараясь не упустить ничего существенного.

Он рассказал о приезде семьи в проклятый Брасток, о том, как отец искал ведьму, о слухах о шамане. Рассказал о странном сне и девочке, превратившей тот сон в кошмар наяву. С ожесточенными подробностями поведал об убийстве семьи, о людях с замотанными лицами, о последних минутах отца, о человеке с сеткой шрамов на лице.

Здесь Андреас и экзарх слушали особенно внимательно. Когда Максимилиан упомянул Уговор, что неизвестный колдун предлагал отцу, Исидор поднял руку и переспросил:

– Уговор? Ты уверен?

– Уверен, – без тени сомнения ответил мальчик.

– И Кастор… Твой отец отказался?

Максимилиан возмущенно посмотрел на мужчину, совсем позабыв про этикет и свое положение.

– Конечно отказался!

– Мальчик, – мягко обратился глава орденского дома, облокачиваясь локтями о стол. – Прости меня за вопрос, но… Ты видел как погиб твой отец?

Вопрос был очень странным, неприятным. Зачем они так говорят? Неужели они не верят ему?

– Вспомни, это очень важно, – пояснил Исидор.

– Был взрыв, дом начал гореть…

– Твой отец погиб? – с напором повторил экзарх.

– Да! – Максимилиан вздернул подбородок. – Погиб! И забрал с собой много врагов!

Андреас кивнул, отошел к окну, налил себе еще вина, уставился в темное стекло. Сервий вздохнул, открыл ящик стола и смахнул туда пергамент. Устало потер глаза пальцами.

Шли секунды, молчание затягивалось. За окном шелестел ночной дождь, по комнате разносились шелест одежд да позвякивание перстня Андреаса о бокал, когда мужчина подносил тот к губам.

Максимилиан опустил глаза на свои пальцы, что ковыряли глиняную кружку.

Почему им так важна смерть его отца? Почему они больше ничего не спрашивают?

Пусть продолжать никто не просил, но ему было что рассказать еще.

– Потом я встретил капитана Равса, – начал он и сразу понял, что попал в точку.

– Кого? – встрепенулся экзарх.

– Тьма меня разбери, ты полон сюрпризов! – развернулся Андреас. – Где? Где ты видел его?

И Максимилиан, вновь оказавшись в центре внимания, снова выудил из памяти все, что смог. И про свое спасение, и про засаду на привале, и про демона крови, и про то, как капитан вступил в схватку с этим чудовищем.

– Он передал ляпис с камнями и попросил найти вас, господин Исидор, – Максимилиан виновато развел руками. – Но камни я не донес, демон отнял их у меня.

– Отнял камни, а тебя пощадил? – с сомнением спросил экзарх.

– Мне кажется, это был не простой демон, а кадавр, – судя по всему, Андреас был более подкован в подобных вещах. – Если его подчинил мейран[15], то он вполне мог пощадить мальчика.

– Но зачем? – хмыкнул Сервий. – К чему ему свидетель?

– Вот этот вопрос на тысячу золотых, – хмыкнул Исидор.

Он притащил из угла стул с высокой спинкой, уселся напротив Максимилиана, поставил на край стола блюдо с фруктовыми сладостями и приказал:

– Расскажи всё заново, с момента вашего прибытия в Брасток. И не бойся повторяться, я умею слушать терпеливо.

И Максимилиан начал всё заново, повторяясь и вспоминая что-то новое. Вспомнил про цирк-шапито, про факелы на улицах города, про собственные видения и про то, как попал к Джайну.

Исидор слушал внимательно, не перебивая и не отвлекаясь. Экзарх, которому ночное бдение давалось тяжелее, несколько раз подходил к окну, чтобы подышать прохладным воздухом, пил из маленького медного кувшинчика.

Под конец уже и Максимилиан устал, не вполне соображая о чем уже говорил, а что забыл упомянуть. Но Андреас сам поставил точку.

– Ты сказал, что в ляписе капитана был странный камень? – спросил он. – Что именно с ним было не так?

Максимилиан неуверенно пожал плечами.

– Ну, просто камень, самый обычный. Я еще подумал, как он оказался среди самоцветов?

– Не мог он туда случайно попасть? – прищурился Исидор.

– Нет, господин, никак не мог.

Андреас откинулся назад, замычал, подняв лицо к потолку. Сокрушенно проговорил сквозь зубы:

– Да, мальчик, не зря тебя нарекли Рэкисом.

Он резко встал, заходил взад-вперед по комнате, заложив руки за спину. Экзарх, следящий за ним взглядом, спросил упавшим голосом:

– Значит, дайсан у них?

– Да, тьма их раздери, у них! – зло рявкнул Исидор. – Годы работы в пекло!

– Никто не мог знать о том, что камень понесут через Пустоши, – заметил глава дома. – Если только кто-то из команды Равса не проболтался.

– Или кто-то в самом Тригмагистрате, – недовольно хмыкнул Андреас. – Капитан не стал бы говорить о грузе даже своим людям, он слишком хорошо знает цену таким секретам.

– А события в Брастоке?

– Звенья одной цепи, – кивнул Андреас. – Мы искали следы шамана, а тот явился во плоти и ударил первым.

– Кастор мог знать о камне?

Исидор пожал плечами.

– Даже если бы и знал, то не сказал бы.

– Это если он не принял Уговор, – парировал Сервий. – Смерть родных может сломать любого.

– Отец не принимал Уговор! – воскликнул Максимилиан, вскакивая и грохая кружкой о столешницу. – Он не предатель!

Мальчик плохо понимал, о чем именно говорили мужчины, но четко ощущал тональность предположений. Его безмерно возмущало, что эти люди могли помыслить о подобном!

Андреас и Сервий воззрились на него так, словно оба только вспомнили о присутствии мальчика.

– Держите себя в руках, юный Авигнис! – строго произнес глава дома. – Не смейте влезать в разговоры старших!

Максимилиан выдержал этот напор, укрывшись щитом праведного гнева. Ответил, мысленно готовясь к любым последствиям:

– Простите господин, но я никому не позволю очернять имя моего отца!

– И в мыслях не было, – устало вмешался Исидор. – Максимилиан, ты оказал нам неоценимую помощь, и твой отец во Свете гордится тобой. Но ты должен понять, что наш интерес вовсе не праздный, от верного понимания сложившейся ситуации зависят не только жизни, но и судьба всей Империи.

Мужчина отодвинул в сторону одну из портьер, за которой оказался искусно выполненный гобелен карты старой Империи. Разноцветными нитями отображались провинции и города, узоры рек и озер, изломы гор и прибрежных отмелей. Маленькие фигурки воинов держали в руках штандарты баронов и благородных домов.

Соткавший гобелен обладал настоящим мастерством, и такая красота казалась чужеродной в скупом интерьере кабинета.

– Подарок Императора, – пояснил Исидор, тоже понимающий открывшийся контраст. – Таков был прежний мир, не идеальный, но лучший. А потом… Ты знаком с историей, молодой Авигнис?

– Да, господин, – ответил Максимилиан. – Я изучал «Хронику престолов и земель», «Хроники Утраченного Света» и «Писание о Последних днях».

– Достойные труды. Тогда ты должен знать, кто стал причиной таких гибельных перемен.

– Три шамана, возглавившие бунт против Императора?

– Три выродка, предавшие свой род, – эмоционально отозвался глава дома. – Вшивые дети грязи.

– Я читал, что после того, как мятежники были разбиты, шаманы предстали перед Императором, – решил задать давно интересующий вопрос Максимилиан. – Почему же их не казнили?

Андреас скрестив руки на груди, ответил:

– Император хотел быть не палачом, а миротворцем. К тому же, горящий на костре мейран – слишком яркий символ для его сторонников, среди которых много обманутых лживыми речами простолюдинов. Зачем лить кровь подданных, если можно указать им на их заблуждения?

Максимилиан никогда не думал о подобном, поразился мудрости и великодушию последнего Императора.

– К тому же, шаманов чрезвычайно сложно убить, – в голосе Андреаса промелькнули нотки сожаления. – Было решено провести ритуал раздушевления.

Мальчик никогда не слышал ни о чем подобном, но название ритуала звучало пугающе.

– Черные души мейранов перенесли в камни, что утратили цвет – так получились дайсаны, – продолжил Исидор. – Отборный отряд из Преторианской Спикулы отвез дайсаны на север, захоронил камни в разных местах Мертвого материка.

– Захоронил? – удивился Максимилиан. – Почему не оставили у себя, под охраной?

Ответом ему были снисходительные усмешки, словно он спросил нечто очевидное.

– Ох, святая наивность, – покачал головой глава дома, потом тяжело поднялся из-за стола, утирая слипающиеся глаза. – Ладно, Андреас, пора заканчивать этот экскурс. У меня завтра сложный день, что после этой ночи сделался еще сложнее.

– Иди отдыхай, дорогой Сервий, – кивнул ему Исидор. – Я хочу завершить беседу с сыном своего друга.

Экзарх на секунду застыл, и Максимилиан подумал, что он сейчас возмутиться тому, как Андреас распоряжается в его собственном кабинете. Но глава дома оправил балахон на животе, махнул рукой, произнеся: «Вино в холодной», и с легким кряхтением ушел прочь из комнаты.

Да кто такой этот Андреас Исидор?

– Дайсаны – это камни-проклятия, – пояснил мужчина, присаживаясь на край стола. – Это тюрьмы для тех, кто умеет ходить между мирами. Защитные свойства таких самоцветов настолько сильны, что превращают их в ядовитые зерна, отравляющие все вокруг себя. Если закопать такой камень в землю, то рано или поздно там погибнет всё живое, и из мертвой земли начнут сочиться моровые воды. Если запереть в сундук и выставить охрану, то спустя время стражей охватит лихорадка одержимости, а убежище вокруг превратится в гнездовье тварей.

Максимилиан потрясенно слушал. Как же много он еще не знал о мире!

– В истории бывали случаи, когда дайсаны хранили на пустынных островах под присмотром морских патрулей, – продолжил Андреас. – Но в этот раз Император, должно быть, посчитал, что такая мера будет недостаточной – и дайсаны шаманов были отправлены секретной экспедицией на Афлаххам.

Исидор подошел к карте, взглянул на нее, покачиваясь на каблуках. Сказал не оборачиваясь:

– А потом произошло немыслимое – двое из трех шаманов смогли вернуться во плоти и привести за собой армию чудовищ. На сей раз, победа далась нам очень высокой ценой, если вообще можно говорить о победе. Впрочем, раз ты изучал хроники, то и сам все прекрасно знаешь – с тех пор этим миром правят демоны и сталь.

Кажется, Максимилиан только сейчас начал дышать. В какой-то момент фантазия унесла его туда, где оживали слова Исидора, в места, о которых мальчик читал в толстых фолиантах, мечтая когда-нибудь взять в руки меч и вместе с верными соратниками биться бок о бок с полчищами темных тварей. Пусть время показало, что реальность куда страшнее историй из книг, но размах событий прошлого поражал, а причастность к легендарным деяниям вызывала душевный трепет. Еще бы, ведь он касался дайсана, камня, с запечатанным внутри духом одного из самых могущественных колдунов на свете!

И тут его кольнула мысль, которая всё время маячила где-то рядом. Кольнула неприятно, холодно.

– Господин Исидор, могу ли я спросить?

Мужчина сделал приглашающий жест.

– Господин Исидор, а как последний дайсан оказался здесь, в землях Империи?

Он впервые увидел на лице Андреаса тяжелую озабоченность. Мужчина машинально поправил рукав, глядя в сторону, сказал:

– Хороший вопрос, мальчик мой. Правильный. Глупо было бы думать, что раздушевление шаманов поставит крест на «темных» идеях. Самые преданные последователи затаились, забились в пещеры и лесные чащи, осели в культах старых богов. И, видимо, потратили много времени и жизней, чтобы найти последний дайсан, – Исидор положил руку на пояс, где висело кольцо для ножен. – Я и мои люди выслеживаем их много лет, вскрываем тайные ячейки, но они появляются снова и снова, как гнойники на теле больного проказой. Наконец нам стало известно, что дайсан на южном побережье Серпа. Пришлось действовать спонтанно, почти на бегу. Результата смог добиться только капитан Равс со своим отрядом, они должны были кратчайшим путем доставить камень сюда. Но вышло, что вышло. И теперь мы вновь у начала пути.

– Но кто смог заставить демона служить ему? Да еще и в Пустошах?

Исидор усмехнулся, уважительно качнул головой.

– Узнаю проницательность рода Авигнис. Снова хороший вопрос. Но, увы, на него у меня ответа пока что нет.

– Возьмите меня к себе в услужение, господин Исидор! – Максимилиан поддался сиюминутному порыву, вскочил на ноги и встал на вытяжку, не обращая внимания на боль во всем теле. – Я не подведу, вот увидите! Я обучен грамоте и счету, я могу ухаживать за лошадьми и оружием!

Мужчина прервал его жестом, тепло улыбнулся.

– Мальчик мой, мне нравится твое рвение и настрой, но, увы, я пока что не нуждаюсь ни в слугах, ни в оруженосцах.

– Прошу вас, господин Исидор! Умоляю! Я хочу тоже искать «темных», служить Империи до последнего вздоха! Я смогу, я сильный! Я прошел Пустоши, я могу видеть призраков…

Но Андреас оставался непреклонным.

– Максимилиан, послушай меня внимательно. Я прекрасно тебя понимаю, на твоем месте я бы тоже горел желанием отомстить и покарать. Но прими совет старшего – это не голос разума, это эмоции, а они не лучший советчик. В другое время я бы не раздумывая принял твое предложение, но сейчас мне предстоит слишком опасный и долгий путь, к которому ты, признай это, пока не готов.

Максимилиан молча протестовал против каждого слова, сжав кулаки и зубы. Но не смел перечить, не смел перебивать.

– Сейчас для тебя главная забота – это восстановить дух и тело, – наставительно продолжил Исидор. – Чтобы бороться с «темными» ты должен быть сильным и здоровым. Я попрошу присмотреть за тобой, и с первой возможностью отправить домой, в Стоунгард. А там, глядишь, встретимся снова. И тогда вернемся к твоей просьбе, хорошо?

В другое время Максимилиан сошел бы с ума, услышав подобное. Но за последние месяцы он сильно изменился, повзрослел. А самое главное – он куда больше знал о реальном мире, чем тот мальчишка, что въезжал с семьей в проклятый Брасток.

Поэтому он смог сдержать душевные порывы, преодолеть обиду и боль, и с внезапно прорезавшейся твердостью в голосе спросил:

– Господин Исидор, позволите сказать?

– Да, конечно, – кажется, Андреас удивился.

– Господин Исидор, я благодарен за вашу доброту и искренность ко мне. И, пользуясь вашим доверием, прошу выслушать меня и отнестись со всей серьезностью.

Он заметил, как губы Исидора чуть дрогнули, словно он еле сдерживал улыбку. Должно быть, Максимилиан выглядел комично – худой нескладный пацан, в серых полосах бинтов, пытающийся излагать придворным слогом.

Но мальчик не смутился, его учили, что именно так следует общаться с высокородными, коль на кону уважение и честь.

– Я знаю, что вы не обманете и сдержите слово. И мне очень хочется домой, если честно. Но у меня там больше никого нет, даже слуги умерли от лихорадки. К тому же я знаю, что дорогу в Стоунгард перекрыли бунтовщики, потому вряд ли я смогу вскоре поехать на юг, – Максимилиан быстро перевел дух, глотнув воздуха. – Господин Исидор, я не хочу быть обузой, но вы единственный, кто может мне помочь. Мой отец был не старше меня, когда попал в Орден. И я выбрал эту стезю – служение Свету, служение Империи. Но мне необходимо учиться, необходимо становиться лучше и сильнее! Время уходит, я не могу, не имею права тратить его впустую! Помоги мне, господин Исидор! Направьте в семинарию или в легионерскую школу!

Он замолчал, пытливо изучая лицо мужчины. Тот смотрел куда-то сквозь него, размышлял. Было непонятно, как он воспринял слова мальчика, и молчание настораживало.

– Мне нравятся твои слова, – наконец произнес Андреас, поглаживая подбородок. – Пожалуй, я соглашусь, что сыну такого достойного рода не пристало прозябать в праздности. К тому же, времена действительно грядут самые суровые.

Он снял со стула палаш, прикрепил к кольцу на поясе. Подхватил плащ.

Максимилиан занервничал, понимая, что разговор подходит к завершению.

– Увы, в Ноиранте нет школ и семинарий, а легионерские доспехи тебе еще не по плечу, – продолжил Андреас, размышляя. – Вверять твое обучение экзарху я тоже стану, у него слишком много своих дел и забот.

И тут он встрепенулся, будто вспомнил что-то очень своевременное. Улыбнулся, положил руку мальчику на плечо, посмотрел в глаза.

– Что ж, пожалуй, ты получишь то, чего хочешь.

– Спасибо, господин Исидор! – с искренней благодарностью вскрикнул Максимилиан. – Вы берете меня с собой?

– Нет, – усмехнувшись, ответил Андреас. – Но в Ноиранте есть кое-кто, способный научить тебя важному и достойному ремеслу. Сейчас иди отдыхай, набирайся сил. Когда будешь готов, тебя представят твоему ментору.

Мужчина улыбнулся, словно делал Максимилиану подарок всей его жизни. И вместе с тем, подарок этот был лукавым, с сюрпризом.

– О ком именно вы говорите? – упавшим голосом спросил мальчик. – Кто станет моим ментором?

– Люминарх Крюгер, фурадор, – ответил Исидор, набрасывая на плечи плащ. – Он лучший экзорцист восточного побережья. Под его началом, Максимилиан, тебя ждет великая судьба.