Тряпичная кукла танцевала в тонких пальчиках, выделывая пируэты и кланяясь невидимым партнерам. Над ней склонилась худенькая девочка в сером льняном платье, она что-то напевала себе под нос и качала в такт головой с двумя смешными хвостиками, перетянутыми желтыми лентами. Она была так увлечена игрой, что не замечала, как за ее спиной задвигалась темнота, как блеснула россыпь мелких холодных глаз, как вперед выдвинулось что-то крупное и омерзительное. Когда чудовище осторожно вступило в луч света, стали видны кошмарные подробности – ползущий грудью вверх мужчина с торчащими из торса паучьими лапами. Тело твари покрывал черный жесткий ворс, кожа бугрилась багровыми шишками, поблескивали пятна выступающей слизи. Перевернутая голова мужчины была абсолютно лысой, на подбородке разместилась гроздь отвратительных глаз. Измененный двигался практически бесшумно, уверенно подкрадываясь к ничего не подозревающей жертве. Замер, примеряясь. Прыгнул, стремительно и точно. Раскрывшаяся от носа до лба голова превратилась в два зазубренных жвала, что сомкнулись на тоненькой шейке девочки, заливая платье слюной. Длинные руки с черными изломами вен подхватили обмякшее тельце, потащили за собой.

– Но Ужасный Паук Пустошей не один вышел сегодня на охоту! – зычно оповестил конферансье из-за ширмы. – Полакомиться человечинкой спешит Онисцина, проклятое дитя-сколопендра!

Раздался сухой шелест, дробный стук множества твердых, покрытых хитином ножек и под испуганные охи на помост выскочило длинное верткое существо. Взвилось, поднимаясь кольцом из десятка бронированных сегментов, зашипело – и без того пугающий звук исходил из уст малюсенькой детской головы мертвенно-бледного цвета.

Зал охнул, кто-то нервно засмеялся. Было видно, что представление публике по душе.

– Вот ты где! – проскрипело над головой и в ухо словно клещ вцепился. – А ну, идем!

Улисс заплясал на цыпочках, стараясь хоть чуть ослабить накатившую боль, и послушно засеменил за хромым горбатым стариком, что бесцеремонно тащил мальчишку за собой.

– Я что сказал? – твердые как дерево пальцы дернули горящую огнем мочку. – Чтобы из кибитки носу не казал! Дармоед!

– Деда, пусти! – обиженно прошипел мальчик, хватаясь за руку старика. – Я же все сделал!

– Поговори еще, дризга голожопая! Вмиг в канаве окажешься!

Отлетел в сторону тяжелый край шатра, и они вышли наружу, под моросящий дождик, под тусклый свет закопченного масляного фонаря, что лишь сгущал вечерний полумрак. Здесь ухо Улисса наконец обрело свободу, взамен прилетел звонкий подзатыльник.

– Ай! – не удержался мальчик, вжимая голову в плечи и инстинктивно пригибаясь.

– Поайкай мне тут! – угрожающей потряс кулаком старик. – Ишь, «сделал он всё». Это я тебе скажу, всё или не всё. А то как жрать за двоих, так первый. А как работать, так ищи его по всему лагерю!

– Деда Фок, – Улисс поправил съехавшую от подзатыльника самодельную маску из бересты. – Лошадей почистил, копыта вымыл, упряжь маслом натер.

– А воду?

– Натаскал с реки целую бочку, – махнул рукой в сторону Улисс. – Прелое сено просеял, подстилки прокоптил…

– А ну идем, – ворчливо перебил его старик. – Покажу чего.

Лошади сонными великанами топтались у привязи под растянутым навесом. При приближении людей зафыркали, потянулись мордами, прося лакомство.

– Вот, – дед Фок победно ткнул пальцем в свежие конские «яблоки», наваленные серой колченогой кобылой. – Я убирать буду?

– Дык только что насрала! – попытался оправдаться Улисс. – Мне что, ловить стоять?

Старик замахнулся, но удержался от удара, рыкнул:

– Побухти мне еще! Будет надо – будешь ловить, или без пайки останешься. Давай, бери лопату и вперед.

Улисс не успел ничего ответить, как ему в руки сунули мокрый от дождя черенок.

Старик похлопал ближайшую лошадь по крупу, что-то пробурчал и похромал прочь, ругаясь вполголоса.

Мальчик проводил его взглядом и принялся за дело.

Ему крупно повезло, что в ту ночь, до него не добрались ни люди барона, ни хищные твари Пустошей. Впрочем, Улисс хотел видеть в своем спасении провидение высших сил, решивших, наконец, после молчания одарить своей милостью истово молящегося им ребенка. Потому что для обычного совпадения слишком много звезд сошлось разом над его несчастной головой.

Небольшой городок на краю обширных болот Агнессы накрыла бурая холера, выплескиваясь на узкие улочки вонючей рвотой и мутными ручейками испражнений. Именно сюда держал путь караван цирка-шапито, но завидев черные флаги и дымы карантинных костров торопливо направился дальше на запад, вынужденно оказавшись в дороге ночью. И вот случайность – за несколько дней до этого гадалка и медиум Эммарилла Ясная сломала ногу, спускаясь к ручью, а ее муж, цирковой конюх Фок, сорвал себе спину, затаскивая супругу обратно. После чего стал хуже управляться со своими обязанностями, о чем, конечно же молчал, боясь лишиться заработка.

А тут как раз вышло, что именно в телегу к Эмме и Фоку завалился спасающийся бегством Улисс. Ну как такое может быть обычным совпадением?

Да и то, что его не прирезали как вора, уже само по себе еще одно маленькое чудо. Он до сих пор помнил холодное щербатое лезвие ножа у своего горла. Никому не пожелал бы просыпаться подобным образом.

Со стороны главного шатра донесся восторженный рев, свист и аплодисменты. Должно быть, дело дошло до «тварских плясок», отвратительного и одновременно завораживающего действа.

Улисс завистливо вздохнул, зачерпнул лопатой навоз и вывалил его в мешок. Утром шарики из конского дерьма перемешанного с опилками, белым песком и какими-то пахучими травками, дед Фок продаст местным простофилям как целебный субстрат для припарок от мозолей.

Он еще раз посмотрел на шатер, в котором заиграла музыка и два женских голоса – постарше и совсем детский, запели популярную фаблио о похотливом судье и служанке.

Улисс отложил лопату и потащил мешок под навес, подпевая вполголоса.

Ему очень хотелось побывать на представлении, он никогда не видел ничего подобного. В его жизни были лишь выступление бродячих жонглеров с шарами, в которых было весело бросаться камнями и трухой, и смешные сценки кукольных Пины и Пуны, дубасящих друг друга маленькими дубинками. А здесь целое цирковое шоу, с чудовищами и магическими фантазмами!

Но он был не в том положении, чтобы перечить деду Фоку. В конце концов они заключили сделку – первую самостоятельную сделку в новой жизни Улисса. Мальчик обещал помогать конюху пока тот не сможет работать сам, а тот взамен делил с ним кров и стол – и не более того. Это соглашение не делало Улисса полноправным членом гистрионской братии, не давало никаких привилегий, но позволяло хоть на время обзавестись крышей над головой и стабильным питанием.

Поэтому Улисс исправно мыл, чистил и убирал, тем более, что работа не представляла особенной сложности для выросшего в селе мальчишки. А заодно с живым любопытством наблюдал за жизнью небольшого закрытого сообщества циркачей.

Ни с кем, кроме Фока и его жены Эммы Улисс лично познакомиться пока не успел, да и сами артисты не горели желанием проявлять интерес к новому работнику, демонстрируя холодную отстраненность. Впрочем, это не помешало ему заочно всех узнать, наблюдая со стороны и рассматривая выцветшие афиши на бортах дилижансов.

Труппа носила название «Магические кочевники доктора Брю» и была не слишком многолюдной. Первым, кого Улисс увидел, был мужчина по имени Лукан, с которым дед Фок разговаривал по поводу пребывания мальчика в караване. Лукан выглядел настолько длинным и высоким, что одежда на нем болталась будто на огородном пугале, даже голова походила на вытянутый к макушке кабачок, увенчанный пучком рано поседевших волос. Казалось, что ему даже маска мала, она доходила лишь до половины лица, не скрывая острого подбородка и искривленных на сторону губ, с которых слетали хриплые и отрывистые, будто карканье вороны, слова.

Поначалу Улисс принял Лукана за хозяина шапито, до того уверенно и властно тот держался, но дед Фок потом объяснил, что господин Лукан Такито хоть и очень важный человек в караване, но лишь распорядитель и казначей. А также клоун и зазывала – у всех в труппе обязательно были цирковые обязанности, даже дед Фок на время представлений облачался в дурашливый наряд.

Другими заметными во всех смыслах циркачами являлось семейство Пардуса Могучего, огромного силача, бритая голова которого пряталась в плечах так глубоко, что из-за бугров мышц не было видно шеи. Его супруга Желда, женщина миниатюрная и юркая, с кичкой рыжих волос на затылке, отвечала за акробатические номера и жонглирование, в чем ей помогали сыновья – уже почти взрослые подростки Кобь и Одрин, а также ровесник Улисса Багр. Нравом Желда отличалась суровым, временами зычно прикрикивала на детей, раздавая звонкие тумаки, отчего огненно-красные шевелюры братьев сотрясались и мелькали по лагерю с удвоенной скоростью.

Разрисованный полог дилижанса утверждал, что Пардус с родней представляли древнюю кассарийскую цирковую династию, что подтверждали их сценические маски с яростными оскалами и плетеные кожаные браслеты, но Улисса смущал их мягкий акцент, характерный для жителей восточных островов.

Полной противоположностью шумных акробатов выглядел Ион Ментрис по кличке Омуль. Блеклый сутулый человечек с постоянно трясущимися руками, он старался держаться в стороне во время обычной жизни каравана. Улисс время от времени замечал его неприметную фигуру в том или ином углу, где Омуль либо что-то чиркал угольной палочкой на пергаменте, либо сидел, уткнувшись в собственные руки и слегка покачиваясь.

Все преображалось, когда Ион надевал свой парадный жакет с алыми вставками и натягивал деревянную маску с длинным загнутым носом. Обладая густым и сильным голосом, он объявлял номера во время выступления, а вне постановки занимал место нарратора в небольшой складной будке, рассказывая зевакам сальные слухи и всевозможные новости. Лишь в это время Омуль походил на живого человека, в остальное же напоминал собственную тень.

По поводу следующего участника труппы дед Фок сказал сразу: «Не попадайся у него на пути» и Улисс решил следовать совету – бестиадор Вар Малсун вызывал у него необъяснимое чувство страха. Крупный, словно боров, и угрюмый, будто палач, укротитель чудовищ никогда не расставался со своим бронзовым стеком, ходил по лагерю с видом зверя, осматривающего свои охотничьи угодья, а все остальные, в том числе и Пардус Могучий с семьей, были лишь дичью, которой Вар пока что позволял жить дальше. Одевался бестиадор в дорогие ткани, чаще носил черный с серебром камзол с высоким стоячим воротником и пряжками, личина выглядела как вырезанное из кости лицо языческого бога с изогнутыми назад рогами. Впрочем, ее Вар надевал редко, в основном просто чернил лицо каким-то угольным кремом на манер южан-язычников, и тогда становилось видно, насколько его истинное лицо походит на ту самую демоническую маску, вплоть до тяжелых скул, кустистой бороды, оскала крупных зубов и блеска пронзительных глаз под низкими бровями.

Наверное, так и должен выглядеть тот, кто подчинял своей воле кошмарных тварей Пустошей, сидящих в закрытых клетках в середине лагеря, однако Улисс для себя решил, что постарается как можно реже пересекаться с этим человеком.

И был очень удивлен узнав, кто скрывается в тени угрожающего Вара Малсуна.

Женщина с золотистыми локонами, тонкими мраморными руками и чарующим проникновенным голосом словно спустилась с ослепительных витражей церкви Света. Отчасти, так и было – бывшая актриса Имперского театра Верина «Дива» Бландо, образ которой не могли испортить даже дешевые художники афиш, невесть каким образом оказалась среди бродячих циркачей, выполняя роль певички-трувера. Ее пальцы с легкостью управлялись как с хитроумной арфой, так с простеньким ребеком, а неземной женский лик треснувшей фарфоровой личины таил в себе загадочную грусть и эхо давно забытой лучшей жизни.

Дочь Верины, Ева, рядом со своей матерью выглядела гадким утенком. Если дворянская прозрачная хрупкость превращала золотоволосую Диву в духа изящества и красоты, то девочка с ее длинными темно-русыми волосами выглядела больным растрепанным зверьком с глазами цвета болотной ряски. Во время выступлений Ева надевала яркие наряды, подпевая и подыгрывая матери, заплетала волосы разноцветными лентами, но в лагере она будто специально старалась казаться незаметной, носила простые льняные платья и почти никогда не смотрела людям в глаза.

И Верина, и Ева жили в дилижансе у Малсуна, но они не выглядели как семья. Можно было лишь догадываться что связывало их вместе.

А вот кого Улисс не видел ни разу, так это самого хозяина цирка Гериуса Брюмондора, доктора Брю, что на афишах изображался как закутанная в плащ фигура, подписанная «величайший иллюзионер, мистик и демонолог». Главный гистрион ни разу не показывался из своего дилижанса, самого яркого и богатого в караване, не ходил на репетиции и не ужинал у общего костра.

И все же Улисс думал, что знает как выглядит доктор Брю. Или то, кем он являлся.

Именно это существо вело караван сквозь опасную ночную мглу, отпугивая прочих тварей – призрачный желтоглазый демон, парящий перед лицом впавшего в транс мужчины. Свирепая сущность, благодаря которой Улисс смог спастись не только от баронских гончих, но и от кое-чего похуже, обитающего в лесу.

Размышляя над своей дальнейшей судьбой, исподтишка разглядывая жизнь циркачей, Улисс ловил себя на мысли, что здесь, среди чудовищ и демонов, впервые за долгое время чувствует себя в безопасности. И всем сердцем желал, чтобы это продолжалось как можно дольше.

* * *

Палатки шапито красно-белыми нарывами возвышались посреди заросшего бурьяном поля на окраине крупного поселка, жмущегося к кривой речушке с высоким берегом. На размокшей от утреннего дождя дороге виднелись следы от повозки, на которой дед Фок с Эммой, Вериной, Пардусом и Омулем уехали по делам на местный рынок.

В животе требовательно заурчало и Улисс со вздохом потер ребра. За неделю, проведенную в караване, он все никак не мог отъесться, а тех порций, что дважды в день давал ему дед Фок, было недостаточно для растущего организма. Улисс было попросил добавки, но получил в ответ лишь красный мозолистый кукиш, свернутый сухими пальцами работодателя.

Пожевав собственные губы, Улисс принялся слоняться по лагерю, стараясь отвлечься от мыслей о еде. Свои утренние обязанности он уже выполнил, а поэтому до дневной кормежки лошадей у него было немного свободного времени.

Вновь заморосил мелкий противный дождь, шелестя по утоптанной земле возле главного шатра. Внутри натянутого купола, на покрытом тканью помосте, репетировало семейство Пардуса, перебрасывая друг другу мячи и кольца. Улисс остановился посмотреть, но встретив неодобрительный взгляд одного из старших сыновей, заспешил дальше. Прошлепал мимо маленьких пустующих палаток с разноцветными заплатками, в которых до начала основного представления гадалка Эмма продавала обереги и всякие безделушки, рассказывал новости Омуль, пела и танцевала Дива и боролся на поясах Пардус. Сейчас палатки были раскрыты и проветривались от тяжелого духа не очень чистоплотных посетителей и густого аромата благовоний.

По правую руку от главного шатра темнели закрытые деревянными щитами тяжеловесные вагончики с разрисованными страшными картинками навесами. Ткань колыхалась, обнажая углы железных клеток, в которых ждали своего часа питомцы Вара Малсуна. Эти твари с человеческими чертами одновременно пугали и притягивали, их хотелось рассматривать, преодолевая отвращение, игнорируя сладковато-мускусный запах.

В темноте между прутьями промелькнуло что-то болезненно бледное. Глаз с кольцом зрачка холодно уставился на Улисса.

Ноги сами направились к бестиарию, шлепая по грязи. Как можно устоять против такого темного соблазна?

Дверца ближайшего дилижанса раскрылась, волосатая рука с короткими толстыми пальцами отодвинула занавеску и на лесенку выступил сам господин укротитель. Выглядел он так, будто только что проснулся с хорошего похмелья – ночная рубаха съехала на бок, из-под нее свисал волосатый живот, сизые панталоны задрались до колен, а черный крем небрежными полосами тянулся через все лицо.

Вар Малсун раздраженно посмотрел в исходящие дождем небеса, стащил штаны и принялся мочиться прямо со ступенек. Повернул лицо с маленькими багровым глазками в сторону Улисса.

Мальчик торопливо ретировался, не оглядываясь. Миновал пустую будку зазывалы и вышел из лагеря, привлеченный печным дымом над крышами близлежащих домиков.

Местный бургомистр разрешил циркачам расположиться на самой окраине, возле заброшенных хибар с пустыми окнами. Сразу после вонючей канавы, через которую был перекинут нехитрый мост из бревен, начинались беленые известью бараки с пятнами плесени. Почти перед каждым домом торчал шест с кошачьими черепами и плетеными защитными амулетами. На одной двери Улисс увидел черный угольный круг, предупреждающий о запертой внутри болезни.

Уже засомневавшись, что удастся чем-то поживиться, его заинтересовал шум на соседней улице. Там, во дворе похожего на длинный сарай дома с плоской соломенной крышей, собралась небольшая толпа мужчин, среди которых мелькал золотистый капюшон служителя церкви Света. Воздух оглашали нечеловеческий вой, рычание и визг.

Напротив, на низкой поленнице, расположилось двое мальчишек чуть младше Улисса. Они наблюдали за происходящим, ковыряя палками в луже.

Толпа мужчин над кем-то склонилась, толкаясь плечами и головами в простеньких масках. Их вдруг зашатало, будто они попали под сильную волну, один вывалился из общей массы и сел в грязь. Там, где он стоял, мелькнула тощая детская нога с растопыренными пальцами.

– Одержимый? – поинтересовался Улисс у мальчишек.

– Угу, – откликнулся паренек в мешковатой куртке и личине из коры. – Дори Жукоед, кожевенников сын.

– Днями его брательника сграбастали, теперича вон, сам лярсу проглотил, – дополнил второй мальчишка, вытирая сопливый нос прямо сквозь тканную маску.

Тем временем мужики скрутил таки несчастного и, словно бьющуюся рыбу, потащили со двора за ворота и прочь по улице. За ними шел храмовник, опустив голову в капюшоне и прижимая к груди Книгу Света в светлом кожаном переплете.

– Куда они его? – спросил Улисс.

– В церковь, – откликнулся сопливый. – Екзорсиста нету, будет светочей темноту прогонять.

– Не выгонит, – скептически парировал товарищ. – Ни разу еще не выгнал, и сейчас не выгонит. Батька говорит, что светлик[11] у нас молодой, не умеет он этого делать.

Улисс проводил взглядом процессию, спросил:

– И давно у вас такое?

Мальчишки, оставшиеся без развлечения, наконец обратили внимание на незнакомого сверстника:

– А ты откель такой любопытный? – подозрительно протянул парень в маске из коры, поблескивая глазами. – Цирковой что ли?

– Цирковой, – с внезапной многозначительностью ответил Улисс. – А чего?

– А правда, что вы чудищ своих человечиной кормите? – сопливый даже соскочил на землю. – И что у вас все поклоняются старым богам? И что можете через Пустоши кататься, и те вас не трогают?

Улисс, не готовый к такому напору, растерялся, но тут второй парень одернул своего друга за рукав, призывая замолчать, серьезным тоном задал свой вопрос:

– Правда, что вы продаете защитные обереги и талисманы?

Тут Улиссу не пришлось ничего выдумывать, он просто кивнул.

– А ты можешь их достать?

– Могу, – вновь кивнул Улисс.

А в голове уже завертелся план, который вполне мог удовлетворить обе стороны сделки.

– Только обмен, – предупредил он. – Просто так не смогу.

Мальчишки фыркнули, словно Улисс сказал нечто само собой разумеющееся, но сопливый тут же заметил:

– Токма у нас деньгов нету.

– А что есть?

– А что хошь?

Улисс долго не думал.

– Харчи тащите. Только не яблок или брюкву какую, а хлеб, мясо или колбасу.

Мальчишки переглянулись, тот, что посерьезнее спросил:

– Тут обождешь?

Улисс мотнул головой, махнул в сторону лагеря:

– К полю подходите, я выйду, всё вынесу. Только к кибиткам не лезьте, прогонят и тумаков отвесят.

Мальчишки кивнули, тот, что в деревянной маске протянул пятерню:

– Уговор?

– Уговор, – Улисс пожал руку.

На том и разошлись – новые знакомые побежали в сторону домов, шлепая по лужам, Улисс заторопился обратно, прикидывая как всё лучше провернуть.

Фок и Эмма еще не вернулись и можно было спокойно осмотреться в их кибитке. О краже Улисс не помышлял, хотел лишь найти что-нибудь ненужное, какую-нибудь безделушку, закатившуюся в уголок или забытую на ящике, где Фок мастерил те самые «амулетики и талисманчики».

Между досок на полу обнаружился потертый стеклянный шарик, на полках возле ящика – мешочки с тонкими птичьими косточками, морскими камушками с дырочками, вязанка ивовых веточек и моток пеньки. Подумав, Улисс добавил к этому набору несколько ржавых гвоздей и пару старых потертых подков. Присев на ступеньку, принялся мастерить нечто похожее на магические украшения, высунув от усердия язык.

Он так увлекся, что чуть не пропустил момент, когда на окраине домов появились силуэты потенциальных покупателей. Вот только было их чуть больше, и некоторые ребята выглядели достаточно взрослыми, чтобы просто так увязаться за мелкой ребятней. На миг промелькнула мысль о том, чтобы не выходить из лагеря – что бы местные не задумали, сюда они точно не сунутся, но голод настойчиво напомнил о себе сосущей болью в желудке, и пришлось рискнуть.

– Мы пришли, – заявил мальчишка в маске из коры. – Принес?

– Принес, – ответил Улисс, переводя взгляд со свертков в их руках на старших парней, оставшихся чуть позади. – А это кто?

– Брательник мой с друганом, – с готовностью откликнулся сопливый. – Просто посмотреть пришли.

– А чего смотреть то? – Улиссу стало неуютно. – Цирк закрыт, а я не клоун.

Мальчишки засмеялись, оценив шутку, но в их смехе чувствовалась какая-то нервозность.

Тем временем взрослые парни цепко следили за ними из прорезей своих покрашенных зеленой бузиной масок. Буквально кожей ощущалось исходящее от них пристальное внимание, тут и дураку было понятно, что намерения у парней недобрые.

Но Улисс не хотел отказываться от задуманного без явного повода. Предупрежден значит вооружен, а потому просто будет осторожнее.

– Что принесли? – спросил он.

Мальчишки развернули свертки, показывая содержимое – три кривые и грязные морковки, явно вытащенные из погреба, краюху темного плотного хлеба, два яйца и длинную копченую сардельку с завязанными узлом хвостиками.

Улисс чуть слюной не захлебнулся, но виду не подал. Хмыкнул с наигранным пренебрежением. Вытащил из-за пазухи два самодельных «амулета».

– Это что? – с сомнением спросил парень в маске из коры, разглядывая конструкцию из костей, камушков и веревок.

– От сглаза, – не моргнув соврал Улисс. – Никакая зараза не пристанет.

– А это? – сопливый указал грязным пальцем на маленький браслет из камушков.

– Это от красных глистов, – вошел во вкус Улисс. – На руку повесишь и можешь жрать хоть коровьи лепешки.

Сопливый вдохновенно охнул, ощупывая камешки.

– У нас другие делают, – подал голос парень в деревянной личине. – Эти какие-то… Не такие.

– Все циркачи такое носят, – заверил Улисс.

– А от духов есть чего? Чтобы одержимым не стать? – с воодушевлением спросил сопливый, во все глаза разглядывая «амулеты». – А то страсть как неохота одежкой для духа служить.

– Вот, – Улисс выудил последний козырь. – Очень ценные, еле достал.

Мальчишки молча уставились на несколько гвоздей, веточки и подковы.

– Это чё? – шмыгнул носом сопливый.

– У меня такого добра пол амбара, – разочарованно протянул «маска из коры».

Улисс краем глаза заметил, что взрослые парни медленно двинулись в их сторону.

– Дураки, – укорил он своих покупателей. – Ваши то простые, а эти в Пустошах собранные, силой необычайной обладают. Гвозди под крыльцо в землю вобьете, веточки на окошки положите, а подковы над кроватями повесите, только рогами вверх, чтобы сила внутри скапливалась.

Мальчишки слушали завороженно, по новому разглядывая предложенное барахло. Но и взрослые уже были в паре шагов, так что Улисс торопливо спросил, идя ва-банк:

– Ну, меняемся? Или я пойду, дел по горло.

– Меняемся, – протянул свой сверток сопливый. – Только мне гвоздики подлиннее.

– Че-то они грязные…, – проворчал мальчик в деревянной маске.

– Вот и отлично! – не дослушал его Улисс, видя вырастающие за ребятами фигуры старших парней. – Хорошая сделка!

Он торопливо вывалил все на раскрытую ткань, отчего некоторые гвоздики и веточки полетели в грязь, схватил продукты и прижимая их к груди заспешил в лагерь.

– Эй! – окрикнул его хриплый подростковый голос. – Постой-ка, малец!

Улисс побежал. Ему засвистели вслед, резко и зло. Практически ощущая на плечах длинные цепкие пальцы преследователей, Улисс припустил еще быстрее и почти влетел в ворота лагеря. Только тут затормозил, рискуя выронить торчащую во все стороны морковь. Обернулся.

Местные старшаки стояли почти перед самым лагерем, так и не догнав его. Напротив них, по-хозяйски привалившись к столбам ворот, стояли взрослые дети Пардуса Могучего, с ленцой подбрасывая в воздух круглые деревянные шары. Младший Пардус был тут же, держал в руках остальной реквизит для жонглирования.

Местные сказали что-то оскорбительное в сторону циркачей, сплюнули из-под масок и пошли прочь, время от времени оглядываясь. Когда они со своими младшими скрылись из виду, дети силача повернулись к Улиссу.

– Спасибо, – сконфуженно поблагодарил тот.

– Давай сюда, – скомандовал один из подростков, вроде бы Одрин.

– Что? – не сразу понял Улисс.

– Мы видели что ты сделал, – подал голос Кобь. – Прикидывался нашим. А ты чужак.

– Да ладно, ребята, – сделал шаг назад Улисс. – Я просто проголодался. А это так… Хотите, угощу?

Одрин засмеялся, подняв вверх лицо в плетеной маске, ему вторил Кобь. Младший Багр просто стоял и смотрел то на них, то на Улисса.

– Я сказал – неси все сюда, – отсмеявшись, повторил Одрин. – Это не твое.

– Мое, – упрямо набычился Улисс.

– Ты не понял, малек? – угрожающе понизил голос Одрин. – Все твое – под хвостом у лошадей. А это – наше.

Он указал пальцем на продукты.

Улисс сжал зубы. Страха не было, должно быть он перешагнул его там, в замке барона. Была лишь досада, что ему не справиться с этими здоровыми парнями. И не убежать, уж очень они ловки.

– Нет, – отрезал он. – Хотите жрать – заработайте.

– Ах ты! – воскликнул Одрин и сделал быстрое движение.

Деревянный шарик с глухим стуком ударил Улисса в плечо, тот не успел среагировать. Покачнулся, отчего часть продуктов выпала из рук.

– Следующий полетит в твою тупую голову, – пообещал Кобь, подбрасывая шарик в ладони.

Улисс с сожалением посмотрел на лежащие на земле хлеб и морковь. Все это было так глупо, так несправедливо.

– Ладно, я понял, – поднял он глаза на братьев. – Кушайте, пожалуйста.

Он развел ладони и остатки еды посыпался в грязь.

Взрослые братья удивленно воскликнули, потом Одрин подтолкнул младшего Багра вперед, сказал громко:

– Проучи этого вонючего конюха, как я говорил. Чтобы кровяка прыснула.

Младший сын Пардуса аккуратно ссыпал булавы и кольца в кучу, сделал неуверенный шаг к Улиссу. Было видно, что ему все это не очень нравится, но и ослушаться старшего брата он не мог.

Улисс смотрел в его серые, как низкое осеннее небо, глаза и не собирался убегать. В нем бурлила злость и обида, сейчас он был готов броситься даже на Одрина и Кобь. Не думал о том, победит или нет, это было не главным – очень хотелось поквитаться за испорченный обед хоть с кем-нибудь.

Багр подошел почти вплотную и ударил Улисса в грудь. Улисс ответил. Багр повторил другой рукой. Улисс бросился на него, пытаясь повалить на землю. Сцепились, натужно дыша под масками. Хватка у Багра была стальной, он сжал так, что дыханье сперло. Но Улисс подсек его ногу и они, наконец, грохнулись, взметая комья мокрой земли. Багр привычно раскинул руки, страхуясь, и тут Улисс прижал его шею локтем к земле.

Его с силой дернули вверх, стаскивая с мальчишки, поставили на ноги.

– Вставай! – скомандовал брату Одрин. – Еще раз!

Багр легко вскочил, прыгнул на Улисса, боднув плечом. Тот в последнюю секунду успел обхватить противника руками, падая, развернуться боком. Они вновь упали в грязь, на сей раз заворочались в ней, пытаясь завладеть руками друг друга или перехватить инициативу. Багр был силен, обхватил своими железными пальцами запястье Улисса, попытался вывернуть, но сын мельника ударил его ладонью по затылку, отчего тот выпустил добычу. Вышло звонко и обидно.

Их вновь растащили, поставили друг против друга. Улисс уже тяжело дышал, одежда промокла и тянула вниз. Багр же выглядел как ни в чем не бывало, даже не запыхался. Лишь не смотрел в глаза, словно мысленно находился где-то не здесь.

Когда циркач вновь попер на него, Улисс выставил перед собой руки, пытаясь упереться противнику в плечи. Пальцы зацепили завязку личины, срывая. В ту же секунду Багр чуть подпрыгнул, пытаясь преодолеть сопротивление, его лоб врезался Улиссу в подбородок.

Перед глазами все поплыло, нос пронзила острая боль. Оглушенный Улисс упал, перед глазами плясали огоньки. Где-то в глубине сознание отметил, что тоже остался без маски, сделал то, что привык делать каждый мальчишка на подсознательном уровне – загреб грязь и размазал по лицу, пряча свою истинность. Прохладная жижа подействовала отрезвляюще, вернулось зрение и почти прошел шум в ушах. В поле зрения попала собственная растопыренная пятерня с комьями земли и алой смазанной полосой. Шмыгнул носом – на грудь упала длинная гранатовая капля.

– Долго, – сказал Одри. – Возились как девчонки.

Улисс поднял голову, снизу вверх разглядывая обидчиков.

Он был им больше не интересен. Одри уже удалялся, приплясывая и подпрыгивая. Багр с криво надетой маской собирал разбросанные жонглерские инструменты. Кобь, остановившись, не брезгуя поднял с земли сосиску, обтер ее о штанину и, приподняв личину, с хрустом откусил.

И закричал, сначала от боли, потом жалостно, с подвыванием. Начал отплевываться, вместе со слюной и темными кусочками мяса вылетали капли крови. Яростно отшвырнул сосиску в Улисса, но не попал. Держась за челюсть, пошагал прочь. Испуганный Багр заторопился за братом. Проходя мимо Улисса, поймал его взгляд и тут же отвел глаза.

Что-то блеснуло в надкусанной сосиске, испачканной в грязи и слюнях – острый кончик швейной иглы. Должно быть, нечто подобное таилось и в хлебе.

Улисс хмыкнул, вытер рукавом кровь из-под носа и поднялся, выискивая взглядом оброненную маску. И только сейчас увидел еще одного зрителя.

На ступеньках дилижанса бестиадора сидела Ева, дочка Верины Бландо. На девочке было простенькое холщовое платье, тонкие ноги тонули в голенищах подвернутых мужских сапог. Ева смотрела на него, но невозможно было понять, какие именно эмоции прятались за ее глазами цвета болотной ряски. Она была без маски, но бледное безучастное лицо девочки казалось одной из тех фарфоровых личин, что носила ее мать.

Улисс приветливо улыбнулся, совсем забыв, что и сам без маски, а лицо испачкано кровью и грязью.

Ева поднялась, поправляя платье, повернулась и исчезла за дверью дилижанса.

Улисс вздохнул, с сожалением посмотрел на валяющуюся еду, копнул ногой разбитое яйцо. Подобрал морковку и пошагал в сторону конского загона. Нужно привести себя в порядок, скоро из города вернутся остальные циркачи.

* * *

Мышонок с черным ухом вынырнул из-под теплого сена и сел, осматриваясь блестящими глазками-бусинками. Розовый нос задвигался, принюхиваясь, потом мышонок вытянул шею, дотянулся до корочки хлеба, схватил зубами и умчался вместе с угощением обратно в норку.

Улисс выдохнул и расслабленно откинулся на деревянную стенку кибитки.

Мышонок появился недавно, должно быть, попал сюда вместе с сеном. Улисс от скуки начал его подкармливать, намереваясь сделать ручным. Дело двигалось, мышонок больше не боялся выходить, если мальчик сидел рядом, но большего пока добиться не получалось.

Они пятый день сидели в лагере возле этого неприметного городка, три из которых лил мелкий, занудный дождь. Все вещи Улисса, одеяло и сено отсырели, и он ночами трясся от холода, стараясь согреться теплом спящих рядом лошадей. Выступления тоже не проводились, накануне даже свернули главный шатер. Редкие посетители довольствовались услугами ясновидящей Эммы, которая опять неудачно упала и теперь тщательно скрывала травмированную руку под темной вуалью. А еще «лавкой чудес», где скупали, а чаще обменивали на дрова или еду магические украшения, свитки заговоров, приворотов и проклятий, выведенные каллиграфическим почерком Омуля на невесть где взятых пожелтевших монастырских листах.

Впрочем, не все артисты безвылазно сидели в своих домах на колесах. Некоторые находили себе развлечения по вкусу – дети Пардуса устроили настоящую охоту на Улисса, и теперь дня не проходило без потасовки с младшим из их семейства. С каждым разом побеждать Багра становилось все сложнее, он брал силой и ловкостью, постепенно выучивая все хитрости Улисса. А тот, в очередной раз очищая одежду от грязи, долго и мстительно выдумывал новые уловки, понимая, что драться придется еще много. И чтобы лишний раз не попадаться, осмотрительнее выходил на улицу, покидая конюшню только по необходимости.

А еще было совсем непонятно почему караван так долго торчит здесь? В первые дни еще был наплыв посетителей, хотя казалось, что неуловимо похожие друг на друга мужчины, женщины и дети случайно зашли в цирк. Да бургомистр привозил детей в бестиарий, оставив в оплату свое «хорошее расположение». А потом зрителей вовсе не стало, лишь редкие тени мелькали между кибитками, словно боясь быть застигнутыми врасплох.

Улисс задал этот вопрос Фоку, но старик лишь меланхолично пожал тощими плечами и сказал, что «Раз Доктор сказал «Стоять» – значит будем стоять».

Из-за деревянной стенки телеги донесся легкий шум, еле слышный из-за шелеста дождя. Улисс выпрямился, прислушиваясь и сжимая охранный оберег на груди. Сначала подумал, что показалось, но потом расслышал чавканье шагов по мокрой земле. Кто-то шел со стороны города, но шел как-то неуверенно, останавливаясь и замирая.

Набросив на голову отрез плотной ткани, Улисс подхватил вилы и вылез из брички. Прищурился, вглядываясь в вечерний полумрак.

Со стороны темных домов, пошатываясь, двигался тощий нескладный человек, то и дело останавливаясь чтобы отдышаться и обрести равновесие. По фигуре и манере держать правую руку на «поэтическом отлете», как это называла Эмма, Улисс узнал Иона Ментриса, и тот был сильно пьян.

За спиной нарратора мерцал одинокий фитильный фонарь, размазывая по лужам оранжевые блики. В тусклом подсвеченном воздухе было видно, что размытая дорога парит сизой дымкой, ползущей по земле словно живая.

Улисс предупреждающе вскрикнул, запоздало сообразив, что Омуль и так только что прошел по этой улице. И либо духи-паразиты уже в нем, либо мужчину миновала участь местных жителей, которые чуть ли не каждую ночь увеличивали число одержимых и заразившихся прочей заразой. Нечто подобное Улисс видел в своем поселке, когда наступали Пустоши. Их спасла зажиточность отчима, позволившая каждую ночь посыпать солью пороги и подоконники, добавлять в пищу «янтарную воду», и покупать втридорога у каждого проезжающего торговца амулеты. Правда, длилось это недолго, обереги очень быстро исчерпали свой ресурс, а иные купленные побрякушки вовсе оказались бесполезным мусором. Потом покупать стало не у кого, ни один торговец не решался идти в сторону надвигающегося с севера ужаса.

Омуль добрел до ворот, остановился, покачиваясь. Его лицо закрывала полумаска с отбитым носом, на светлой рубашке под стеганым жилетом темнели разводы и пятна. Вел мужчина себя странно – то хныкал, бормоча что-то неразборчивое, то вдруг начинал говорить своим хорошо поставленным голосом, в котором не слышалось и нотки опьянения.

– Я не хочу, – ныл Ион. – Хва… Хватит… Почему я?

– Я – крыса, червивый ветер, костный яд, – отвечал он сам себе. – Проклятый гость.

– Сбегу! Конечно! Это же они, да? Не я – они!

– Слабак и трус. Этот поводок не перегрызть.

В какой-то момент голоса слились в бульканье, который прервал приступ икоты. Ментрис застучал себе кулаком по груди, чуть не упав, сделал еще один шаг к воротам.

Улисс наблюдал с любопытством и страхом. Он знал на что способны одержимые, какая в них нечеловеческая силы, как они не жалеют никого, даже собственных детей. И если в Омуле спряталась лярса, то сможет ли он пройти многочисленные защитные знаки и символы?

Циркачи никогда не пренебрегали мерами предосторожности. Резьба на столбах, напоминающая хитроумные лабиринты, плетеные «ловцы душ», похожие на шарообразные паучьи гнезда, «голоса мертвых», постукивающие и свистящие на ветру – все это не пропускало в лагерь темные сущности, что вились по округе. Тем интереснее было наблюдать что же будет с Ионой дальше.

Омуль сделал неуверенный шаг, фыркая словно лошадь. Что-то промычал, запнулся за собственную ногу и, падая, повис на одном из вбитых в землю столбов.

Улисс подался вперед, глядя во все глаза.

Иона не отпрянул от заговоренного столба, не забился в корчах и не закричал звериными голосами. Он рыгнул, и даже сквозь маску Улисс ощутил кислую рвотную вонь и запах дешевой браги.

– Мальчик, – просипел мужчина, поднимая мутный взгляд. – А я тебя знаю, мальчик.

– Я тебя тоже, – откликнулся Улисс.

– Чудесно.

Голова Ментриса повисла на шее, вниз потянулась тонкая струйка слюны. Он начал всем телом медленно клониться вперед, соскальзывая по столбу.

Судя по всему, сейчас единственной одержимостью Ионы была дешевая брага.

– Господин Ментрис, – позвал его Улисс.

Нарратор согнулся почти до пояса и не реагировал.

– Омуль!

Это подействовало – Иона проснулся, всхрапнул и выпрямился, при этом чуть не завалившись на спину. Окинул окружение мутным взглядом, вновь увидел мальчика. Попытался что-то сказать, но губы не слушались, выдавая лишь неразборчивый шепот и щелчки.

– Домой? – попытался угадать Улисс.

Омуль коротко кивнул.

Мальчик вздохнул, подошел к мужчине и подставил ему плечо, брезгливо морщась от близости липкого и вонючего тела. Омуль отцепился от столба и навалился на Улисса, захромал рядом, загребая сапогами грязь и что-то бормоча сквозь алкогольные пары.

Кибитка нарратора располагалась в дальней части лагеря – куцая телега с деревянным навесом и кривыми скрипучими колесами. На козлах висели забытые панталоны, под ними натекла хорошая лужа.

Улисс с облегчением пихнул циркача к узенькой дверце. Но тут же придержал, ругаясь и призывая Омуля очнуться – тот кренился во все стороны как большая тряпичная кукла. Шаг за шагом, Ментрис смог подняться по лесенке, широким пьяным жестом распахнул створку и с грохотом ввалился внутрь. Улисс закинул туда же его длинные ноги, захлопнул дверцу.

Завтра Омуль наверняка ничего не вспомнит, будет лишь морщить лоб и с гордостью заявлять, что в любом состоянии способен добраться до койки. Также вел себя и отчим, с той лишь разницей, что в пьяном угаре частенько гонял пасынков железной кочергой для чистки жерновов, а на утро удивлялся откуда у них синяки и шишки. Но даже узнав правду, никогда не извинялся, смеясь над этим, как над веселой шуткой.

Улисс посмотрел на свои испачканные ладони, одернул куртку, от которой теперь воняло. Будто торопясь успеть прежде, чем грязь и запах въедятся в ткань, торопливо почистился возле лужи, черпая холодную воду из небольшой канавки.

А что ему мешало взять свое? Залезть к Омулю в телегу, поискать что-нибудь ценное? Может, денег или еды? Нарратор не был звездой труппы и вряд ли ему много перепадало, но у Улисса вообще ничего не было.

Размышляя так, мальчик взялся за кривую ручку двери.

Остановился.

Это было неправильно. Ведь он пытался проникнуться доверием этих людей, хотел быть полезным, хотел остаться среди них как можно дольше. И было бы безрассудным все перечеркнуть глупой мелочной кражей у пьяного нищего циркача.

Обратно возвращался другой дорогой, более длинной. Здесь дождь размыл тропинку не так сильно, а еще тут стоял дилижанс Малсуна. Не понимая зачем, Улиссу захотелось пройти именно мимо него. Неужели из-за девчонки, Евы? Вот же ерунда!

Тем не менее, он пошлепал туда по лужам, стараясь ступать аккуратно и не замочить ног еще больше.

По правую руку потянулись темные вагончики бестиария, напротив светлело большое пятно опилок, где еще недавно возвышался главный шатер. Чуть в стороне, на фоне темно-фиолетового неба, чернел дилижанс Малсуна, сквозь плохо прикрытые ставни пробивался бледный свет.

Улисс остановился, вытирая ладонью капли с лица. Шмыгнул некстати заложенным носом, поежился. Нужно было спешить в теплую конюшню, иначе к утру может разбить лихорадка. Но его так подмывало подсмотреть в окно! Вдруг удастся увидеть Еву?

Он осторожно соскользнул с дорожки на примятую траву, как можно тише пошел к дилижансу. Дурацкие деревянные каблуки то дело проваливались в грязь, вылезали обратно с противным чавкающим звуком, который казался просто оглушительным на фоне шелестящего дождя. Один раз померещилось, что в дилижансе что-то щелкнуло, и настороженное воображение сразу же нарисовало бестиадора, притаившегося за дверью и ждущего когда дрянной мальчишка подойдет поближе.

Но ничего подобного не произошло и Улисс беспрепятственно добрался до дома укротителя. Изнутри действительно доносились какие-то звуки, но мальчик никак не мог их идентифицировать. Вроде бы кто-то тихо пел, но на фоне что-то противно скрипело и стукалось о борт.

Холодея от страха и шалея от собственной смелости, Улисс положил озябшие пальцы на край окна, ощущая мокрое дерево, приподнялся на цыпочках, заглядывая внутрь.

Стекло было неровным и все за ним изгибалось гротескными формами. Кое-как приноровившись, мальчик смог разглядеть край столешницы под окном, початую бутылку из толстого зеленого стекла. Дальше виднелась стена с развешенными афишами, изображение на которых нещадно коверкали наплывы стекла. Там же, на гвозде, висел стек, с которым Вар Малсун никогда не расставался. И еще виднелся край кровати, на которой нечто большое, укрытое одеялом, не то боролось, не то раскачивалось туда-сюда снова и снова.

А рядом, на меховом пуфе, сидела закутанная в плотное шерстяное одеяло Ева. Глаза девочки были закрыты, она тихо пела мелодичную и грустную песню, которую раньше Улисс не слышал. Ее худое бледное лицо казалось таким отстраненным, словно душа Евы находилась не здесь, не внутри дилижанса укротителя, а витала где-то в далеких, недостижимых далях.

Налетевший ветер ударил по ставням и створка с силой прищемила Улиссу пальцы. Мальчик от неожиданности дернулся, ноготь стукнул о стекло. Песня Евы на миг прервалась, а странное существо на кровати сбросило одеяло и оказалось раскрасневшимся Малсуном, устремившим полный ярости взгляд в сторону окна.

Так быстро Улисс не бегал давно, лишь грязь летела из-под каблуков. Он с ужасом думал о том, что бестиадор мог заметить его.

И с радостным задором вспоминал глаза Евы, на мгновение встретившиеся с его глазами перед самым побегом. Сколько в них было искреннего удивления!

Разогнавшись, он чуть не влетел в телегу с реквизитом, возникшую прямо из темноты. Ободрав ладони остановился, переводя дух. Не смог сдержать тихого самодовольного смешка, собрался теперь уже точно дойти до конюшни и еще раз попытаться приручить мышонка.

Кто-то шел по дорожке в его направлении, в воздухе плыл огонек масляного фонаря. Улисс затаился и вскоре увидел две фигуры в длинных плащах с капюшонами. Кому что-то понадобилось в лагере в эту пору?

Люди прошли мимо и вскоре донесся голос:

– Прошу сюда, госпожа.

То было знакомое карканье Лукана Такито. И остановились они возле дилижанса Брюмондора!

– Спасибо, Гавран, – поблагодарила распорядителя незнакомая женщина, назвав того непонятным именем. – Надеюсь, я не опоздала.

– Мы все на это надеемся.

Скрипнула ступенька дилижанса и навстречу гостям раскрылась дверь, выливая наружу золотистое сияние света.

Улисс вгляделся во все глаза – он сейчас мог наконец увидеть хозяина цирка, самого доктора Брю!

В проеме появилась невысокая фигура в дорогом шингрейском халате с блестящими нитями и красочными разноцветными рисунками на широких рукавах. Вопреки ожиданиям Улисса, Гериус Брюмондор оказался довольно молодым мужчиной с бледной кожей и мелкими завитками кудрявых волос. Личину хозяин цирка не носил, вместо нее лицо покрывала тонкая сеть шрамов, переплетающаяся в странный рисунок.

А еще мальчик сразу узнал его – именно это человек вел караван, когда Улисс выскочил на ночную дорогу! Именно перед ним плыла морда ужасного демона, прожигающего темноту алчным взглядом!

Брюмондор поклонился гостье, его губы тронула легкая улыбка. Женщина с готовностью протянула мужчине руку с необычным кольцом, на котором поблескивало целых три разноцветных камня – бордовый, изумрудный и матово-черный.

– Дорогая Кэлла, – голос у доктора Брю был густым и властным. – Очень рад нашей встрече.

– Благодарю за ожидание, – ответила женщина, чье лицо по прежнему скрывал капюшон. – Надеюсь, оно будет не напрасным.

– Уверен в этом, – кивнул Гериус, пропуская гостью внутрь своего дилижанса. – Прошу, располагайтесь.

Лукан не последовал за женщиной, чуть поклонился хозяину и прикрыл дверь дилижанса. Потом огляделся, словно удостоверяясь, что никто больше не стал свидетелем ночного визита, затопал прочь, шаркая полами плаща по грязи.

Спустя пару минут его примеру последовал и Улисс, успевший уже изрядно промокнуть и замерзнуть. Где-то в глубине души понимая, что стал свидетелем чего-то важного, он не мог думать больше ни о чем, кроме кружки горячей воды и теплом, нагретом конскими боками сене.

А еще о глазах Евы. И эта мысль согревала ничуть не меньше.

* * *

На следующее утро «кочевники» наконец-то оставили промозглые окраины и двинулись на восток, растягиваясь по тракту. Когда разноцветные телеги и вагончики проезжали мимо бурых домов, покрытых пятнами плесени, мимо темных окон, за которыми виднелись бледные пятна лиц, мимо черных чумных «флагов» и редких прохожих, провожающих циркачей потухшими взглядами, Улисс испытал новое для себя чувство свободы и восторга. Он будто откололся от обыденности, в которой существовал последние месяцы, взлетел над нею, обретя невидимую защиту от грязи и страха. Пусть это и было иллюзией, и ехал он сейчас на кривой бричке, а к ботинку прилип конский навоз, но как же он был счастлив управлять собственной судьбой, проезжать мимо завистливых и злых взглядов, не думать о том, где переночевать и как не умереть с голода.

Его ночные похождения никак не проявились утром. Никто к нему не подошел, не дал тумаков и не поблагодарил. Видимо, Улиссу все же удалось остаться невидимым, и это его вполне устраивало. Хотя, было несколько обидно из-за Евы, но что ночью казалось неплохой мыслью, при свете дня виделось нелепой глупостью. И Улисс сгорел бы со стыда, подойди к нему девочка.

Впрочем, он так ее и не увидел, ни во время сборов, ни во время отбытия. А потом его мысли и вовсе заняли другие интересы – караван вышел на дорогу, ведущую по краю огромного каньона, и далеко внизу открылись занимательные виды лесов, полей и мелких поселений, разделенные тонкой серебристой змейкой реки.

К обеду распогодилось, и сквозь серые облака просочился слабый солнечный свет, придающий окружению непривычное сияние и сочность.

Улисс, сидящий на козлах рядом с Фоком, привалился к старику и, наблюдая за мерной поступью шагающих лошадей, сам того не замечая уснул.

Разбудил его ощутимый толчок в плечо, от которого Улисс чуть не полетел вниз, но в последний момент чья-то рука поймала его за шиворот.

– Куда собрался? – насмешливо спросил дед Фок. – Али золотой нашел? Коли нашел – так пополам!

Старик засмеялся над собственной шуткой, а Улисс недовольно забурчал, поправляя одежду. Огляделся.

Караван остановился на дороге возле бьющего из-под камней родника, от которого вдоль старого ячменного поля тянулась заболоченная канавка. К воде уже торопилось семейство Пардуса, забросив на плечи пустые бурдюки. Чуть поодаль сладко потягивалась, встав на цыпочки и вытянув руки к небу, Верина Бландо. Мимо неторопливо прохаживался Лукан Такито, потягивая трубку с длинным, изогнутым к низу мундштуком.

– Дорогой, – позади раскрылась шторка и показалось лицо Эммы, скрытое тонкой вуалью. – Помоги спуститься.

– Иду, – кивнул Фок, потом обратился к Улиссу. – Ну, чего сидишь? Кони сами себя не накормят.

Мальчик только сейчас сообразил, что от него хотят, поправил тряпичную маску на лице и спрыгнул с козел на землю. Забрался под полог в темное, пахнущее сухой травой нутро, принялся набивать старую залатанную сумку овсом и сеном.

Что-то пискнуло и Улисс торопливо отдернул руку – на деревянном настиле сидел на задних лапках мышонок и смешно дергал поднятым вверх носом. Сквозь дыры в навесе проникали бледные лучи света и казалось, что мышонок нюхает один из них.

– Привет, – обрадовано протянул Улисс, улыбаясь. – Уж думал, что ты сбежал.

Мышонок затряс мордочкой, словно понял слова мальчика, принялся умываться маленькими розовыми лапками с прозрачными коготками.

Улисс покопался в кармане и нашел несколько крошек от сухарей, высыпал перед маленьких существом. Объявил тихо и торжественно:

– Буду звать тебя Лучиком. Не убегай, ладно? Я принесу еще вкусного…

– Ты там заснул, малой? – раздался громкий окрик Фока.

– Иду! – откликнулся Улисс, с удовольствием наблюдая, как мышонок с черным ушком принялся трапезничать его подарком.

– Увидимся, – пообещал мальчик и выбрался наружу.

– Только не распрягай, скоро опять поедем, – крикнул ему в спину старик.

Улисс заторопился вдоль каравана к головному дилижансу. В первую очередь необходимо накормить пару крепких коней доктора Брю, а потом уже остальных по порядку.

Навешивая на лошадиные морды мешки с травой, Улисс быстро проверял подпругу, подтягивая и поправляя там, где нужно. Переходя от одной кибитки к другой, от вагончика к дилижансу, с интересом смотрел на отдыхающих циркачей, слушая их разговоры.

– Эй, Лукан, – прогудел Пардус, возвращаясь от родника. – Хозяин знает, что за клементским трактом начинаются земли Кабана Густава?

– Конечно знает, Парди, – с сарказмом откликнулся распорядитель. – У тебя с этим проблемы?

– Проблемы? – хмыкнул рыжий силач. – Нет, проблем нет. Разве только, что граф нашего брата на кол сажает.

– Тот граф от кровавого поноса уж сдох как пару лет, – Такито засунул мундштук в специально проделанное отверстие в маске, затянулся и выпустил клуб сизого дыма. – Земли теперь принадлежат его зятю, Мирке не то Второму, не то Третьему. А тому до закидонов почившего родственничка дела нет – ходят слухи, что сильно хвор и озабочен лишь собственным лечением.

– Хорошо, коль так, – в голосе Пардуса все же слышалось сомнение. – Надеюсь, хозяин знает что делает.

– Даже сомневаться не смей! – отрезал Такито.

Улисс перешел к следующей кибитке, у которой крутились старшие братья-акробаты. Постарался быть незаметным, чтобы не нарваться на тумаки, но Кобь и Одрин нашли в канаве коровий череп и теперь увлеченно тыкали в него палками, пытаясь вытащить на дорогу.

Возле дилижанса бестиадора стояла, обхватив себя тонкими изящными руками, «Дива» Бландо. На ее плечах покоилась легкая белая шаль, почти сливающаяся цветом с фарфоровой маской, и всем видом певица напоминала прекрасную хрупкую статую, невесть кем забытую средь местной грязи.

Возле труверши крутился Омуль в наспех надетом кафтане и с ворохом желтых листков в руке.

– Вы хотя бы прочитайте, госпожа Бландо, – голос Ментриса подрагивал. – Хорошая роль, чудесные диалоги!

Бландо не ответила и даже не шелохнулась, словно на самом деле обратилась в камень.

– Я уверен, эта пьеса будет иметь успех! – не унимался нарратор. – Я показывал ее господину Хартману из Стоунгардского театра, он сказал, что слог похож на работы Листиана Гиозо…

– Оставьте меня, Ион! – неожиданно взвилась «Дива», разворачиваясь на каблуках. – Зачем вы мучаете меня? Вам это нравится?

Омуль от неожиданности отступил, затряс головой:

– Нет, что вы! И в мыслях не было!

– Тогда почему вы постоянно меня донимаете? Неужели непонятно насколько неуместны и болезненны ваши предложения? – голос Верины дрогнул, глаза под маской блеснули влагой. – Отстаньте уже со своей… пьесой.

Труверша стремглав ушла в дилижанс, чуть не сбив выходящую Еву. Девочка в последний момент посторонилась, вжавшись в стенку. На ней вновь не было маски и по лицу было видно, что Ева скорее раздосадована чем удивлена поведением матери.

Омуль будто очнулся, смущенно забормотал под нос, прижал к груди свои бумажки и засеменил прочь, вжав голову в плечи.

Улисс проводил Ментриса взглядом, потом посмотрел на девочку. Та уселась на ступеньки дилижанса, сложила ладони на худых коленях и, прикрыв глаза, подставила лицо прохладному осеннему ветру.

– Чего это у них? – спросил у девочки Улисс, поглаживая жесткую гриву кобылы. – Прямо убежала, как от огня…

Фраза в голове звучала лучше, но Улисс вдруг смешался от неловкости. Он просто хотел как-то начать разговор, но теперь мысленно сгорал от стыда, считая, что лезет не в свое дело.

Девочка посмотрел на него искоса, ответила сухо:

– Мама была звездой в столице. Сейчас играет за хлеб и воду.

Улисс угукнул, хотя не понял что имела в виду Ева. Но ответ звучал слишком заученно, будто Ева повторяла чужие слова, поэтому мальчик уточнил:

– А почему она снова не пойдет в театр? Вон, Омуль сказал, что в Стоунгарде есть…

– Не может она, – отрезала Ева и в ее голосе послышались нервные материнские нотки. – Что ты вообще пристал?

– Да я просто так, – попытался оправдаться Улисс, искренне удивляясь реакции. – Я не хотел ничего такого…

Он окончательно смутился, опустил голову, пихнул лошади еще сена. Засобирался уходить, но тут Ева сказала негромко:

– Из-за меня она не может. Я ее тут держу.

Улисс выглянул из-за меланхолично жующей кобылы, пробормотал осторожно:

– А почему вы не можете вместе уйти?

Он думал, что Ева опять вспылит, но та лишь грустно улыбнулась, отчего ее лицо сделалось каким-то совсем детским и беззащитным. Потом посмотрела прямо мальчику в глаза, спросила прямо:

– Сбежим вместе?

Улисс остолбенел, не зная, что сказать. Вопрос застал его врасплох.

– Что замер, хорек? – раздался за спиной голос Вара Малсуна и в поясницу мальчика прилетел увесистый пинок.

Улисс с размаху упал в грязь. Его засыпало вылетевшим из сумки сеном, под маску залилась грязная вода.

Мимо прошагал хохочущий бестиадор, размахивая стеком.

– Сволочь, – не сдержался мальчик, кипя от возмущения. – Придурок толстый!

Он поднялся с земли, отряхиваясь.

– Что ты сказал? – прорычал Малсун, размахиваясь стеком.

Но Улисс резво отскочил, сжимая кулаки. Ему было не столько больно, сколько обидно, стыдно перед Евой.

Ох, как ему сейчас не хватало материнской спицы!

– Раздавлю как слизняка! – угрожающе пообещал Вар, не желая гоняться за пацаном. – Фебе скормлю по частям!

Ярость наконец схлынула и Улисс понял с кем сцепился, начал отступать спиной вперед, не сводя глаз с раскрасневшегося укротителя. У него неприятно засосало под ложечкой, прорвав пелену злости в голову полезли опасливые мысли.

– Иди гавно убирай, конюх, – рыкнул ему Малсун и пошел в свой дилижанс. – Еще раз пасть откроешь – убью.

Он широкой ладонью сгреб Еву, загнал ее перед собой в дилижанс.

Улисс только сейчас понял, что девочка все это время не отрываясь смотрела на него во все глаза.

* * *

Закатное солнце стремительно размазывало багрянец по черным зубцам далекого леса, но доктор Брю так и не остановил караван для ночевки. Это известие не удивило Улисса, уверовавшего в способности циркачей избегать опасности, однако слова деда Фоки стали неожиданностью:

– Перебирайся в телегу и укройся парусиной, – старик ткнул себе за спину. – До утра носа не показывай, усек?

Улисс бросил взгляд на куцую повозку, прицепленную к кибитке. В старой скрипучей телеге лежала нехитрая утварь конюха и торчал плоский стог сена, накрытый полотном грубой ткани. До этого мальчик все время ночевал в кибитке Фока и Эммы, устроившись на тюках с вещами у заднего борта, и спать на колючем сене под вонючей парусиной, в компании воняющих навозом вил и граблей, ему совсем не хотелось.

– Почему там? – Улисс возмущенно хмыкнул.

– Потому что там! – брови Фока полезли вверх, отчего в прорезях древесной маски стали видны одни зрачки. – А коль что не нравится, так вообще на своих двоих побежишь, усек?

– Усек, – хмуро смирился Улисс. – Так и сказал бы, что провинился чем, а то сразу – «в телегу».

– Ты мне еще побухти тут!

– Опять копытом бьешь, старый.

Из полумрака кибитки появилась Эмма в теплой овечьей жилетке и с намотанным на лицо платком. Она привалилась боком к сундуку осторожно устроила на высокой груди поврежденную руку, укутанную в шерстяной платок.

– Бубнишь словно он тебе денег должен, – продолжила она отчитывать Фока. – Не видишь, мальчику страшно.

– Ничего мне не страшно, – обиженно ответил Улисс.

– Вот и молодец, – голос у старушки был ласковым и добрым, словно у любящей бабушки.

Возможно, тому способствовал травяной настой, терпкий запах которого появился вместе с гадалкой.

– Ты опять запасы распечатала? – Фок тоже учуял аромат напитка. – Я же просил!

– Я только наперсточек, – отмахнулась пребывающая в благодушии Эмма. – Успокоить душу перед ночным переходом.

– Знаю я твои «наперсточки», – заскрипел старик. – Опять гробанешься и поломаешься. Или зубы последние высадишь. А мне потом лекаря по всем окрестям искать…

Гадалка тихонько засмеялась, легонько хлопнула супруга по спине.

– За дорогой лучше следи, заботливый. Хозяин фонарь уже включил?

– Нет еще, – через плечо бросил Фок.

– Значит, есть еще время поболтать.

Старик забрюзжал, но лишь удобнее перехватил вожжи.

Гадалка склонив голову на бок, посмотрела на Улисса. Мальчику под столь пристальным взглядом стало неуютно и он принялся разглядывать проплывающий мимо пейзаж.

– Ули, – наконец начала разговор Эмма. – Как тебе у нас? Нравится такая жизнь?

– Нравится, – честно ответил мальчик.

– Конечно нравится, – хрипло хмыкнул Фок. – Без нас, поди, валялся бы в канаве распухшей тушкой.

– Не валялся бы, – огрызнулся Улисс. – Делать мне больше нечего.

Старик получил новую порцию тычков под ребра, заохал, извиваясь, а Эмма вновь обратилась к мальчику.

– Как тебе у нас в труппе? – в ее голосе звучало лукавство.

Вопрос смутил Улисса. Неужели старая гадалка прознала про Еву?

– Поди, хочешь на Пардуса быть похожим? – продолжила старушка, и мальчик мысленно выдохнул. – Быть таким же большим и сильным, да?

– Не знаю, – Улисс покосился на Фока. – Я представление ни разу не смотрел.

Эмма всплеснула руками.

– Как? Почему?

– Чего раскудахталась? – подал голос старик. – Я запретил. Увидит хозяин, что пострел без дела шляется, враз долю ополовинит.

– Не ополовинит, – уверенно возразила Эмма. – Где он еще за такую пайку работников найдет? Да и делать ему больше нечего, как за мальчишками приглядывать.

Фок упрямо повел плечами, но промолчал. Эмма усмехнулась, вполголоса сказала Улиссу, будто конюх их не слышит:

– На мужа моего первого похож, на покойного. Такой же упрямый был, как осел без морковки.

– Эмма! – протянул Фок, которому видимо надоели подобные разговоры.

– Ой, да что такого? – гадалка подбоченилась. – Я в черном сколько положено отходила, ни днем раньше не сняла. Мне стыдится нечего.

Она вновь повернулась к Улиссу, усмехнулась самодовольно:

– Все еще ревнует. А я ведь этого остолопа сама выбрала, хоть почитателей было, что вшей в солдатских портках. Но нет, угораздило же на бусики малахитовые повестись…

Она хлопнула супруга по спине, зычно спросила:

– А где те бусики-то, а? В каком ломбарде ждут не дождутся?

– Сказал же, выкуплю, – стыдливо поежился Фок.

– Да уже не надо, – развела руками Эмма. – Карточный залог дурную силу притягивает. А там уж на целое проклятие накопилось, поди.

– Отмолю, – совсем уж сдавшись буркнул старик.

– Сиди уж, праведник, – гадалка примирительно пихнула мужа локтем, повернулась к Улиссу. – Что сделано не воротишь, а воротишь – то не так. Как стало – так и правильно, так и лучше. Верно говорю, Ули?

Улисс пожал плечами, не желая спорить. Он не считал, что случившееся с ним, с его семьей – лучшее и правильное. Была бы возможность, он бы все изменил, все исправил. И начал бы с отчима!

– Знаешь что такое «мейранская иголочка»? – спросила гадалка, заметившая в глазах мальчика сомнение.

– Нет.

– Это когда нежеланному ребеночку в родничек швейную иглу вставляют. Вот сюда, – палец Эммы с длинным желтым ногтем ткнул Улисса в темечко. – Головка у младенчика мягенькая, иголочка входит без труда, да там и остается. А спустя время ребеночек хиреет, дух испускает будто бы сам собой. И никаких ранок, ничего не остается.

– Это зачем так делать? – ужаснулся Улисс, для которого подобное стало неприятным откровением.

– Ну а как еще от лишнего рта избавиться, чтобы вины ни на кого не пало? У нас за детоубийство строго наказывали, бабам ноздри рвали, а мужикам горячих отсыпали по пяткам.

Улисс вспомнил, как у них соседка в голодный год в лес новорожденного уносила. Выла, словно волчица, но назад вернулась с пустым подолом. Никто, вроде, ноздри ей потом не рвал.

– И вот скажи мне, дружочек, для того ребеночка, с кем так поступали, хорошо это или нет?

– Думаю, нет, – Улисс не сдержал нервный смешок.

– А я отвечу, что нам это знать неведомо, что высшие силы каждому уготовили, – наставительно сказала Эмма. – Ты вот говоришь, что это плохо. А что ты скажешь, если ребеночек тот от иглы не помер, а наоборот, начал видеть грядущее, знать тайное, ведать сокрытое?

Она замолчала, многозначительно ожидая, пока Улисс сообразит.

– Это ты про себя? – охнул мальчик. – Это тебе в голову… Ну, это?

Эмма кивнула, довольная произведенным эффектом.

– А как потом-то? – непонимающе заводил руками Улисс. – Как иголку вытащили?

– Никак, дурочек, – засмеялась гадалка. – Она все еще там, соединяет мой дух с видениями будущего и прошлого.

Улисс восторженно и с некоторым страхом посмотрел на голову Эммы, словно под помятым париком мог разглядеть острый кусок железа.

– Закругляйтесь ужо, – проскрипел Фок. – Хозяин фонарь запалил.

– Успеется, – легкомысленно отмахнулась старушка. – Еще разъезд не проехали.

Улисс привстал на козлах и посмотрел по ходу движения. На дилижансе доктора Брю действительно загорелся белый газовый фонарь, который холодной звездой поплыл над темной землей. По сторонам высветились подступившие к дороге колючие кусты и сухие деревья с кусками отслаивающейся коры.

– Разъезд проедем – поздно будет, – буркнул дед.

– Всё-всё, не гунди, – раздраженно согласилась Эмма, подняла водянистые глаза с густой угольной подводкой на Улисса. – Так что, мальчик, не стоит на судьбу пенять, карты всё равно уже розданы и ничего не изменить. Но вот главное – правильно разыграть, что имеешь. И тогда есть шанс выиграть чужую удачу.

– А как понять, что правильно играешь? – спросил Улисс.

– Если не в могиле – значит выигрываешь! – не выдержал Фок. – Все, харэ трындеть! Пацан! Марш в телегу!

– Деда, да чем я провинился-то? – возмутился мальчик. – Что с Варом поругался, так то он первый начал!

Фок хотел что-то резко ответить, но вдруг передумал, сказал обычным голосом:

– Худые места будем проезжать. Тебе лучше от нас отдельно ехать.

– А чего? – все еще упирался Улисс.

– Через плечо! – взорвался старик.

– На нас обереги сильные, – пояснила Эмма. – Могут тебе навредить. И вот, под рубаху надень, ближе к телу.

Она что-то протянула в раскрытой ладони – в полумраке Улисс разглядел в сетке глубоких морщин серый «цыплячий камень» с дырочкой в центре и продетой в него бечевой.

– Амулет защитный, – пояснила гадалка. – До утра тебя сбережет. Только из-под тряпки не вылезай до рассвета, иначе худо будет.

– Понял, – кивнул Улисс, забирая камень.

– И не просри его, слышишь? – напутствовал старик. – А то проглотишь лярсу, али утащит кто, так на помощь не рассчитывай, усёк?

Мальчик угукнул. Прежде, чем спрыгнуть, задержался на секунду:

– Баба Эмма, спросить хотел.

– Спрашивай, – великодушно разрешила старуха.

– Баба Эмма, а скажи, ты вот будущее видишь, а постоянно то в канаву упадешь, то руку вывернешь – это как так?

Фок гортанно захохотал, раскачиваясь на козлах. А гадалка отвесила Улиссу подзатыльник, без обиды ответила:

– На себя не гадают, оболтус. Такова плата.

Улисс со смехом спрыгнул на землю, пропустил кибитку и запрыгнул на прицепленную позади телегу. Прежде, чем нырнуть под тяжелую сырую ткань, посмотрел по сторонам.

Темнота сжала дорогу высокими черными берегами, из нее совсем на миг выныривали ветви деревьев и тянущиеся к колесам пучки длинной осоки. Потом лес чуть отступил и мимо проплыл кривой массив старого дома, в котором нельзя было разглядеть ни окон, ни дверей. А дальше, за слепым пятном открывшегося поля, Улиссу почудился слабый мерцающий огонек не больше далекого светлячка.

«Маяк», – понял мальчик. – «Мы едем по самой границе Серпа».

Он торопливо поднял край парусины и залез под него, вжимаясь спиной в теплое сено. Накрылся с головой все еще не понимая, как это сможет уберечь его от призраков-паразитов или иных темных сущностей. Но и дед Фок не стал бы болтать впустую, а значит должно сработать.

Словно напоминая о том, что скрывается в ночи, где-то вдалеке раздался и резко оборвался истошный крик, очень напоминающий человеческий.

Улисс подтянул к животу колени и замер, вслушиваясь в скрип колес и шелест сена. Вскоре мысли вновь улетели к иным сферам, вспомнилось лицо укротителя, когда Улисс посмел ему надерзить. Вот бы влепить ногой по его толстому животу! Интересно, чем Малсун сможет насолить? И вступится ли Фок с Эммой, если дело зайдет слишком далеко? Бестиадор вполне способен на многое, здесь иллюзий питать не стоило. Говоря по чести, Улисс сам не ожидал от себя такой безрассудной смелости, такой враз вскипевшей ярости. Произошедшее в доме барона все же что-то изменило в нем. А еще Ева – не мог он вести себя иначе перед ней.

Интересно, что она имела в виду, когда предложила сбежать?

Что-то маленькое щекотно ткнулось ему в ладонь. Улисс чуть не вскрикнул от неожиданности, но потом понял – это мышонок выбрался из-под сена и теперь искал крошек чтобы полакомиться.

– Привет, Лучик, – улыбнулся Улисс. – Вот, что есть.

Он вытащил из кармана куртки огрызок яблока и положил перед собой. Через несколько секунд раздался тихий довольный хруст.

– Не свались за борт, – шепотом напутствовал своего питомца Улисс. – А то утащат… Или еще чего хуже… А мне потом…

Он сам не заметил, как уснул, положив под щеку ладони.

* * *

Улисс рычал, ругался и дергался, но ничего поделать не мог – Багр прижал его к земле и не давал подняться, стойко терпя несильные, но отчаянные удары коленями по спине.

Так было каждый раз и эта борьба никогда не заканчивалась победой Улисса – стоило ему повалить Багра, как Одрин или Кобь оттаскивал его и все начиналось сначала. Единственным способом избавиться от мучителей было поддаться с первой же попытки, но Улисс был слишком упрям для этого. Он не ждал милости от победителей, не надеялся на взрослых, которые либо с интересом наблюдали за возней мальчишек, либо безразлично проходили мимо. И даже лёжа в грязи не собирался признавать себя проигравшим.

В этот раз Улисс с ходу ударил Багра в лицо, заставив того изумленно и обиженно отшатнуться, посмотрев на братьев. Тут бы Улиссу развить успех, но он сам испуганно опешил, услышав в момент удара сухой щелчок и увидев капающую из-под маски маленького акробата кровь.

– Он ему нос сломал, гаденыш, – прокомментировал Кобь.

– Чего ты ждешь? – подался вперед Одрин, нависая над младшим братом. – Ну-ка ответь ему также!

И Багр ответил, схватив и скрутив Улисса с особенной силой. Правда, сквозь сопение младшего сына Пардуса то и дело прорывались жалобные всхлипы, что не могло не радовать поверженного им противника.

Когда обессиленный Улисс наконец затих, Одрин дал команду его отпустить, и братья заспешили к своему дилижансу, откуда уже доносился гневный крики их матери.

Улисс немного полежал, приходя в себя и созерцая низкое свинцовое небо, мрачное и беспросветное. Потом встал, отряхнулся, потер помятое плечо и пошел работать.

Утром «кочевники» съехали с размокшего тракта и остановились на окраине небольшой деревушки. Из почерневших домов со следами засохшей «желтой сукровицы» выползли такие же черные и опасливые люди в масках-капюшонах, сбились в кучку, перешептываясь и сверля глазами вышедшего к ним Лукана Такито. Распорядитель что-то произнес своим каркающим голосом, ткнул пальцем в сторону дилижансов, после чего от толпы отделился один человек и повел Такито куда-то вглубь деревни.

Улисс, глядя, как долговязая фигура распорядителя прыгает через лужи, спросил:

– Зачем мы тут остановились? Здесь же не заработать.

– Сено и вода тоже плата, – ответил Фок, ослабляя подпруги у кобылы. – И бестий пора кормить.

– Бестий? – Улисс повернулся в сторону закрытых вагонов.

– Бестий, – передразнил старик. – Или чё, думаешь, им жрать не нужно?

– Не вздумай выходить из лагеря, – раздраженно проскрипела Эмма, у которой болела голова после вечернего возлияния. – Эти приграничные гнилушки полны чумных вшей и прочей заразы.

Улисс кивнул. Он помнил, как его родной поселок впитывал в себя гниль и смрад наступающих Пустошей, как сочились желтой вонючей смолой деревянные постройки, как красная плесень заполоняла сырые погреба, превращая их в ужасные ворсистые пещеры.

Вскоре вернулся Такито, зычно раздавая указания. Циркачи засуетились, разворачивая повозки и наряжаясь в бумажные шутовские колпаки и дурашливые разноцветные маски. Шатры не раскидывали, опустили одну из стенок большого дилижанса Пардуса и организовали небольшой помост. «Дива» бесхитростно забренчала на лютне, без особенного старания распевая похабные песенки, Желда со своими отпрысками крутили сальто и жонглировали, рядом ее муж подбрасывал в воздух наковальню и гнул старые подковы. Все это комментировал нарядившийся клоуном Омуль, на ходу сочиняя небылицы про артистов.

На представление пришла, наверное, вся деревня, даже одного немощного принесли. Улисс, которому наконец разрешили посмотреть выступление, держался от местных в стороне, но радовался и смеялся ничуть не меньше. Жаль, что так и не появился доктор Брю со своим иллюзориумом, но зато на обозрение выставили чудовищ Малсуна. Этого Улисс пропустить никак не мог.

За высокими ширмами, вывешенными напротив вагончика бестиадора, было тихо и напряжённо. Даже самые шумные деревенские, попадая в теплый полумрак, замолкали. Здесь пахло первородным ужасом, горькой секрецией насекомых, от этой плотной атмосферы не спасали ни маски, ни легкий ветерок.

Здесь каждый ощущал себя жертвой, попавшей во владения незримых хищников.

Первым, кого увидел Улисс, был «паренек-наизнанку», и он разочаровал молодого конюха. В углу клетки, на грязной циновке, сидел, обхватив круглые коленки руками, упитанный мальчик лет пятнадцати. Он был гол и казался вполне обычным, не считая лишенной растительности головы, слишком широкой нижней челюсти и лоснящейся, словно лягушачья, кожи. «Паренек» сидел недвижимо и лишь из-под полуприкрытых век поблескивали наблюдающие за посетителями глаза. Было бы интересно посмотреть на него во время представления Вара Малсуна, но сейчас было неясно почему он – «наизнанку».

Соседнюю клетку занимала Феба, девочка-сколопендра. Свернутое кольцами существо лежало возле дальней стенки, наполовину зарывшись в солому. Пластинчатое тело с мерзко шевелящимися хитиновыми лапками и парой тонких человеческих ручек, на которыми бледным пятном покачивалась голова маленькой девочки с черными спутанными волосами.

Когда Улисс проходил мимо, химера одним длинным движением перетекла в другую часть камеры, лишь прошелестели трущихся друг о друга пластины. Это было столь неожиданно и быстро, что мальчик чуть не упал, отпрыгнув от испуга. Вместе с ним охнули и вскрикнули другие зеваки, взывая к Свету и кляня старых богов.

Но самое страшное притаилось в последнем вагончике, где тьма была по особенному плотной, а с потолка свисали кажущиеся влажными и липкими полоски ткани, которыми невидимый до поры обитатель украшал свое жилище. Сам питомец бестиадора притаился за ними, в дальнем верхнем углу, поблескивая оттуда дюжиной холодных и внимательных глаз, расположенных на подбородке некогда человеческого лица. Из сизого, бугрящегося наростами и волдырями мужского туловища торчало четыре пары длинных цепких лап, со лба, разделяющегося на два острых жвала, капала едкая слюна.

Малей, Паук Пустошей, самое ужасное и омерзительное существо из всех, что когда-либо видел Улисс. Он с неподдельным содроганием прошел мимо клетки, хотя очень хотел получше разглядеть бестию. Однако ноги сами унесли его прочь, стоило лишь подумать, что измененный посмотрит именно на него.

– Достопочтенная публика! – раздался зычный голос Омуля. – Вам неслыханно повезло! Только сегодня у вас есть редкая возможность лицезреть кормление чудовищ доктора Брю!

Рука в некогда белой перчатке указала на худосочных коз, обреченно топчущихся в небольшом загоне.

– Не каждый может похвастаться тем, что видел когда-либо нечто подобное! – продолжал Ион Ментрис. – Вы будете рассказывать об этом своим детям и тем неудачникам, что упустили свой единственный шанс! Всего лишь за символическую плату вы окажетесь в первом ряду кровавого пиршества! Это будет незабываемо!

Дальше Улисс не слушал, направляясь к бричке деда Фока. У него остались кое-какие дела и он хотел успеть сделать все дотемна, надеясь тоже попасть на кормление чудовищ. Хотя, если честно, он до конца не был уверен, что действительно хочет увидеть нечто подобное. Однако, раз уж представлялась такая возможность, то грех было не воспользоваться.

Из головы всё никак не выходили образы тварей Вара Малсуна. Улисс слышал, что все измененные когда-то были самыми обычными людьми, с которыми случилось нечто ужасное. Одни говорили, что всему виной мощное проклятие, произнесенное в нужный час на святилище старого бога. Другие утверждали, что измененными становились те, кто слишком долго пробыл в Пустошах. Третьи уверяли, что они – плод нечестивой любви блудниц с похотливыми демонами.

Улисс так погрузился в раздумья, что не заметил фигуру, склонившуюся над ящиком с гвоздями. И лишь налетев, чуть не упал, вовремя выставив руки. С возмущение воззрился на неожиданное препятствие, удивленно хмыкнул. Спросил с холодной угрозой:

– Чего тебе тут?

Напротив стоял Багр, на его тканевой маске все еще темнели пятна запекшейся после драки крови. Младший сын Пардуса выглядел неожиданно смущенным, словно человек, застигнутый врасплох.

– Матушка послала за подковами, – пробасил Багр. – Для выступления надо.

Они впервые вот так разговаривали, обычно все ограничивалось сопением и фырканьем. И Улисс, находясь на своей территории, почувствовал себя более уверенным.

Он набросил на ящик тряпку, давая понять, что нечего там лазить, тоном недовольного деда Фока ответил:

– Старых нет, а новые не дам.

– Мне Одрин тумаков отвесит, – жалостливо проговорил Багр, надеясь на милосердие, но Улисс был непреклонен.

– Мне за подковы тоже шею намылят, – отрезал он. – Уходи.

Он напрягся, ожидая что молодой акробат попытается взять свое силой, но Багр внезапно отступил, шмыгнул разбитым носом. Затоптался на месте, словно потерявший мамку жеребенок. Шагнул было к выходу, но остановился, повернулся к Улиссу.

Тот сжал кулаки, готовясь к драке.

– Ты это…, – с неожиданной досадой в голосе пробубнил Багр. – Не думай, что мне оно нравится.

И пока Улисс пытался понять о чем идет речь, младший Пардус добавил торопливо:

– Я про борьбу про эту… Одрин говорит, что я должен быть сильным и побеждать, а иначе стану позором семьи. Говорит, что я и так…

Он запнулся, закончил уже тише:

– Что я – паршивая овца. Говорит так, и потом они с Кобом смеются. Дураки.

Багр замолчал, опустил голову.

Улисс смотрел на акробата и понимал, что вдруг куда-то ушла вся злость и мстительность. Получается, Багр – такая же жертва обстоятельств? Действительно, разве мог он идти против старших братьев? Конечно, от этого легче не становилось, но теперь Улисс хотя бы понимал мотивы своего бессменного противника. И ему стало стыдно за свой тон.

– Понятно, – протянул он, прерывая неловкое молчание. – Извини за это. Так получилось.

Он показал на свой нос, и Багр понял его.

– Было больно, – сознался акробат. – Слезы потекли.

Улисс лишь плечами пожал.

– Ладно, – Багр косолапо развернулся. – Я того… Пойду.

– Обожди, – вздохнул Улисс.

Он засунул руку под покрывало, немного пошарил и выудил две потертые подковы из числа тех, что Фок припас на черный день. Протянул мальчишке.

– На вот. Только не говори, что я дал, а то мне шею намылят.

* * *

На улице почти стемнело, когда его окликнули. Улисс замер с вилами в руке и огляделся, пытаясь понять, не почудилось ли.

– Эй, мальчик, – вновь донесся громкий шепот. – Подойди!

Незнакомец стоял в тенях между телегами, завернувшись в плотный походный плащ. Когда он поднял лицо, свет масляного фонаря отбросил блики на темную лакированную личину, такую искусную и изящную, что не оставалось сомнений в ее изрядной стоимости. На шее поблескивала толстая серебряная цепь из мелких плоских звеньев, а когда мужчина поднял руку, чтобы отвести от лица нити «ловушки духов», Улисс заметил на пальце крупный перстень с необычным, будто бы светящимся изнутри рисунком круга на изумрудном фоне.

– Представление уже закончилось, господин, – учтиво поклонился мальчик, пытаясь сообразить откуда в этих краях появился благородный. – Если вы хотите что-то посмотреть, то могу проводить вас к распорядителю…

Мужчина тихо рассмеялся, вышел на свет, тихо звякнув шпорами. Должно быть, он скакал издалека, полы плаща были густо орошены грязевыми каплями и разводами, а ветер доносил запах тяжелого конского пота.

– Это труппа Брюмондора? – спросил незнакомец, беззастенчиво рассматривая Улисса.

Мальчик кивнул, исподтишка бросая взгляды по сторонам в надежде, что мимо пройдет кто-то из циркачей. Его отчего-то настораживал этот человек, как настораживают шорохи в чаще леса. Улисс даже прикинул в какую сторону побежит, если вдруг что-то пойдет не так.

– Ты здесь служишь? – задал очередной вопрос мужчина, также озираясь.

– Я помогаю по хозяйству, – осторожно ответил Улисс. – Я сейчас позову деда Фока…

– Стой, – мягко, но настойчиво опередил его мужчина. – Мы не договорили.

В его пальцах возник потертый диск золотого динара. Улисс завороженно уставился на него, такие монеты он видел лишь у самых зажиточных покупателей отчима, а в руках так и вовсе не держал.

– Ты можешь разбогатеть если кое-чем мне поможешь, – лукаво протянул незнакомец.

– Господин, я простой помощник конюха…

– Малыш, порой простые помощники конюха более полезны, чем самые влиятельные вельможи, – голос мужчины стал более доверительным. – Дело в том, что я кое-кого ищу – свою сестру, с которой мы разминулись несколько дней назад. Она хотела заехать в ваш балаган, и вот я спрашиваю – мальчик, появлялась ли здесь женщина по имени Кэлла?

Улисс сразу вспомнил ночную гостью доктора Брю. И уж было хотел рассказать об этом, но в последний момент прикусил язык.

Ему определенно не нравился этот богатый франт. И та женщина ничего не говорила ни про какого брата, и доктор ничего подобного не спрашивал. Да, он услышал лишь обрывок их разговора, но отчего-то был уверен – незнакомец врет.

– Господин, – постарался сказать так, чтобы голос его не выдал. – Сюда приходит много людей, может и ваша сестра была. Давайте я спрошу у деда Фока, или провожу вас к Лукану…

– Врешь, – с легкой досадой протянул мужчина, выпрямляясь. – По глазам вижу.

– Я не вру! – Улисс словно оказался на краю пропасти, его сердце часто застучало. – Я правда не видел вашу сестру, господин!

– Врешь, – с какой-то скукой констатировал незнакомец, убирая монету за отворот манжета. – Неужели Брю даже сборщиков конских яблок привечает? Или ты просто дурак?

Рука мужчины нырнула под плащ и Улисс вдруг понял, что там спрятан кинжал, лезвие которого без труда перережет его тонкую шею. Он отпрыгнул назад, споткнулся о приставленные к телеге вилы, схватил их и замер, все еще страшась открыто угрожать представителю благородного сословия. Выкрикнул громко, стараясь привлечь к себе внимание:

– Никого я не видел! Никого!

– Господин Бахман? – удивленно каркнула темнота, и в свет фонаря вышел Лукан Такито. – Какая неожиданность, мы ожидали вас утром.

Распорядитель почтительно поклонился мужчине в лакированной маске. Тот приосанился, ответил благодушным кивком. Сказал со значением:

– Удалось проскочить Грандфилд с имперскими курьерами. Загнал двух коней, зато знатно сократил дорогу.

– Отрадно видеть, что с вами все в порядке, господин Бахман, – Лукан будто только сейчас заметил присутствие Улисса. – Брось вилы или я прибью ими тебя к этой телеге.

Мальчик послушно бросил свое оружие, сделал пару шагов назад, старательно пряча глаза. Его обрадовало появление распорядителя, и он не желал чем-то разгневать его. Пусть только уведет прочь этого странного господина Бахмана.

– А он… не с вами? – удивленно спросил гость, указывая на мальчика.

Такито покачал головой, жестом предложил следовать за ним.

– Позвольте я провожу вас к господин Брюмондору.

– Да, проводи, – позволил мужчина в лакированной маске. – Я дьявольски устал и хочу выпить чего-нибудь покрепче.

Проходя мимо Улисса, задержал на нем взгляд и пробормотал:

– Забавно, забавно.

* * *

Казалось, долгий день никогда не закончится. В лагере уже давно погасили фонари, а Фоку вдруг понадобилось проверить весь ли инструмент собран, все ли крючки, щетки и молотки заперты в сундуке. Мол, выступаем рано утром, некогда будет бегать и искать пропажу. И как бы Улисс не убеждал, что все давно уже собрано и перепроверено, дед лишь больше раздражался. Была у него такая привычка вдруг начинать суетиться и нервничать на ровном месте, вовлекая в это всех причастных. И пока причина его душевного беспокойства не исчезала, старик не унимался.

Поэтому пришлось вылезать из своего нагретого «гнезда» и тащиться под навес, выслушивая возмущенное фырканье сонных лошадей. Мысленно ругаясь на упертого старика, Улисс зажег фонарь и осмотрелся, ежась от холодного ночного ветра, швыряющего ему в спину мелкую противную морось. Естественно, нигде ничего не валялось, хотя он и так это знал, но теперь можно было спокойно вернуться в дилижанс не опасаясь ворчания Фока.

Однако, прежде чем пойти спать, Улисс решил сделать еще кое-что. Он вытащил из кармана корочку зачерствевшего хлеба и легонько поскреб сухариком по краю телеги.

Лучик не заставил себя ждать, зашуршав в недрах свежего сена и выскочив наружу, сонно щурясь и поводя усами. За время поездки мышонок заметно раздобрел, его шерстка лоснилась, и он уже не походил на то мокрое, трясущееся существо, что Улисс подкармливал в первый раз.

Мальчик медленно, чтобы не испугать питомца, протянул вперед руку с разломанным хлебом. Заулыбался под маской, ощущая, как по пальцам пробежали теплые лапки с маленькими коготками. Лучик деловито устроился в центре ладони и принялся неторопливо хрустеть угощением, смешно дергая мордочкой.

Улисс так увлекся разглядыванием мышонка, что вздрогнул от неожиданности, когда за спиной раздалось негромкое:

– Ой, какой хорошенький!

Испуганный Лучик выронил сухарик и серой молнией метнулся обратно в сено. Мальчик торопливо повернулся, удивленно взирая на ночную гостью:

– Ты чего здесь?

Ева Бландо в застиранном светло-сером домашнем платье, вязаной жилетке и в стоптанных мужских сапогах перевела взгляд с телеги, в которой скрылся мышонок, на Улисса. Фыркнула, задрав острый подбородок:

– Где хочу, там и хожу.

Улисс торопливо замотал головой, выпалил:

– Да я не к этому! Просто ты так тихо подошла…

– Испугался? – прищурилась Ева, хитро улыбнувшись.

Она не носила маску и ее открытое лицо смущало Улисса. А еще вблизи открывалось то, что он обычно не видел со стороны – пожелтевший, проходящий синяк возле уха, длинная царапина на скуле, пятна на шее, словно оставленные чьими-то грубыми пальцами. Всё это можно было бы списать на следы от выступлений, где девочка играла роль беззащитной жертвы в окружении чудовищ, но Улисс слишком хорошо знал природу подобных синяков и царапин, сам неоднократно видел их на себе и на брате после побоев отчима.

– Я – нет, – заверил он девочку. – А Лучик испугался.

Ева рассмеялась, и улыбка словно зажгла ее худое бледное лицо. Заулыбался и Улисс, впрочем, не очень понимая причину веселья.

– Лучик? – отсмеявшись, спросила Ева, поблескивая глазами. – Ты назвал мышонка Лучиком?

– А что такого? – мальчик понял, что краснеет, невинный вопрос заставил его смутиться.

– Очень мило. А можно на него посмотреть?

Улисс нахмурился, соображая, не хочет ли девчонка подшутить над ним, потом протянул ей сухарик, подозвал к телеге.

– Вот здесь встань, – показал он. – Постучи по краю. Только негромко.

Ева хихикнула, постучала сухарем по потемневшему борту телеги. Ничего не произошло. Ева постучала еще раз.

– Не так, – попытался помочь ей Улисс, протянув руку, чтобы забрать хлеб. – Сейчас покажу…

– Я сама! – остановила его девочка и вновь постучала по дереву, но уже легче, призывно.

Мышонок недоверчиво высунулся наружу, принюхался. Осмотрелся, пробуя подвижным носом воздух, выбежал из своего убежища, схватил сухарик и юркнул обратно.

– А я хотела с ладони покормить, как ты, – чуть расстроено проговорила Ева.

– Ко мне он уже привык, – ответил Улисс, внутренне гордясь, что Лучик выделил его таким образом. – Я его давно приручаю.

Ева стряхнула с пальцев прилипшие крошки, убрала руки в карманы жилетки. Было видно, что она расстроилась, хоть и не хотела показывать этого.

– Ну и ладно, – сухо сказала девочка. – Подумаешь – мышонок. Вот у меня сиротки приручены, это да.

– Кто? – не понял Улисс.

– Сиротки, – повторила Ева, будто и так было понятно. – Наши бестии. Отчим их так называет.

Улисс не нашелся, чем парировать. Еще бы, как тут мерить какую-то мышь и настоящих чудовищ, с которыми не каждый взрослый справится?

– А как ты их приручила? – спросил он с нескрываемым интересом.

– Семейный секрет, – ответила Ева, словно хвостом махнула.

На ее тонких губах загуляла хитрая улыбка, она сделала несколько неторопливых шагов по импровизированной конюшне.

– Здесь живешь? – спросила, скосив взгляд на мальчика.

– Нет, – Улисс махнул в сторону дилижанса. – Я живу у Фока и Эммы.

– И как тебе у нас?

– Лучше, чем нигде. А тебе?

Ева странно отреагировала на вопрос – ее лицо на миг помрачнело.

– Наверное, тоже лучше, чем нигде.

– Ты тут с самого детства?

– Нет. Я – потомственная актриса «Мраморных балконов», главного имперского театра! – важно сказала Ева.

– А-а, – протянул мальчик. – Ясно.

На самом деле, он не понял причину такой гордости. В местах, где он родился, лицедейство не считалось хоть сколь благородным или уважаемым делом.

– И как она, столица? – спросил он, развивая беседу. – Красивая?

– Не знаю, – пожала острыми плечиками девочка. – Мама уехала из Аргаты еще до Грандфилдской битвы, я тогда только родилась. Потом мы чуть не погибли, но нас подобрал бродячий цирк. А потом мама встретила отчима. Это мне тогда года четыре было, не больше.

– Я думал, Малсун – твой отец.

– Нет, – хмыкнула Ева с таким нескрываемым отвращением, словно сама мысль об этом была ей противна.

Она замолчала, молчал и Улисс. Он много раз представлял себе этот разговор, но сейчас будто все вопросы и слова вылетели из головы. Наконец, не найдя ничего другого, представился, чуть поклонившись:

– А меня зовут Улисс.

– Улисс, – повторила девочка. – Это настоящее имя?

– Да, – хмыкнул мальчик. – Конечно, настоящее.

– Ну и дурак, что вот так всем подряд его говоришь.

– Я не всем подряд, – насупился от такой внезапной критики мальчик. – Сама дура.

Но Ева не обиделась, а лишь посмотрела на Улисса так, словно была ему старшей сестрой, которой сотый раз приходилось объяснять непутевому братцу очевидные вещи.

– Никогда не говори своё настоящее имя незнакомым людям, – наставительно произнесла девочка. – Иначе могут сглазить или проклятие наложить. А еще так демоны тебя смогут узнать и запомнить, а потом во сне явятся и тело твое наденут.

У мальчика холодок пробежал по спине.

– Но у меня личина, и вот оберег еще есть, – пробормотал он, касаясь груди, где под рубашкой висел подаренный матушкой камушек. – Этого мало?

Ева хмыкнула, ответила:

– Конечно, мало! Оберег у тебя, поди, простенький, одноразовый, от самых слабых паразитов. И маска не даст им тебя запомнить, они не смогут на тебя охотиться снова и снова. Но вот имя.

Она наклонилась вперед, словно хотела рассказать какой-то секрет, и действительно заговорила тихо, пугающе растягивая слова:

– Есть такие демоны, очень сильные и древние, которым нипочем любые обереги и амулеты. Они насылают дурные сны и сами приходят вместе с ними. И стоит им назвать твое настоящее имя…

Палец девушки ткнул Улисса в ключицу и тот отпрянул – в глазах девочки плясали какие-то потусторонние огоньки.

– Твоя душа сама побежит к ним, – кровожадная улыбка тронула бледные губы Евы. – И больше никогда-никогда не вернется.

Мальчик не выдержал, отскочил назад, хлопая себя по одежде, словно смахивая паутину. Следом несся заливистый смех юной артистки.

– Чё ты ржешь? – взвился Улисс. – Матушка говорила, что нельзя про такое после заката говорить!

– Бу! – Ева, веселясь, подняла над головой руки с растопыренными пальцами. – А я думала, ты смелый!

– Я – смелый! – с жаром выпалил Улисс. – Но про такое нельзя шутить!

– А я и не шутила, – девочка смахнула выступившую слезинку, произнесла извиняющийся тоном. – Честно, не хотела напугать.

– Хотела!

– Ну, хотела, – сдалась Ева, вновь улыбаясь. – Но про имена – правда, любой скажет. У нас, к примеру, у каждого сценическое имя, даже у хозяина.

И видя, что мальчик на самом деле обиделся, по-свойски хлопнула его по плечу, сказала:

– Ну, не дуйся! Хочешь, я тебе тоже имя придумаю?

Насупившийся Улисс покосился на нее, кивнул.

– Отлично! – девочка подпрыгнула, увлеченно закусив указательный палец. – Как тебе имя Эгнатий?

Улисс прыснул, не в силах сдержать смешок:

– У нашего соседа так жеребца звали.

– Да? Ладно. А вот – Караколла! Прямо как у настоящего циркача.

Мальчик про себя повторил имя, мотнул головой:

– Какое-то… Не моё.

Девочка попрыгала в другую сторону, размышляя вслух:

– Блез? Бор? Бакис? Не-ет! Друс? Фед? Гай? Да ну, будет как тот дурачок из Сласо. Нужно что-то такое, чтобы было похоже и не похоже… Может, Ися?

– Не Ися! – вставил Улисс.

– Да, не Ися, – утвердительно кивнула Ева.

Она вдруг остановилась и внимательно посмотрела на мальчика. Победно улыбнулась, подбоченясь:

– Придумала!

– Какой?

– У тебя волосы как пепел!

– Ты видела?

– Видела, когда вы с Багром возились.

Улисс машинально потер макушку через ткань мешка. Протянул:

– И чего?

– Мы прошлой зимой представление давали, далеко-далеко отсюда. Там море такое, сильное, волны с меня ростом, – Ева приподнялась на цыпочках, показывая какие именно были волны. – А еще камни на берегу, странные, серые, красивые. Говорят, то осколки одного из каменных кораблей, на котором когда-то великий шаман с Мертвого материка приплыл.

Улисс тихо кашлянул, напоминая девушке, что ночь – не лучшее время вспоминать проклятые души.

Но Ева не замолчала.

– Тот берег зовется Пастью Грэйхаунда, – продолжила она. – Теперь там обитают призраки.

Она вздохнула, будто вспоминая что-то для нее важное, значимое, потом твердо заявила, глядя прямо на Улисса:

– Я буду звать тебя Грэй.

– Грэй? – переспросил мальчик, пробуя имя на вкус.

– Да, Грэй, – важно кивнула Ева, будто посвятила Улисса в рыцари. – Теперь демоны не доберутся до тебя.

Мальчик все еще не до конца понимал, разыграла ли его девочка или нет, но на всякий случай кивнул. Потом спросил:

– А твое имя – настоящее?

– Настоящее, – улыбнулась Ева.

Улисс рассмеялся.

– И личину не носишь?

– Не ношу, – беззаботно хихикнула девочка.

– Но ведь демоны узнают тебя! – хлопнул в ладоши Улисс, уверенный, что поймал Еву на лжи. – Украдут твое тело, утащат душу! Не боишься?

– Не боюсь, – что-то такое в голосе девочки заставило мальчика убрать улыбку с лица. – Они и так обо мне знают.

Где-то отчетливо хлопнула дверь дилижанса, кто-то с хрипом прочистил горло, шумно сплевывая в грязь.

Ева вздрогнула, по ее лицу пробежала волна гадливости, стирая все веселье и тепло. Она спрятала голову в плечи, сгорбилась и сделала шаг прочь.

Улиссу вдруг захотелось, чтобы Ева осталась, ему так не хватало общения со сверстниками, так надоело ощущать себя приемышем в чужом доме. Но время и впрямь было позднее, поэтому он просто спросил:

– Тебе пора?

– Да, – кивнула девочка, оглядываясь на темноту за спиной. – А то будут искать.

– Приходи завтра, – Улисс улыбнулся, хоть Ева и не могла этого увидеть. – Лучика покормим.

– Хорошо, – кратко ответила Ева, медленно отступая. – Наверное.

– Ева! – раздался громогласный вопль, в котором не сразу опознался голос Вара Малсуна. – Где ты шляешься, коза?

Девочка задрожала всем телом, испуганно сжалась. Бросила на Улисса потемневший взгляд, нервно выпалила:

– Не смей сбегать без меня!

Ее платье серым крылом мелькнуло в бледном круге света и Ева скрылась в ночи, оставив Улисса в недоумении.

* * *

Золотой динар блестел как начищенная солнечная арка в церкви Единого Света, и казался совершенным, несмотря на зазубрины и пятно грязи на полустертом изображении Императора.

– Бери, – настойчиво каркнул Лукан Такито. – Хозяин просил передать, что ты его заслужил. И чтобы не забывал о том, что не каждую награду можно брать, но за каждый поступок воздастся.

Монета легла в грязную ладонь, и Улисс сжал пальцы в кулак, ощущая исходящие от металла тепло и тяжесть.

Такито выпрямился, отчего показалось, что его голова в разрисованной деревянной личине взмыла к самым небесам, добавил прежде чем удалиться своей длинной походкой цапли:

– Не просри на выпивку и в карты, малец. Самый паршивый способ потратить деньги.

Когда распорядитель скрылся за углом дилижанса, Улисс медленно раскрыл ладонь, словно не веря в происходящее. Когда блеснуло золото, раскрыл шире, взволновано выдохнув.

Да, так и было – это тот самый динар, что предлагал ему странный господин, ищущий сестру. Как его там звали? Господин Бахман! Неужели он рассказал доктору Брю про их с Улиссом разговор?

Мальчик сжал кулак и торопливо запихнул его вместе с содержимым в карман. Не хватало еще, чтобы кто-то, особенно акробаты, заметили его сокровище! Чему он научился у своего отчима, так это то, что деньги любят тишину, и сейчас это было как нельзя к месту.

По счастливой случайности рядом никого не оказалось, хоть лагерь и гудел рабочей суетой. А Пардус с семейством маячили в отдалении, устанавливая главный шатер. Среди прочих Улисс заметил коренастую фигурку Багра, тот не отставал от старших, натягивая тросы и перетаскивая мешки с реквизитом.

За время многодневного пути они донимали Улисса лишь дважды, когда Кобу и Одрину удавалось выловить его на привале. Однако теперь все было чуть иначе, Улисс и Багр больше не дрались, а именно боролись, пытаясь переиграть друг друга и отступая, когда вырисовывался фаворит. Это бесило старших парней, они хотели яростной свары, но ничего поделать не могли, лишь пинали и отвешивали подзатыльники. Улисс надеялся, что они со временем и вовсе потеряют интерес к своей затее, но вдруг почувствовал, что ему самому становится любопытно их с Багром противостояние.

Однако, иллюзий он не испытывал – стоит братьям увидеть монету, они без разговоров отнимут ее, и вряд ли кто-то им помешает. Все же золотой динар – это очень много! Это почти что три мешка соли!

– Эй, парень! – раздался сварливый окрик Фока. – Тебя там на кол что ли посадили?

Старик появился из-за выстроенных друг за другом повозок и с негодованием махал ему скребком для очистки колес.

– Меня господин Такито позвал, – попытался оправдаться Улисс, подбегая к своему наставнику.

– Я, по-твоему, слепой? – даже под личиной было видно, как сошлись над переносицей седые кустистые брови конюха. – Он давно уже ушел! Давай, лоботряс, работай, коли хочешь получить ужин! Дел еще по горло.

Мальчика так и подмывало заявить, что он теперь не какой-то там оборванец, а вполне состоятельный человек, и может купить себе такой ужин, который старику и не снился. Но прикусил язык, принимая деревянный скребок и безропотно принимаясь очищать колеса повозок от налипшей грязи, проверяя, не вылетели ли деревянные шпильки и не треснули ли рессоры.

На сей раз циркачи забрались на южную сторону Серпа, в исконные земли старобожцев-нагов. Почти всю дорогу над караваном висела мрачная и тяжелая туча, заливая циркачей тяжелыми струями монотонного дождя. Несколько раз дилижансы увязали в грязи и приходилось вытаскивать их на руках, отчего теперь болела спина и были содраны ладони. Продравшись через размытые дороги и осыпающийся скальный «серпантин», караван, словно усталая змея наконец выполз на заросшее мелким лесом плато, прибился к стенам старого каменного городка эпохи Рассвета, именуемого Брасток. Расположились на небольшой площади, начали готовиться к вечернему выступлению. Улисс краем уха слышал, что представление готовится какое-то особенное.

– Слышь, малой, – дед Фок устало привалился к борту телеги, посмотрел на мальчика. – Ты в курсе, что должен на удачу монету в море кинуть?

Улисс похолодел, лихорадочно соображая откуда старик прознал про монету. Но дед продолжил, и стало ясно что он имел в виду.

– Я конечно уже мозгами усох, но соображаю поболе некоторых, – старик кашлянул, поднял край маски и сплюнул на землю. – Но говорят, что тут рядом, в баронских землях, мальца какого-то с волчьей шевелюрой ищут. Как раз там, где ты к нам в телегу запрыгнул, а?

Дед хитро прищурился, а Улисс похолодел, опустив глаза.

– Должно быть, хорошо ты им насолил, коль так рьяно ищут. Чего отчебучил-то, холерный?

– Они меня убить хотели, – осипшим голосом ответил мальчик. – Я сбежал.

– Просто убить? – весело крякнул Фок. – И из-за этого весь сыр бор?

Улисс нехотя рассказал всю историю своих злоключений в замке барона Байера. Замолчал, мрачно сопя.

– Дела, – протянул старик, скребя ногтями щетину на шее. – Чего только благородные не удумают, чтоб им пусто было… Да ты не ссыкуй, как кроль под кустом! Хотел бы сдать – уже сдал бы!

– А зачем тогда об этом вспомнил? – поднял голову мальчик.

– А вот вспомнилось, – хмыкнул старик. – Мы ж по землям ентого барона дважды уже проезжали, только что миновали.

Для Улисса это было неприятным открытием. Он совсем не знал этих мест, даже не представлял, где сейчас находится. А они, значит, сделали крюк, вернулись обратно. И если бы на дороге был разъезд, а Улисс уже такой беспечный, что даже не стал бы прятаться…

– Кумекаешь? – Фок потянулся к нему скребком, делая вид, что хочет дать мальчику по лбу. – Я ж говорю, удача на тебя хорошо поработала, что и в первый раз сберегла, и сейчас провела безопасной дорогой. Надобно ей чем-то оплатить, а то отвернется. Нам ведь еще назад ехать, ага?

– Ага, – согласно кивнул Улисс. – А чем отплатить-то?

– А тут уж каждый сам для себя решает, – развел руками старик. – Кто обглоданную кость кинет, а кому и серебряный динар не жалко. Главное, насколько для тебя это ценно и как сильно эта самая удача тебе нужна.

Мальчик мысленно нырнул за пазуху, где приятной тяжестью ощущалась золотая монета. С сомнением пожевал губы.

– А ты чем платишь? – спросил он у старика.

Фок засмеялся.

– Моя старуха за двоих платит, только успевай отгребать. Уж сколько всего за ее эту страсть картежную выложено, дом можно было построить, не вру.

– Дык а чего тогда она проигрывается постоянно, коль удаче изрядно платит? – удивился Улисс.

Старик цокнул зубом.

– Потому что рискует зазря. Удача не любит, когда ты её по мелочам растрачиваешь.

Со стороны бестиария раздался какой-то шум, грохнула одна из клеток, будто в борт врезалось что-то большое и свирепое, послышался пронзительный нечеловеческий крик, за ним последовали ругань и проклятья. Из-за телеги быстрым шагом вышел Вар Малсун, яростно размахивая своим стеком, за ним семенила Верина Бландо, брезгливо придерживая полы длинного плаща с серебристой оборкой. Сразу было видно, что бестиадор не в духе.

– Твари не в духе, – буркнул Фок. – Чуют неладное.

– Наверное, им тоже город не нравится, – рассеянно предположил Улисс, стряхивая со скребка толстый пласт жирной грязи. – Да еще и ветер северный, ничего хорошего не надует.

Старик покосился на него через плечо, потом вдруг сказал с неожиданной твердостью.

– Сегодня после заката из лагеря ни ногой, понял?

Улисс от удивления даже выпрямился в полный рост, переспросил:

– Почему?

– По кочану! – отрезал Фок. – Херовая сегодня ночь будет, ясно? Херовая ночь в херовом городе. Нечего тебе по темноте тут блукать, пока голова цела.

– А до ветру как же? – попытался пошутить мальчик. – Прямо с борта что-ли сикать?

– Я шутки что ли шучу с тобой, парень?

– Грэй!

Старик и мальчик тотчас замолкли, оборачиваясь.

– Здравствуй, Ева, – осторожно проскрипел старик. – Ты чего здесь? Разве тебе не нужно готовиться к выступлению?

Девочка была одета в серый репетиционный костюмчик из некрашеной ткани, волосы она убрала под платок с разлохмаченными концами.

– Мне нужно кое-что сказать, – серьезно сказала Ева, переведя взгляд на Улисса. – Грэй, ты можешь сегодня сопроводить меня?

– Куда это? – нахохлился старик, влезая в разговор.

– Могу, – с готовностью кивнул Улисс.

– Чего «могу»? – повысил голос Фок. – Эй, мелюзга, я с вами говорю!

– Доктор Брю разрешил, – с холодным спокойствием сказала девочка, поднимая подбородок и прямо смотря на нависающего конюха. – Я его попросила, и он сказал, что не против.

Услышав о хозяине, старик враз сдулся, сгорбился, взгляд погас, а голос сделался тише и осторожнее:

– А, ну раз так… Конечно, пусть идет.

Он закашлялся, прочистил горло. Спросил с надеждой:

– А это точно нужно?

Девочка моргнула, словно на миг задумавшись, что ответить старику, опустила взгляд и упрямо произнесла:

– Мне – нужно.

Потом повернулась к Улиссу, и что-то в ее лице заставило мальчика испытать нервную дрожь:

– Будь готов ближе к полуночи. Я приду за тобой.

– А что хоть делать нужно? – спросил Улисс, даже не зная, что предполагать.

– Просто проводишь меня, я покажу. Мне так спокойнее.

Более ничего не поясняя, Ева кивнула Фоку, повернулась и быстро пошла в сторону главного шатра.

После визита девочки старик враз сделался угрюмым и молчаливым, до конца работы что-то себе думал и почти не реагировал на вопросы. Улисс же наоборот оживился, предвкушая какое-то приключение, таинственное событие, игру. Фантазия разыгралась, и он не заметил, как они дочистили колеса, как обработали жиром кожаные подпруги и натащили в поилки сена и воды. Потом Фок, все еще пребывающий в мрачном расположении духа, ушел готовить палатку для выступления Эммы, а Улисс, покормив Лучика, позволил себе вылезти за пределы стоянки.

Брасток и правда оставлял гнетущее впечатление, хоть не выглядел таким опасным, как о нем говорил старый конюх. Нет, он скорее был холодным и сырым, как прибрежный грот, его кривые улочки уводили в непроглядный мрак, а за каждым окном чудились мертвенно-бледные лица, скрывающееся от пристального взгляда. Местные жители, почти все с рыбацкими снастями или в длинных плащах из желтых шкур «морского быка», казались блуждающими тенями, а храм Света на холме выглядел чужеродным и покинутым.

В этом городе было неуютно, здесь не хотелось не то, чтобы жить, а даже оставаться дольше необходимого. Становилось ясно, зачем Ева ищет компанию, коль решила идти куда-то ночью. Но почему выбрала именно его, а не кого-то из взрослых?

– Спешите! Только два дня! Проездом из загадочной Империи Шингрей в холодную и суровую Кассарию! Феерическое и пугающее представление Ночного Бестиария доктора Брю! – донесся со стороны главного входа каркающий голос Лукана Такито. – Паренёк-наизнанку! Девочка-сколопендра! Ужасающий Паук Пустошей! Младенец без костей! А также, гвоздь программы – магический иллюзориум доктора Брю!

В Брастоке «кочевники» собирались дать большое выступление, и Улисс на сей раз не хотел ничего пропустить. Поэтому он заспешил обратно в лагерь, перелезая через связанные друг с другом телеги.

И здесь, возле дилижанса Фока, столкнулся с ожидающим его бестиадором.

– Где ты шляешься? – прогудел Малсун, хлопая мальчика по плечу. – Смотрю, старый скунс дает тебе слишком много свободы.

Улисс ящерицей вывернулся из-под огромной ладони, замер на безопасном расстоянии, пытаясь понять что здесь делает Малсун.

– Что смотришь? – бестиадор засунул пальцы за пояс и рассматривал мальчика, покачиваясь на пятках.

На Варре были черные широкие шаровары, заправленные в блестящие от жира сапоги. С плеч, обтягивая большой живот, ниспадала красная атласная рубаха с высокими кожаными манжетами, а за широким поясом торчал неизменный стек. Дополняла образ золотистая полумаска, грубоватая, но дорогая, которая совсем не сочеталась с багровыми обвисшими щеками и сизым мясистым носом.

Чтобы не провоцировать мужчину, Улисс отвел взгляд в сторону, пробубнил под нос:

– Ничего я не смотрю.

– А чего ты не такой смелый, когда к стенке прижали, а? – неприятно хохотнул Малсун.

Улисс ощутил, как у него начали трястись пальцы. Визит бестиария застал его врасплох, на мальчика вдруг нахлынула паника, сменившаяся ясным осознанием того, что сейчас будут бить, серьезно и сильно, как когда-то бил отчим. И не успеть ни сбежать, ни дотянуться до чего-нибудь тяжелого или острого.

Эх, сберечь хотя бы глаза и зубы!

– Гериус сказал, что ты сегодня можешь быть полезен, – вдруг сменил тему Малсун, и Улисс не сразу сообразил, что речь идет о хозяине цирка. – Хотя, как по мне, от блохастой хромой собаки проку было бы больше.

Он повел плечами, его губы неприязненно искривились.

– Пойдешь с моей падчерицей? – скорее подтвердил, чем спросил Вар. – Что ж, пусть так. Только вот я все равно тебе не доверяю, голодранец, что бы там кто ни говорил. И мое слово здесь тоже имеет вес, да поболе, чем заливистый понос всяких пришлых выскочек!

Последние слова бестиадор почти выкрикнул, будто старался адресовать их кому-то конкретно.

Улисс напряженно ждал, стараясь скрыть мелкую дрожь в руках.

Малсун приподнял одну губу, оскалив крупные желтые зубы, и не каждый смог бы распознать в этом оскале зловещую улыбку.

– Я хочу посмотреть, пацан, из какого ты теста, – протянул он. – Сейчас как раз самое время. Идём.

– Куда? – хрипло спросил мальчик.

– Куда я скажу, – прорычал бестиадор. – Видят боги, если ты этого не сделаешь, я лично притащу тебя к Гериусу и явлю им твою истинную гаденькую, трусливую сущность. А после переломаю все до единой косточки и брошу подыхать в ближайшей канаве!

У Улисса перехватило дыхание, он ощутил, как похолодело внизу живота.

– Так что вытряхивай дерьмо из штанин и приходи к клеткам, – Малсун сплюнул под ноги и пошел прочь, помахивая стеком. – Либо сделай одолжение нам обоим – беги прочь так быстро и далеко, чтобы тебя самый опытный следопыт не смог отыскать.

Когда мужчина отошел на достаточное расстояние, Улисс наконец выдохнул и привалился плечом к телеге, унимая подступившую тошноту и головокружение.

Что происходит? Куда именно позвала его Ева, что потребовалось разрешение хозяина, и даже сам Вар Малсун снизошел до визита в конюшню? Предложение девочки больше не выглядело привлекательным и захватывающим, теперь от него пахнуло неприятностями.

Сейчас Улиссу меньше всего на свете хотелось следовать за бестиадором, и лучшим решением виделся именно побег. А что? У него есть целый золотой динар, его хватит надолго, если не транжирить слишком расточительно. Затеряться в городе, дождаться пока уедут «кочевники», наняться в порт или тем же конюхом. Да любая работа подойдет, он ничего не чурается! Да и на тот же золотой в городе, поди, можно купить всяких всячин и вкуснятин! Хоть отдохнет от этих опостылевших сухарей и тыквенной каши.

В нервозном порыве Улисс заметался по конюшне, соображая, что может взять с собой, о чем не будут очень сожалеть Эмма и Фок. Позвал, посвистывая:

– Лучик! Малыш, где ты? Лучик!

Он поскреб ногтем по деревянному борту, достал специально припасенный сухарик, потер между пальцами. Встревожено приподнял солому, рассматривая пустую норку.

Лучика нигде не было.

Этот чертов ублюдок забрал его!

Ярость захлестнула Улисса с такой силой, что он враз позабыл про страх, про побег, про пудовые кулаки бестиадора. Он бросился к ящику с инструментами, испугав сонную кобылу, вытащил короткий копытный нож. Шлепая по грязи побежал к дилижансу Малсуна.

Укротителя он увидел сразу же, и тот был не один.

– Здравствуй, мальчик, – промурлыкала Верина Бландо. – Так вот о ком так много споров?

При виде прекрасной Дивы Улисс несколько смешался, но не спасовал, отвесил женщине неловкий поклон, и тут же повернулся к бестиадору.

– Я пришел! – он с вызовом вздернул подбородок.

– Бойкий, – прокомментировала, смеясь, Верина.

От нее чуть заметно пахло вином.

– Чересчур бойкий, – буркнул Малсун, на которого запал мальчика не произвел никакого впечатления, зато он заметил торчащее из кулака короткое лезвие.

Мужчина усмехнулся, отодвинул рукой плотную занавесь, из-за которой выплыл тяжелый и плотный запах мускуса и крови. Приказал:

– Заходи. И железку свою убери, пока я тебе голову не проломил.

Улисс на миг заколебался. Когда он шел сюда никакого плана у него не было, лишь эмоции, кипящие и ослепляющие. Он ни на что не надеялся, но был четко уверен в правильности такого поступка, и в том, что правда на его стороне.

Но сейчас спокойствие и самоуверенность Малсуна несколько отрезвили его. Бестиадор находился в своей стихии и было глупо думать, что человек, способный укрощать темных тварей, испугается маленького мальчика с маленьким ножичком для правки копыт. Да и забирал ли он мышонка? На кой ляд он ему? Пожелай Вар наказать Улисса, то сделал бы это грубо и открыто. Что же до Лучика… Мышонок мог просто сбежать на поиски еды. Или спать где-то еще, а не только под сеном. Наверняка он уже в телеге, моет своими розовыми лапками смешную мордочку.

– Обоссался что ли? – спросил Вар, посчитавший промедление трусостью. – У меня нет времени ждать, пока ты высушишь портки! Заходи или вали прочь из лагеря!

Вновь рассмеялась Дива, но как-то наигранно, даже нервно. С каждой секундой Улисс все больше разочаровывался в ней.

Он засунул нож за пояс, решительно вошел в теплый и душный полумрак. За ним вошел бестиадор, с шелестом опустив за собой полог.

Они оказались в небольшой нише за главным шатром, образованным поднятым бортом большого дилижанса Вара и тканевыми стенами, чуть колыхающимися от движения воздуха. На одной из стен дилижанса виднелись вывешенные инструменты укротителя – острые штыри с крюками на концах, короткая плетка-семихвостка, «горны-пугалки» и кольчужные рукава. Тут же стоял тяжелый деревянный стол на крестовидных ножках, кривой, но мощный. Его испещренная зарубками и покрытая густыми бурыми подтеками столешница не оставляла сомнений о назначении стола, а застрявший среди волокон клок серой шерсти лишь подтверждал это.

Неужели Малсун решил отрубить Улиссу руку?

– Сымай личину, – приказал Вар, перегибаясь через стол и выуживая большую медную миску с помятыми краями.

– Зачем? – как ни старался мальчик, его голос все же дрогнул.

– Потому что они должны видеть лицо того, кто их кормит.

Мешок слетел с головы мальчика, в одеревеневшие руки всунули тяжелую миску с рублеными кусками сырого мяса, от которых уже тянуло сладковатым гнилостным душком.

– Ничего сложного, – рассмеялся за спиной бестиадор. – Просто угостишь сироток вкуснятинкой перед представлением, чтобы они на дорогих зрителей слюни не пускали. Сущий пустяк для такого лихого парня, как ты. Верно, конюх?

Улисс молчал, поглощенный внезапно нахлынувшим чувством. Он готов был поклясться, что как только миска попала к нему в руки, он ощутил чей-то неутолимый голод, проникший под одежду, словно холодный и злой сквозняк.

– Иди вперед, я догоню, – Малсун толкнул его в спину.

И мальчик пошагал, внутренне противясь происходящему, но все же покорно переставляя одеревеневшие ноги. Укротитель словно околдовал его, подчинив своей воле, но Улисс и сам вдруг осознал острое желание увидеть, что там, впереди. Страх все еще присутствовал в нем, но теперь отирался где-то в тенях, выпустив на первый план азартное любопытство и несгибаемое упрямство.

Улисс дошел до плотной занавеси, плечом отодвинул тяжелую ткань и, прижимая к груди край тяжелой миски, окунулся в густую и зловещую атмосферу бестиария.

Бледный свет пробивался сквозь прорехи и дыры в парусиновом пологе, трепещущем, будто жабры выброшенной на сушу рыбы. Холодные блики лежали на стальных прутьях подготовленных к перемещению в главный шатер клеток, и, казалось, отражались на хитиновой броне и в хищных глазах «сироток» Малсуна. В голове возник низкий вибрирующий гул, будто множество голосов пытались настойчиво пробиться сквозь толстые стены, от этой какофонии мысли путались и рассыпались. Улисса словно несло по течению вперед, он уже не мог противиться навязчивому желанию подойти поближе к клеткам, прильнуть всем телом, подождать что будет дальше.

Он так и сделал бы, если бы не произошло нечто, разом выведшее его из этого сомнамбулического состояния.

Из оцепенения Улисса вывел внезапный грохот, от которого он вздрогнул и чуть не выронил миску. Одна из тварей бросилась всем телом на решетку, поднимаясь на дыбы. Перед ней в испуге застыл незнакомый худой мальчишка примерно одного с Улиссом роста и возраста, в ладной, хорошо пошитой одежде и с изящным амулетом под воротом куртки. Когда он обернулся, стало видно светлую маску с красной полосой поперек и испуганно блестящие глаза за узкими прорезями.

– Какого дьявола у вас там творится?

За спиной Улисса возникла фигура Малсуна, мелькнул наконечник стека. Он тоже увидел незваного гостя.

– Эй! А ты кто? А ну стой! – бестиадор сделал большой шаг вперед, намереваясь схватить мальчишку, но тот быстро юркнул под ближайшую телегу и уполз за нагромождение сундуков.

– Вот же крыса! – укротитель стукнул стеком по ближайшей телеге. – Жаль, сиротки не успели сожрать эту тварь!

Мужчина развернулся к Улиссу, выхватил у него из рук миску.

– Дай сюда! Не дорос еще…

Он грохнул миску на кривую табуретку в углу, повернулся к Улиссу. Очередная волна парализующего дурмана окутала мальчика, этой неодолимой силе вторили чудовища, зачаровано покачиваясь в своих клетках. От бестиадора будто исходила аура безоговорочного подчинения, слепого обожания и страха.

Только теперь все было несколько иначе, теперь Улисс все четко понимал, хоть и не мог двигаться. Вернулись звуки – шелест дождя, призывные крики Такито и голоса прибывающих зрителей. В нос ударила наполняющая воздух вонь, смешанная с запахом горелого жира из потухшей лампы.

Малсун подошел, схватил Улисса за подбородок и рывком заставил мальчика посмотреть на себя.

– Скажи спасибо тому прохвосту, что помешал преподать тебе урок, – слова, словно извивающиеся змеи, вывалились из перекошенного рта бестиадора. – Впрочем, теперь ты и так понимаешь на что я способен, верно?

За спиной Малсуна защелкал хитин, и лицо девочки-сколопендры медленно приблизилось к решетке. Взгляд немигающих глаз пронзил Улисса словно игла бабочку.

В другой клетке зашевелился Паук Пустошей, донесся чуть слышный перестук зубов и влажное причмокивание.

– Здесь ты в моей власти, щенок, – Малсун так сжал пальцы, что мальчик застонал от боли. – Если я захочу, то ты возьмешь нож и начнешь скармливать себя сироткам по частям. Запомни это ощущение, дризга, оно может вернуться к тебе в любой момент. Впредь даже не смей переходить мне дорогу, или что-то вякать, или даже косо на меня смотреть, понял?

Он приблизил лицо так близко, что Улисс ощутил влажную кислоту его дыхания. Зашептал громко и угрожающе:

– И чтобы ты там себе не надумал, мелкий ублюдок, Ева – моя. Сделай то, что она попросит, но даже в мыслях не смей возомнить, что можешь получить нечто большее. Увижу вас вместе – пеняй на себя.

Он вывернул пальцы так, что Улисс упал на землю от боли. Брезгливо сплюнул, гаркнул:

– Пшёл вон! И шмотки свои обгаженные не забудь!

* * *

Вернувшись из бестиария, Улисс забился в самый дальний угол конюшни и какое-то время сидел в темноте, обхватив руками колени и глядя в одну точку. До него доносились звуки идущего представления, где свист и разноголосые вопли публики смешивались с гортанными возгласами семейства Пардуса, с музыкальными номерами нарочито веселой «Дивы» Бландо и хриплым хохотом Такито. Когда объявили выступление бестиадора, Улисса стошнило, и он какое-то время отплевывался горькой желчью под косыми взглядами настороженных лошадей.

Да, ужас и сокрушающее осознание случившегося пришли к нему не сразу. Он действительно не ожидал того, что случилось, не был готов к такому насилию над собой. Представляя противостояние с Малсуном, он видел перед собой всего лишь взрослого мужчину, пусть и намного сильнее себя, но все же обычного, из плоти и крови. С ним можно было ругаться, от него можно было убежать, его, в конце концов, можно было больно поранить, если дело зайдет слишком далеко.

Но то, что продемонстрировал ему укротитель, не укладывалось в привычную картину мира, и это пугало до одури. Улисс на себе испытал, что значит быть одержимым чужой волей, и весь ужас заключался в том, что тем самым темным кукловодом был, как он думал, самый обычный человек.

Или Вар Малсун не человек вовсе?

От этой мысли Улиссу вновь сделалось нехорошо, он машинально ухватился за висящий на шее амулет. И тут же чуть было не сорвал, разочаровавшись его бесполезностью. Но одумался, убрал обратно под рубаху.

Очень хотелось сбежать. Душу грели мысли о золотом динаре, о перспективах, что могла предоставить вольная жизнь с таким богатством в кармане!

Но это означало, что вновь придется скитаться, вновь искать лучшую долю, бояться за свою жизнь просто потому, что любой может обидеть или убить одинокого мальчишку. Да еще и такого, у которого в карманах водятся денежки. Да и кто поверит, что он не украл этот динар, а честно заработал? Глядишь, еще и вздернуть подле первой же лавки, где он покажет эту монету.

Нет, для побега нужна более веская причина, чем страх. И этой причиной могла быть Ева, которой он дал слово. Пусть бестиадор стращал всяческими карами, Улисс не собирался так просто сдаваться. Тем более, он плохо понимал, что имел в виду Малсун, говоря о «нечто большем».

Жаль только, что так и не удалось узнать о судьбе Лучика. Хотелось надеяться, что с ним все в порядке, и он скоро вернется.

Думать о том, что мышонок у бестиадора Улиссу не хотелось – он пока не знал как заполучить его обратно.

Привалившись боком к теплому сену, он сам не заметил, как задремал.

Проснулся Улисс оттого, что замерз и промок, его трясло будто в лихорадке, а одеревеневшие мышцы сжимали болезненные спазмы. Пытаясь сохранить хоть частицу тепла, мальчик подтянул колени к груди, пряча в них лицо, но тут до его слуха донеслись окружающие звуки.

Вокруг шумел и хлюпал сильный дождь, барабаня по провисшему пологу, и бросая в лицо холодную водяную пыль. За монотонным гулом ливня прятался другой звуковой фон, такой же несмолкаемый, но многоголосый, живой – шум множества людей, будто на дворе была не ночь, а базарный день. И если поначалу Улисс вслушивался, пытаясь понять, что же происходит, то следующие звуки буквально подбросили его вверх – сквозь шум, шелест и гул пробился болезненный скрежет часов на ратуши, отбивающих двенадцать раз.

Ева! Она вот-вот придет за ним!

Больше не раздумывая, Улисс набросил на голову и плечи отрез промасленной парусины, на негнущихся ногах попрыгал по лужам «до ветру». Мимолетом удивился почему его не разбудили к ужину. Впрочем, старик Фок мог сделать это из вредности, вполне решив, что Улисс где-то загулял, раз за весь день не появился ни возле дилижанса, ни у палатки Эммы.

Мальчик перелез через телегу, прошлепал через небольшой пятачок перед темными домами, и пристроился в узкой подворотне, развязав штаны и делая свое дело, разглядывая мокрый камень стены. И когда пришло время возвращаться назад, он застыл, позабыв и про дождь, и про холод.

Главный вход в лагерь горел огнями, будто площадь возле Храма Света в День Сотворения. Вот только сегодня никакого праздника не было, и темная толпа с факелами не походила на шумную веселую толпу, ожидающую Первой Вспышки. То были преимущественно местные в своих тяжелых рыбацких одеяниях, грубых платьях, кожаных жилетах, с черненными углем лицами, как делали многие южане, не принявшие Свет. У некоторых в руках были багры с металлическими наконечниками, топоры или короткие дубинки для глушения рыбы.

Но были среди горожан и вовсе странные люди, что держались особняком и будто чего-то ожидали. Их одежда не отличалась экзотичностью, но вот их головы вместе с лицами были полностью замотаны тканью, да так, что покрывали даже глаза, и становилось неясно как они что-то видят. Тем не менее, двигались эти люди вполне осознанно, словно могли видеть сквозь полосы темной рогожки.

Сперва Улисс не без основания подумал, что это столпотворение по их души – в некоторых дремучих поселках циркачей считали слугами темных сил. Впрочем, времена наступили такие, что и кажущиеся просвещенными горожане вполне могли поднять на вилы неудачливых артистов. Но приглядевшись, увидел среди серой массы долговязую фигуру Такито, так и не сменившего шутовской наряд.

– Грэй! – донесся со стороны лагеря голос Евы. – Ты здесь?

Девочка пришла не одна, ее спутники насторожили и смутили Улисса.

– Да, это тот самый пацан, – констатировал господин Бахман, что совсем недавно предлагал мальчику золотую монету. – Вы все еще уверены, что этот задохлик нам нужен?

– Ты не смог ни купить, ни запугать этого «задохлика», милый братик, – женщина, названная ранее Кэллой, подалась вперед, рассматривая Улисса будто диковинную вещицу. – И да, он нам нужен.

Эти двое действительно казались родственниками, это читалось в манерах, да и носили они одинаковые лакированные личины, явно созданные одни мастером.

– Не хотелось бы, чтобы исход дела зависел от какого-то сопляка, – пробурчал господин Бахман. – Я и так слишком многим рискую, находясь здесь.

– Беспокоиться не о чем, – уверенным голосом заверил его хозяин цирка. – Я ручаюсь за Грэя.

Гериус Брюмондор был закутан в плотный серый плащ и его глаза жутковато поблескивали из-под низкого капюшона.

От такого неожиданного внимания к собственной персоне и от личного присутствия хозяина цирка Улиссу сделалось не по себе. В поисках поддержки он посмотрел на Еву.

Девочка прятала тонкие руки в широких рукавах легкой курточки и была погружена в свои мысли. Почувствовав взгляд мальчика, подняла худое лицо и чуть заметно улыбнулась.

У Улисса перехватило дыхание – в зрачках Евы клубилась чернота.

– Ты обещал, – словно предвосхищая страх мальчика чуть слышно проговорила Ева.

В ее голосе слышалась не просьба – мольба.

– Делайте что хотите, – господин Бахман демонстративно захлопнул полы плаща. – У нас еще осталось дарийское?

– Выпьем позже, – женщина повела изящными пальцами в тонких перчатках, словно закрывая тему. – Пора выходить.

Улисс все еще не понимал, что именно от него хотят, и доктор Брю заметил его растерянность.

– Грэй, – обратился он к молодому конюху, положив руку тому на плечо. – Или лучше «Улисс»?

– Грэй! – ответ вырвался слишком поспешно, будто мальчик запоздало решил защитить свое имя, которое уже и так было всем известно.

– Хорошо, Грэй, – хозяин чуть сжал пальцы, привлекая все внимание к себе. – Прежде ты должен знать, что я создавал «кочевников» долгие годы, и здесь нет чужих или случайных людей. И то, что именно ты оказался среди нас, видится мне определенным знаком. Тебе нравится быть частью нашей семьи, мальчик?

Улисс кивнул.

– Мне известна твоя историю, – продолжил Брюмондор. – Известно, почему той ночью ты оказался на пути каравана. И уже здесь я вижу твое рвение в работе, вижу преданность и смелость. Даже знаю о том, что ты подумывал нас покинуть.

Мальчик вздрогнул, будто его поймали с поличным, бросил быстрый взгляд на Еву. Неужели проболталась? Но зачем?

Хозяин цирка продолжил, и в его голосе не было осуждения или насмешки:

– Впрочем, ты – свободный человек, можешь поступать, как считаешь нужным. Если решишь уйти – в спину никто дурного слова не скажет. Однако, прежде я озвучу тебе альтернативу.

Гериус убрал руку, будто не желая более давить на Улисса. Сказал:

– Мне уже давно требуется камердинер и ассистент. Кого-то со стороны я брать не собираюсь, а внутри труппы выбор не велик. С учетом всех достоинств, я бы хотел предложить это место тебе.

Кэлла удивленно хмыкнула. Взлетел и тут же опустился взгляд Евы.

Улисс стоял, как вкопанный. Слова доктора Брю буквально выбили из него дух.

– Думаю, ты и сам понимаешь, – как ни в чем не бывало, продолжил Гариус. – Что верное дело куда надежнее золотого за пазухой. Так?

Улисс лишь кивнул – доктор Брю говорил так складно, что все сразу же становилось ясно и понятно. А если бы не пара моментов, то и на предложение готов ответ!

– Только не нужно давать ответ прямо сейчас, – словно прочитав мысли, сказал Гериеус. – Прежде сделай для меня одолжение – проводи нашу маленькую звездочку Еву куда скажут, а после верни в лагерь. За это время как раз все обдумаешь и примешь решение. Утром наши пути либо навсегда разойдутся, либо ты станешь работать на меня.

– Утром? – удивленно воскликнул Улисс.

– Утром. После этой ночи больше ничего не останется прежним.

Из складок плаща Брюмондора показалась ладонь – узкая, покрытая странными нитями шрамов на тыльной стороне. Он спросил без тени иронии:

– Договор, по-мужски?

Это очень подкупало. И пусть Улисс все равно уже пообещал Еве сопроводить ее, он протянул руку и ответил на рукопожатие со всем возможным достоинством, подчеркивая важность момента.

– Договор.

– Это так мило, – с кислой иронией прокомментировала Кэлла. – Однако, осмелюсь вас поторопить, эмиссар – я ощущаю нарастающее напряжение толпы. Еще чуть-чуть, и всё начнет выходить из-под контроля.

Брюмондор, которого женщина назвала непонятным словом «эмиссар», поднял голову, прислушиваясь, потом успокоил:

– Время есть.

И обратился к Улиссу:

– Теперь слушай и запоминай. Это очень важно!

* * *

Под ногами хлюпали лужи, влажно похрустывал крупный морской песок, нанесенный с побережья свистящими ветрами. Шелестел промозглый дождь, скатываясь по старым черепичным крышам и булькая в желобах.

Но ни свист, ни хруст, ни шелест не могли заглушить глухое, пока еще еле слышимое ворчание в черных городских кишках, отзывающееся эхом в подворотнях и вытекающее огненными змеями на площади. Голос этой пугающей стихии вызывал в сознании самые мрачные ассоциации, заставлял нервно оглядываться и ускорять шаг.

Порыв ветра с пронзительным скрипом покачнул ржавый флюгер где-то над головой, и дернувшийся от неожиданности Улисс чуть не упал, споткнувшись о выступающий из мостовой камень.

– Если тебе так страшно – иди обратно, я сама дойду, – с непонятным раздражением проговорила Ева.

Девочка походила на мокрого птенца, худого и голенастого. Ее волосы длинными стрелками прилипли к лицу и шее, короткая курточка не защищала от ветра и дождя. Сколько бы раз Улисс не предлагал ей свой плащ, Ева неизменно отказывалась, заверяя, что с ней «ничего не случится».

– Вовсе мне не страшно, – возразил мальчик. – Я просто хочу выполнить просьбу доктора Брю.

– Ты даже не знаешь, кто он такой, – едко произнесла девочка.

– Знаю.

– Кто?

– Хозяин цирка, – чуть громче, чем нужно, ответил Улисс. – Этого мало?

– Ничего ты не знаешь, Грэй, – уверенно повторила девочка. – Знал бы, уже убежал куда подальше.

– Ну так расскажи, – мальчику не понравился менторский тон Евы. – А то только пугаешь.

– А ты примешь предложение Брюмондора? – девочка вопросительно посмотрела на Улисса сквозь водяную пелену. – Останешься в труппе?

– Не знаю. Пока не решил.

По лицу Евы было видно, что она ожидала другого ответа. Поэтому Улисс торопливо спросил:

– А что?

– Ничего, – девочка отвернулась, вытерла с лица капли дождя. – Мне запрещено про такое говорить.

– Про какое «такое»?

– Сам увидишь.

– Но я должен знать сейчас!

Ева не ответила, дернула плечами, будто кто-то невидимый тронул ее между лопаток. Скомандовала холодно:

– Хватит разговоров. Нужно спешить.

Улисса буквально разрывало от любопытства, но он не рискнул спорить, не хотел всё испортить неуместными расспросами. Конечно он понимал, что Ева права – он ничего не знал ни о Брюмондоре, ни о происходящем вокруг, ни даже о том, зачем они идут к недостроенному храму Света на холме. Зато Улисс прекрасно ощущал присутствие какой-то большой и страшной тайны, настолько большой и страшной, что в ее притяжение затянуло не только бродячих артистов, но и этих странных высокородных брата и сестру, местных горожан, да будто бы и сам город, что вдруг стал персонажем грандиозной мистерии, поставленной никем иным, а самим доктором Гериусом Брюмондором!

И в этом представлении для него, Улисса Кано, уготована целая роль! И завеса тайны вот-вот приоткроется!

Эти мысли опьяняли и вызывали восторг. А еще пугали и нашептывали сомнительные пророчества, горькие и назойливые. Потому что хоть Улисс и прожил немного, но даже он понимал, что большая толпа с оружием всегда заканчивается большой кровью. А он до сих пор не понимал, против кого собралась такая сила.

А еще молился, чтобы она не обратилась против него.

Их с Евой провожали почти до половины пути. Провожатым был Лукан Такито, и это больше походило на преследование. Распорядитель шел за ними в отдалении, держась теней и двигаясь практически бесшумно. Оставалось лишь гадать, где мужчина приобрел такие навыки. В какой-то момент Лукан вовсе перестал показываться на глаза, и было неясно, ушел ли он или все еще следовал за детьми.

В любом случае, вот уже некоторое время Улисс и Ева шагали по улицам в полном одиночестве, даже случайных прохожих не было.

Несмотря на дождь и темноту, здание на склоне холма четко выделялось на фоне неба. Изломанный профиль недостроенного храма черной скалой возвышался над массивным домом, тускло поблескивали зубы массивного забора. В паре окон на первом этаже горел теплый свет, его свечение обещало уют и спокойствие.

Улисс поймал себя на мысли, что хотел бы сейчас оказаться внутри, и даже не в этом конкретном доме, а там, где родные стены, где тихо и безопасно, где есть свой угол, где за стенкой мама готовит вкусный ужин, а брат сидит рядом и они вместе, щурясь от сладкой сонливости, смотрят на алый огонек в печи.

От нахлынувших чувств вдруг перехватило горло, и на душе сделалось так тоскливо, что захотелось закрыть лицо руками и расплакаться.

Улисс шмыгнул носом, торопливо протер кулаками глаза. Бросил взгляд на Еву, не заметила ли. Но девушка сосредоточенно шагала вперед, и было в ее походке что-то обреченное.

Он вновь посмотрел на дом, стараясь не думать ни о чем более, как о задании Брюмондора. Оно казалось слишком простым, но вдруг это такая проверка?

Высокая широкоплечая фигура выступила из тени прямо перед ними, преграждая путь. Улисс ойкнул и сделал шаг назад – из глубины отороченного мехом капюшона на него смотрело ужасное чудовище с оскаленной мордой, он не сразу сообразил, что это просто искусная личина. Звякнули ремни перевязи, качнулся на поясе незнакомца короткий меч в деревянных ножнах.

– Дальше нельзя, – прорычал мужчина с мягким северным акцентом.

В другое время Улисс уже торопливо ретировался бы, только пятки сверкали. Однако сейчас он был предупрежден об этой встрече, и преодолев изначальный страх произнес как научили:

– Нам туда нужно, дальше. Там гемщик[12] живёт.

Воин коротко махнул рукой в плотной кожаной перчатке.

– Пошли вон.

– Но нам туда надо, очень, – Улисс вновь показал рукой дальше по дороге. – Пожалуйста.

Мужчина что-то рыкнул на незнакомом языке, сделал шаг вперед и замахнулся.

– Дяденька! Дяденька! Не бейте!

Ева со всего маху плюхнулась на колени, протянула к стражнику руки, воскликнула с отчаянием:

– Нам к Сиплому Аязу нужно, он там, за холмом живет. Мамка совсем плоха, камень заговоренный нужен!

– Утром, – отрезал воин.

– Помрет до утра, дяденька! – девочка всхлипнула всем телом. – Одни мы у нее с братом, помочь некому!

Она сгорбилась, уткнувшись лицом в мокрые камни мостовой, ее плечи сотрясали беззвучные рыдания.

Мужчина замер в раздумьях, его кулаки то сжимались, то разжимались. Блеснули глаза, когда он перевел взгляд на мальчика.

– Да что мы сделаем-то кому? – решил подыграть девочке Улисс, подпустив в голос нервной дрожи. – Дяденька, не погубите, не оставьте сиротами!

Мужчина раздраженно зарычал. Оглянулся в сторону дома, будто надеясь получить чью-то поддержку. Вновь посмотрел на Улисса, потом на Еву, чей вид просто не мог не вызвать жалости.

– Идите там, – указал на темный вал домов в стороне. – В обход.

Здесь Улиссу даже не пришлось ничего выдумывать.

– Не губите, дяденька! – с искренним испугом выдохнул он. – Не дойдем мы в обход, там же темень непроглядная, вмиг твари утащат!

– Лучше убейте нас здесь, – на слабом выдохе произнесла Ева. – Всё одно без мамочки не жить.

Словно специально ее волосы упали с плеч, обнажая тонкую, будто хворостинка шею.

Мужчина положил руку на рукоять меча и Улисс вдруг подумал, что их сейчас порубят на куски. Мысли лихорадочно забегали в голове, порождая идеи спасения себя и Евы одна бредовее другой.

Стражник вновь выругался, махнул Улиссу:

– Сюда подойди.

После секундной борьбы с самим собой мальчик подчинился.

Его быстро и ловко обыскали, даже динарий нашли, но монета не заинтересовала мужчину.

– Ты! – воин легонько пнул сидящую на земле Еву. – Встань.

Ее он тоже осмотрел, похлопав по животу, спине и рукам.

Впрочем, искал он зря, Брюмондор наказал перед выходом оставить все вещи в телеге Фока.

Удостоверившись, что дети не опасны, стражник сделал шаг в сторону и скомандовал раздраженно:

– Бегите быстро! Дальше скажете, что Глифф ответственность за вас взял. Не успеете до моей смены – останетесь за холмом!

– Ясно! – выпалил Улисс.

– Спасибо! Большое спасибо! – вторила ему Ева.

Она схватила мальчика за рукав, и они побежали вперед, шлепая по лужам и не оглядываясь. Когда забор скрыл их от пытливого взгляда стражника, остановились, нервно хихикая и отдуваясь.

– Чуть не попались, – со смехом выпалил Улисс, подпрыгивая на месте. – А хорошо ты это… Ну, расплакалась, даже я поверил!

– Я – настоящая актриса, – не без гордости произнесла Ева. – Как мама.

– Что дальше? – мальчик повернулся к дому.

Дальнейших указаний Брюмондора не давал, сказал лишь: «Жди, после приведи Еву обратно». И глядя на побледневшее лицо девочки, вдруг совсем по-другому воспринял всю ситуацию.

Что, если она здесь не по своей воле? Что, если здесь ей сделают плохо?

Он слышал, что в некоторых многодетных семьях родители продавали дочерей богатым мужчинам «для служения и утех», а городские беспризорники и вовсе отдавались за монеты и еду.

Но неужели Брюмондор хочет, чтобы Ева занималась чем-то подобным? А Улисс добровольно привел ее сюда?

Эта мысль настолько потрясла его, что мальчик подскочил к Еве, посмотрел в лицо.

– Если хочешь – давай сбежим, – он тряхнул отрешенную девочку. – Прямо сейчас!

Ева удивленно моргнула, выходя из своих размышлений, переспросила:

– Что?

– Давай сбежим!

– Сейчас?

– Да! У меня есть деньги, с голоду не умрем. А там придумает что-нибудь!

Лицо Евы вдруг прояснилось, взгляд потеплел. Она грустно улыбнулась, произнесла:

– Сейчас не получится.

– Почему?

– Сейчас не время. Нам не дадут это сделать.

– Но мы можем попробовать!

– Нет, Грэй, не сегодня, – покачала головой девочка. – Я должна кое-что передать. Иначе… Иначе мне самой будет плохо.

– О чем ты говоришь? – нахмурился Улисс.

Неожиданно взгляд Евы поплыл, она качнулась, теряя равновесие. Но устояла, пришла в себя, выпрямилась. Сказала холодным тоном:

– Помоги мне.

Девочка прошла вдоль забора, остановилась там, где наружу торчали ветки колючего розового куста. Подергала толстые стальные прутья ограды.

Улисс, все еще пребывающий в сомнениях, спросил:

– Что ты ищешь?

– Лукан сказал, что они всё подготовили… Вот, здесь!

Мальчик пригляделся и поначалу ничего не заметил. Потом увидел тонкие поблескивающие нити какой-то полупрозрачной слюды, налипшие поперек на четыре прута.

Ева стащила с шеи небольшой амулет – желтый необработанный камушек, сквозь который была продета тонкая бечевка, провела им по блестящим нитям.

Прежде, чем Улисс успел спросить, что она делает, раздался тихий хлопок и от прутьев потянулся едкий сизый дымок.

– Помоги, – вновь попросила Ева.

Прутья оказались мокрыми и теплыми, поддались от легкого рывка, оказавшись в руках мальчика. Улисс с тихим удивлением покрутил их в руках, с любопытством посмотрел на мутный волнистый срез.

– Быстрее, – поторопила его девочка.

Они вдвоем вытащили оставшиеся куски ограды, побросали их рядом. Воровато оглядевшись, полезли на другую сторону.

Первым протиснулся Улисс, раздвигая своим телом упругие ветки кустов. Девочка полезла следом, тихо ойкая, когда острые колючки царапали лицо и руки.

– Я должна кое в чем признаться, – вдруг сказала Ева, когда они оказались в саду. – Это я взяла Лучика.

– Что? – Улисс так резко развернулся, что задел локтем девочку. – Зачем ты это сделала?

Ева не выглядела смущенной или пристыженной, она лишь отступила на полшага.

– Я просто хотела поиграть, – ответила она. – Не знала, что для тебя так важна эта мышь!

– Она – моя, – мальчик хлопнул кулаком себя в грудь. – Нельзя брать чужое без спроса!

– Я у тебя играла с Лучиком, когда пришел Малсун, – пояснила Ева. – Я растерялась, испугалась, что он его обидит. Забрала, хотела потом вернуть. Но не успела. Вот, говорю сейчас.

Улисс с досадой хлопнул себя ладонью по ноге. Спросил грубо, но уже остывая:

– И где он сейчас?

– У меня в шкафчике. Я ему водичку и орешков оставила.

– Вернемся – сразу отдашь.

– Да, конечно.

Поднявшийся ветер зашумел в ветвях над головой, и Ева враз изменилась в лице, стала серьезной и сосредоточенной.

– Нужно работать, – сказала она. – Останься здесь. И, пожалуйста, не смотри.

В ее голосе слышался плохо скрытый страх, а еще какая-то постыдная неловкость, будто Ева готовилась сделать нечто непотребное.

– Обещаешь? – ее тонкие пальцы легли на плечо Улисса и с неожиданной силой сжали его.

– Обещаю, – закивал мальчик, потом быстро спросил. – Скажи, с тобой все будет хорошо?

Девочка не ответила, повернувшись лицом к дому. Запоздало кивнула. Попросила почти жалобно:

– Отвернись.

Улисс подчинился, хотя в душе неприятно ныло и горчило. Что он наделал? Зачем всё это? Не совершил ли непоправимую ошибку?

И все же не хотелось верить в злонамеренность Брюмондора. Ну не вызывал он отрицательных чувств, не выглядел злодеем и подлецом. Был окутан аурой тайны, как и вся труппа, даже немного пугал, однако Улисс ему отчего-то симпатизировал, очень хотел верить в слова и обещания, чувствовал исходящую от хозяина цирка силу и уверенность.

Это противоречие зародило в душе сомнение, и Улисс очень хотел ошибиться в своих страхах по поводу Евы. Жаль, что сама девочка отчего-то не хотела ничего объяснять.

За спиной утробно заклокотало, затрещало, защелкало. Эти звуки были одновременно и омерзительными и пугающими, как если бы сквозь плоть наружу пробирался мерзкий толстый паразит.

На затылке Улисса от ужаса поднялись волосы, по спине побежали холодные мурашки. Он чудом удержался от того, чтобы не развернуться, не отскочить. Но лишь дернулся, сжался, обхватил себя руками. Зажмурился. И постарался выгнать из головы те черные, ужасные образы, что рождались в паникующем сознании.

За спиной раздался явно различимый хруст костей, потом будто несколько тихих голосов зашептались, повторяя друг за другом, сплелись, и вот уже потянулась вверх не то молитва, не то песня – бесконечная, ритмичная, от нее заболело в груди и начало сдавливать голову.

Улисс попытался закрыть уши ладонями, но это не сильно помогло, звук и вибрации проникали сквозь плоть и одежду. В голове начало мутиться, желудок неприятно поднялся к горлу.

Вдруг всё закончилось, словно разом сорвали покрывало. Остались лишь шелестящий по траве и листьям дождь…

И плач, жалобный, умоляющий.

Ева? Ей нужна помощь!

Улисс повернулся, поправляя съехавшую на сторону тряпичную маску. Успел разглядеть скорчившуюся под деревом фигуру девочки и странное багровое зарево вдалеке.

Сухо щелкнул засов и с коротким скрипом раскрылось окно на первом этаже.

Улисс застыл за розовым кустом, не желая себя выдавать, но бросал тревожные взгляды на Еву. Ей на самом деле плохо, или она притворяется? И что делать, если хозяева дома заметят ее и позовут охрану?

– Спасите, умоляю, – жалобный промяукала Ева, глядя на кого-то в окне.

Улисс затаил дыхание.

– Почему ты плачешь? – донесся ответ, и то был сонный, словно заторможенный голос какого-то мальчишки.

– Помогите мне, молодой господин! – Ева неожиданно резво встала на ноги. – За мной гонятся!

Что-то в ней было не так. Грудь и лицо девочки будто покрывала тонкая дымка, мерцающая и живая.

– Кто? – непонимающе протянул незнакомый мальчик.

– Они говорят, что я ведьма! – ответила Ева. – А я не ведьма! Я к маме хочу!

Она закрыла лицо ладонями и расплакалась.

Улисс всё еще не понимал что происходит, но Ева явно играла какую-то роль. Ну какая она ведьмы? Кто ее так называл? Да и не гонится за ними никто…

Вдалеке город взорвался протяжным ревом, криками, лязгом железа. Там что-то проходило, что-то шумное, дикое, нехорошее.

– Лезь сюда! – из окна протянулась тонкая рука, торчащая из белого рукава ночной рубахи – Быстрее!

Ева улыбнулась, подбежала к окну. Теперь было отчетливо видно, как странная дымка цепляется за нее, как тянется сзади, не отпуская и не отставая.

Ева ухватилась за протянутую руку и вдруг чужим голосом прошептала:

– У меня для тебя подарок, Макси. Примешь?

Дымка вытянулась вверх, хищно изогнулась, будто раскрывшая капюшон кобра. Вновь зазвучало многоголосое шипящее пение, вновь вернулись тревога и омерзение.

– Да, – долетел ответ.

Мерцающая дымка стремглав рванула вперед, проникая в окно, в протянутую руку мальчика. Тело самой Евы, будто пришитое, потянулось следом, вытягиваясь нитями и отростками, словно сделанное из мягкой смолы.

От увиденного разум Улисса помутился, он проломился сквозь кусты и выбежал на дорогу, бормоча молитву Свету Единому. Пришел в себя лишь когда добежал до конца забора, здесь остановился, замерев как вкопанный.

Город внизу превратился в затянутый дымом лабиринт, по которому плутали огненные ручьи. По стенам метались тени, эхо прыгало между каменными домами, смешивая крики и звуки борьбы.

Мимо Улисса, чуть не сбив того с ног, пробежали два человека с замотанными лицами, далекий огонь окрашивал алым лезвия их ножей. Словно завороженный мальчик проследил за ними взглядом.

Несколько десятков темных фигур штурмовали дом на холме. Тяжелые ворота были распахнуты, во дворе шла ожесточенная схватка между отчаянно отбивающимся стражником и наседающими на него горожанами. Воин в броне с меховым подбоем сражался умело и отчаянно, но попросту не мог отражать все летящие в него удары. Его оттеснили вглубь двора, мимо, прямо в раскрытые двери, прошагали еще люди. Улиссу показалось, что среди прочих он мельком увидел серый плащ Брюмондора.

С грохотом вылетело окно на втором этаже, вспышка яркого белого цвета осветила двор, дорогу и ревущую, рычащую толпу. Чуть в стороне мальчик увидел лежащего навзничь стражника, что пропустил их с Евой к дому. Мужчину буквально изрубили на куски, хотя он, видимо, сражался до конца и не выпустил меч из рук.

Кто-то схватил Улисса за плечо, цепко удержал, когда мальчик от испуга рванулся в сторону.

– Где Ева? – в поле зрения возникло бледное лицо Такито.

– Там, в саду, – пробормотал Улисс.

– Веди ее в лагерь, живо! – распорядитель метнул быстрый взгляд в сторону дома, где вновь полыхнуло белым.

– А?

Несильная, но жесткая пощечина привела мальчика в чувство.

– В лагерь. Живо, – раздельно повторил Лукан, сверля Улисса глазами. – Что с ней случится – убью.

И длинными шагами заспешил в дом, вытаскивая из-за пояса длинный кинжал с мелкими камнями вдоль лезвия.

Ева сидела там же, где он ее видел последний раз. Когда зашуршали кусты, девочка тяжело повернула голову и посмотрела на появившегося Улисса. Ее взгляд был усталым, опустошенным, губы чуть заметно дрожали.

– Вернулся? – голос был таким же блеклым, как и глаза. – Я же просила не смотреть.

Улисс не ответил, подошел ближе, опустился на колено. Словно в жесте извинения стащил с себя личину, показывая Еве лицо.

– У тебя все хорошо? – хрипло спросил он.

Девочка совсем по взрослому усмехнулась, подала руку.

– Помоги встать.

Ева оказалась очень легкой, почти невесомой. Наверное, при желании, Улиссу не составило бы труда нести ее на руках.

– Там такое происходит! – начал бы рассказывать мальчик, но потом сообразил, что Ева скорее всего осведомлена больше, чем он. – Что это было? Что с тобой произошло?

– Я – геода, пристанище демонов, – тонкие губы Евы тронула слабая невеселая улыбка. – Я забираю их и выпускаю на охоту.

Девочка опустила голову практически до груди, оттянула воротник куртки сзади. Под мокрыми слипшимися волосами стала видна тонкая шея с горбинкой позвонка, вдоль которой тянулась пунктирная дорожка маленьких бугорков, словно под тонкую кожу загнали россыпь мелких шариков.

– Что это? – пораженно выдохнул Улисс.

Ева выпрямилась, торопливо поправила воротник. Ответила:

– Это «онэма, нить-из-глубины». Чтобы блуждающие души могли найти меня, и чтобы не причиняли вреда.

Улисс смотрел на нее во все глаза и слова застревали в горле. Он растерялся, он ничего не понимал, не знал как действовать. Мысли оглушенной рыбой метались в сознании, сталкиваясь и путаясь.

– Я тебя предупреждала, – в голосе Евы читался укор. – Сам виноват. Зато теперь ты знаешь, кто я на самом деле.

Мальчик и хотел бы возразить, но не знал что ответить. Ева действительно предстала в новом свете, но воспринимал ли он ее как чудовище?

Девочка расценила его молчание по-своему. Посмотрела с горькой усмешкой, сказала:

– Давай, убегай. Не бойся, я никому не скажу.

Улисс насупился, засопел. Спросил, кивая в сторону дома:

– А тот пацан, который открыл тебе окно… Ты убила его?

Прежде, чем Ева успела ответить, над головой грохнуло, и сверху рухнула черная тень. Почти сбив с ног, прижалась к стене, затравленно озираясь.

Мальчишка, худой и бледный, в ночной рубахе и с курткой в руках. Испуганный, но с упрямо сжатыми челюстями.

– Ловите его! Хватайте! – крикнули из открытого окна.

Улисс машинально сделал шаг в сторону, заслоняя Еву.

Мальчишка резко взмахнул рукой и что-то сильно ударило Улисса по лицу. В глазах потемнело от острой боли, на шею словно плеснули кипятком. Раздался шелест одежды и хруст веток, когда перепуганный незнакомец бросился бежать. Улиссу было не до него – он подвывал от боли и обиды, зажимая ладонью длинный порез на скуле. Опустившись на колено, сквозь кровавую пелену заметил Еву.

Девочка лежала рядом, прижимая острые коленки к груди. Каблуки ботинок судорожно взбивали тяжелую размокшую землю, на которой совсем не было видно темной крови, что вытекала из ее перерезанного горла.

* * *

Черное танцевало на багровом фоне, извиваясь и выворачиваясь, сливаясь в единую стену и распадаясь вновь. Воздух гудел и трещал, пах сырым мясом, гарью и солью с побережья.

– На, выпей.

В слипшиеся от крови пальцы ткнулась глиняная кружка с темной водой. Улисс обхватил ее двумя ладонями, с шумом сделал несколько глотков, проливая воду на подбородок. Охнул, когда голову прошила боль, поправил влажную повязку, закрывающую половину лица.

– Ты молодец, что принес Еву, – старуха Эмма забрала кружку, сунула в руку длинный «язык» яблочной пастилы.

В другое время Улисс удивился бы такой заботе, порадовался лакомству, но сейчас даже не обратил внимание. Повернул голову, смотря в темноту, скрывающую дилижанс Брюмондора.

– Она будет жить? – спросил тихо, страшась ответа.

– Что? – переспросила глуховатая гадалка.

– Она будет жить?

– Кэлла сделала что могла, она сильная врачевательница, – Эмма с кряхтением выпрямилась. – А что будет дальше, решать уже не нам, смертным.

Улисс уронил голову, глядя на покрытые бурой коростой руки, на грязные пальцы, на сухую полоску пастилы, в свете факелов напоминающей полоску сырой плоти.

– Я не защитил ее, – сокрушенно выдохнул он. – Я должен был… Но не успел. Я ведь не знал, что он… Что вот так.

Гадалка ничего не ответила, поковыляла в сторону своей палатки.

– Баба Эмма! – словно опомнившись окрикнул ее Улисс. – Ты же видишь будущее! Посмотри, выживет ли Ева!

Старуха фыркнула, выругалась. Ответила сухо:

– В иные судьбы лучше не смотреть, запомни это. Иначе накличешь такие силы, о которых даже у нас лучше не говорить.

Гадалка ушла. Улисс поднял лицо и вновь обратил свой взор на пылающий на холме дом, вокруг которого прыгали и плясали черные тени.

Что же они наделали?

Прошелестел плащ, задевая край телеги. Качнулся воздух и рядом с Улиссом возникла высокая фигура в сером.

– Господин Брюмондор, – мальчик попытался встать, спрыгнув на землю, но хозяин цирка остановил его.

– Отдыхай. У тебя сегодня выдался долгий день.

Улисс вернулся на место. Хмуро проговорил:

– Я не выполнил задание, господин Брюмондор. Я не смог защитить Еву.

– Ты сделал то, что от тебя требовалось, – возразил доктор Брю. – Ты провел ее мимо стражи, довел до нужного места, а после вернул в лагерь. Ничего более я не просил.

– Но ее ударили ножом!

– Так было предопределено, – хозяин цирка сложил руки на груди, пряча пальцы в рукавах. – Ты бы всё равно ничего не смог поделать.

– Предопределено? – непонимающе переспросил Улисс. – То есть, вы всё знали?

Брюмондор ничего не ответил, наблюдая за далеким пожаром. Свет полыхающего храма отражался на его лице красными бликами, играл в укрытых тенями глазах.

– Смотри, мальчик, это начало новой эры, – произнес Гериус с торжественной задумчивостью.

Улисс промолчал, он понятия не имел о чем говорит мужчина. Да и, говоря по совести, ему было все равно, на душе было горько и тоскливо.

– Ты подумал нам моим предложением? – спросил хозяин цирка, повернувшись к мальчику.

– Я не знаю, – честно ответил Улисс. – Если Ева умрёт…

– Все когда-то умрут, – перебил его Гериус. – Не нужно переоценивать эту данность. Смерть лишь погонщик, напоминающий о быстротечности жизни. По-настоящему имеет значение лишь то, как именно ты пойдешь к финалу, чего успеешь добиться, какой оставишь след.

Он указал подбородком в сторону горящего дома.

– Это не просто огонь, мальчик, это поднятое знамя и его вот-вот заметят из окон Тригмагистрата. Мы наконец заявили о себе и наш голос силен как никогда.

Улисс смотрел на Брюмондора во все глаза и не понимал, о чем тот говорил. Мальчик хотел бы принять происходящее за погром, грабеж, бунт, даже за благородную месть, о подобном он слышал, подобное случалось тут и там. Но эта ночь выпадала за рамки осознания, весь опыт Улисса пасовал перед обилием пугающих странностей и обстоятельств.

– Кто такие «мы»? – выдавил из себя мальчик.

Ответ был прост и оглушающе откровенен.

– Наги называют нас «гэнку», существами, с обратной стороны солнца. Что иронично, учитывая какую кличку придумали нам имперские клирики. Наверное, ты слышал ее – «темные».

Конечно, Улисс слышал о «темных». И слухи те полнились страхами и кровью.

«Темной» называли травницу с далекого лога, что сглазила соседскую девку, родившую вместо обычного ребенка жирную уродливую личинку.

«Темным» называли бродячего астролога, из-за которого погиб урожай хмеля, а принявший его на постой скобарь Руггер сгнил от «черной коросты».

«Темным» оказался немой слуга золотаря, призвавший в поселок демона, который на заброшенном кладбище распотрошил дюжину ночующих там сироток.

«Темные» всегда были убийцами и предателями, пособниками запрещенных культов и слугами бесплотных тварей. Все эти ведьмы, отравители, разносчики заразы и шаманы, все они хотели уничтожить и без того умирающий род людской. Но больше всего они ненавидели Свет Единый, ту силу, что способна уничтожить мрак и гниль, единственную силу, способную защитить от «темных» напастей и происков.

А еще поговаривали, что именно «темные» повинны в появлении Лунных Пустошей.

– Не верь всему, о чем говорят, мальчик, – Брюмондор прекрасно знал о чем именно думал Улисс. – Особенно если эти слова исходят из лживых церковных уст. В мире давно не осталось незапятнанных душ, но могу заверить, что мы далеко не самые уродливые из них. Не мы затеяли войну, погубившую сотни тысяч невинных. Не мы топтали символы чужой веры, предавая непокорных огню и стали. Не мы казнили тех, кто старался заглянуть чуть дальше за горизонт. За нами тоже есть грехи, но вовсе не те, о которых болтают в кабаках и с церковных кафедр.

Брюмондор вдруг закашлялся, тяжело и глухо, словно вернувшийся из сырых рудников преступник. Ударил себя кулаком в грудь, будто хотел выбить наружу назойливое першение и зуд. Тяжело сглотнул, втянул ноздрями воздух. Выпрямился, сказал, завершая прерванную мысль:

– Мы просто не хотели жить в черно-белом мире. За это наши дома предали огню, наших родных убили, а дело нашей жизни растоптали солдатскими сапогами, – он указал рукой на далекий пожар. – Но теперь пришло время реванша и мы начали возвращать долги.

Он еле сдержал новый приступ кашля, туже завернулся в плащ и собрался уходить. Произнес сухо:

– Я предлагаю тебе больше, чем место в цирковом дилижансе, мальчик. Я предлагаю тебе стать кем-то значимым, а не скитающимся голодранцем с жалким золотым за пазухой. Ты можешь войти в историю, можешь подняться так высоко, как даже не мечтал.

Он хлопнул Улисса по плечу, добавил со смешком:

– А можешь собрать свои нехитрые пожитки и бежать куда глаза глядят. Здесь я тебя тоже не обману, ты заслужил право выбора. Найдешь Такито, он подкинет еще пару динар, и уйдешь до рассвета. Только помни.

Легкий кивок в сторону холма.

– Сегодня был убит инквизитор, прибывший в Брасток с секретной миссией. И «белые капюшоны» землю будут рыть, лишь бы найти и покарать причастных. Ты точно уверен, что никто из городских тебя не опознает, на тебя не укажет?

Мальчик выронил пастилу, сжал кулаки – сильно, до дрожи. Он не знал, что ему сейчас хотелось больше – повернуть время вспять или снести голову хозяину цирка!

– Делай свой выбор, Грэй, – словно из-под воды донесся удаляющийся голос хозяина цирка. – У тебя осталось мало времени.

Улисс сорвал маску, вцепился пальцами в волосы и с ожесточением принялся массировать голову и лицо. Он пытался разбудить себя, вытрясти из этой дурной истории, в которой он ничего не понимал. Очень хотелось бежать, бежать без оглядки и как можно дальше! Ведь в прошлом это помогало, не раз спасало жизнь!

Только вот куда бежать? Они забрались далеко на побережье, вокруг лишь язычники-наги, да гнилые леса, где под каждой кочкой притаилась хищная тварь. А идти обратно, так там земли барона, где только и ждут чтобы поквитаться за выколотый глаз своего хозяина! Уж лучше сразу в Пустоши, чем на тот стол в замке!

Но что если он будет осторожен? Если не будет говорить своего настоящего имени, найдет новую одежду? Через год-полтора о нем все забудут, и тогда можно не бояться гончих псов церкви.

А даже если его и поймают, то не будут же наказывать невинного? Ведь он ничего такого не делал! Он даже ничего не знал, просто выполнял чужую просьбу!

Улисс так ухватился за эту спасительную мысль, что чуть было не поверил сам себе. Потом всё же вернулся с небес на землю, с горечью покачал головой – когда это законникам было дело до правды? Каждому известно какие у них методы, и что в руках «белых капюшонов» даже невинные признаются в чем угодно.

Улисс убрал руки от лица, втянул носом холодный ночной воздух. Попытался успокоиться, очистить разум. Небо на востоке начинало светлеть, но сна не было ни в одном глазу.

Усмехнулся невесело – какой уж тут сон, тут разума бы не лишиться.

Обернулся в сторону лагеря. Темные горбы дилижансов и телег жались к черному массиву центрального шатра, и в противовес беснующемуся и пылающему городу стоянка «кочевников» казалась островом спокойствия и стабильности.

Вспомнился разговор с Брюмондором. Какими бы страшными не были слова хозяина цирка, нельзя не признать, что он был честен. Это подкупало, еще никто из взрослых не говорил с Улиссом как с равным. Почему бы не принять его предложение? Может, это действительно единственный стоящий выход? Стать одним из труппы, получить постоянный кров и стол, обучиться премудростям профессии? А то, что они «темные»… В конце-концов, что Улисс вообще про это знает? А судя по увиденному этой ночью, они достаточно сильны и влиятельны, ничем не хуже тех лихих бандитских компаний, что промышляли в крупных городах и лесах, и класть хотели на провинциальных гардов и имперских легионеров. Раз уж весь мир катится в пропасть, не стоит ли в такое время держаться именно таких ребят?

Свет Единый, как же всё стремительно, как не вовремя!

– Эй, – окликнул его тихий знакомый голос.

Улисс натянул на голову влажный и холодный мешок, поправил прорези для глаз и обернулся, раздраженно спрашивая:

– Чего тебе, Багр?

Крепко сбитая фигура Багра появилась в поле зрения. Тот что-то прятал в сложенных ладонях.

– Тут вот… Ева попросила тебе отдать.

– Ева? – Улисс торопливо спрыгнул с телеги и подскочил к мальчику. – С ней все в порядке? Она жива?

На него смотрело застывшее лицо клоуна – сценическая маска акробата с фальшивой улыбкой.

Багр несмело пожал плечами, ответил осторожно:

– Не знаю. А что с ней?

Улисс миг сверлил его взглядом:

– Так ты ее не видел?

– Нет, со вчерашнего вечера.

– Но ты сказал…, – Улисс не договорил, потом заметил сложенные лодочкой ладони акробата. – Что там?

– Вот.

Толстые, покрытые мозолями пальцы разошлись и изнутри выскочил маленький серый зверек.

– Ой! – Багр ловко поймал мышонка. – Щекотно!

– Лучик! – радостно воскликнул Улисс, принимая мягкое тельце в ладони, ощущая часто-часто стучащее сердце под тонкой кожей.

Мышонок предпринял несколько попыток сбежать, но потом затих, принюхиваясь сквозь сомкнутые пальцы.

– Ева мне дала его вечером, – охотно принялся рассказывать младший Пардус. – Велела передать тебе, мол, сама не может. Но я уснул, проспал. А когда начал искать, вы все куда-то ушли.

Улисс слушал его вполуха, рассматривая зверька. Тот беззаботно грыз предложенный кусочек сухаря.

– Но я ответственный, – Багр с трудом выговорил длинное слово. – Я ждал. Теперь вот, отдаю.

Улисс благодарно кивнул, спросил:

– Ева что-то еще говорила?

– Неа, – развел мускулистыми руками акробат. – Только чтобы передал тебе мыша. И еще сказала, что ей жаль, что пришлось сказать тебе неправду.

Улисс удивленно посмотрел на собеседника, потом аккуратно погладил грызуна между ушей.

Где-то далеко бесновались люди без лиц, прыгая вокруг горящего храма. Где-то звенела сталь и раздавались крики боли и отчаяния, где-то хрипели в агонии, где-то победно хохотали и ухали.

Где-то бежал в неизвестность мальчик из дома на холме, спотыкаясь и раздирая руки в кровь.

Где-то Брюмондор собирался творить новую историю.

Где-то боролась за жизнь Ева.

Все они словно находились за каким-то невидимым и непроницаемым барьером, за которым вдруг остановилось само время. И казалось, стоило Улиссу принять какое-то решение, сделать шаг, как этот барьер со звоном лопнет, обрушив на голову мальчика все тягости и невзгоды.

Но пока этого не случилось, и Улисс сидел затаив дыхание на пороге рассвета.

Замерший, голодный, напуганный.

С серым мышонком в руках.

– Ева сказала, что ты хочешь уйти, – вдруг подал голос Багр. – Это правда?

Улисс вздрогнул, совсем позабыв про него. Ответил тихо:

– Пока не знаю.

Он смотрел на мышонка в своих ладонях. Тот был с помятой шерсткой, с поломанными усами и блестящими глазками-бусинками.

С белым пятнышком между лопаток.

Милое маленькое существо, желающее свободы, но смирившееся с непреодолимой силой, с которой не могло бороться. Или не хотело, уверовав в то, что руки, дающие ей сухарик и тепло, не причинят вреда.

Вот только это был не Лучик, у Лучика не было никакого пятнышка на спине.

Мышонок сунул в рот последнюю крошку и принялся умываться, усевшись поудобнее.

Улисс осторожно накрыл его ладонью, защищая от злого утреннего ветра. Посмотрел на наливающийся алым горизонт. Сказал, обращаясь к неумолимо ползущему на небосвод светилу:

– А ведь она меня предупреждала.