Он несколько раз всплывал к свету и видел странные пугающие пейзажи – бескрайнюю долину черных башен с вырывающимися из окон языками пламени, зеркальное озеро, покоящееся в глубине костяного кратера. Видел огромную гору, испещренную пещерами, видел заброшенные деревенские дома, ползущие через поля словно гигантские крабы. Видел вереницы странных существ, бредущих по вулканической пустыне.

Видел укутанного в теплый плащ человека, застывшего на обломке скалы, что подобно кораблю плыл по бескрайнему морю.

Видел себя словно со стороны, худого и изможденного, балансирующего на краю обрыва.

Но каждый раз после «всплытия» его вновь утягивало во тьму, где истязали и мучили, раз за разом утаскивая все дальше и дальше от света. Бесполезно кричать, сопротивляться или молить о пощаде, здесь у него не было ни сил, ни голоса.

Так продолжалось вечность.

А потом его спасли.

Южанин Анук, круглолицый наг-язычник, сидел у костра, скрестив ноги, и со вкусом грыз полоску вяленого мяса. Он служил у капитана Себастьяна Равса и умел «ходить за душами» и «видеть следы других миров». Личину наг не носил, вместо этого чернил лицо золой от костра, и еще никогда не смотрел в глаза, говоря, что это двери в обе стороны.

Заметив, что Максимилиан смотрит на него, Анук протянул в его сторону изжеванный кусок оленины.

– Спасибо, не надо, – ответил Максимилиан, закашлявшись.

Сорванное горло все еще болело и слова давались тяжело. Один из гостальеров, Клобунт, сказал, что никогда не слышал, чтобы одержимые так ревели и рычали, а уж он «этого добра всяко навидался».

– Ноги убери, пока не отрубил, – пнул в голень проходящий мимо Годвен. – Подобрали балласт, будто своего не хватало.

Максимилиан торопливо подогнул ноги, потер место удара.

Проводник Годвен ему не нравился – маленький сутулый человек с повадками хорька при любом случае нелицеприятно высказывался по поводу спасенного мальчишки, всячески старался его толкнуть или стукнуть, показывая насколько не рад появлению нежданного попутчика. Максимилиан не понимал почему к нему такое отношение, тем более, что остальные шестеро из команды капитана если не были к нему добры, то уж точно неприязни не испытывали. И не сомневался – если бы не командир отряда, Годвен давно бы бросил его умирать, а то еще и помог своим длинным солдатским ножом.

Максимилиан поискал глазами капитана. Себастьян Равс, статный белокурый мужчина с аккуратной бородой и яркими синими глазами, стоял на границе лагеря и что-то обсуждал с Эдит, лекарем команды, носящей на плаще фибулу Ордена Клематис. Как и подчиненные, капитан носил набивную куртку с тесьмой по бокам, крепкие кавалерийские штаны и сапоги с отворотами, но в отличие от Годвена или гостальеров умудрялся содержать свою одежду в относительной чистоте и аккуратности. Во время переходов он надевал неоднократно правленую кирасу и широкополую шляпу, маску носил самую простую, из клееной кожи с прорезями для глаз. На шее капитана поблескивал небольшой амулет с двумя разноцветными самоцветами, на руках сухо постукивали наборные браслеты-обереги, на поясе висел кисет-ляпись со множеством одухотворенных камней, которыми Себастьян Равс управлялся крайне умело.

Максимилиан повел плечом, попытался незаметно почесать над лопаткой, где под повязкой зудел вживленный под кожу камень. Это заметила Эдит, погрозила кулаком.

Максимилиан ни разу не видел ее без полупрозрачной серой ткани, закрывающей лицо. Даже во время еды храмовница отходила в сторону и садилась спиной ко всем остальным. Ее спокойный голос всегда был строгим и скупым на эмоции, движения вкрадчивые и очень выверенные. От одежды устойчиво пахло мазями и притирками, а под плащом висел небольшой изогнутый лук. И если Эдит что-то утверждала, с ней не спорил даже капитан.

Полной её противоположностью были гостальеры, Клобунт, Дормунт и Ягор. Охотники на призраков под патронажем Ордена Фурадор, в своих черных кожаных жилетах с вырезанными символами и заклинаниями, с серебристыми мечами-крюками и целыми сумками всякой полезной снасти были довольно разговорчивыми и постоянно подшучивали то друг над другом, то над Годвеном и Ануком. Даже маски у них были одинаковыми, плетеными из красной лозы, поэтому Максимилиан иногда путал кто из них кто.

Камень под кожей вновь зачесался и чтобы отвлечься от навязчивого зуда, Максимилиан решил немного размяться. С кряхтением, будто старик, поднялся, сделал несколько шагов. Остановился, раскачивая руками туда-сюда.

Болели мышцы, болели кости и суставы. Саднили порезы, неприятно ныли синяки. На пальцы было неприятно смотреть, они распухли и почти на каждом был поломан или сорван ноготь. Эдит сказала, что большинство ран он нанес себе сам и обильные царапины по всему телу были тому подтверждением.

Они нашли его в камнях возле старой мельницы. Прошли бы мимо, если бы не Анук, заметивший мальчишку в хорошей, хоть и грязной одежде, у которого «душа еще не покинула тело». Обычно не дело экспедиции заниматься одержимыми, тем более в Пустошах, но капитан внезапно сжалился над Максимилианом, приказал провести экзорцию.

Обряд занял вечер и почти целую ночь, выдался мучительный и затратный. Этот период Максимилиан уже припоминал, и, честно говоря, со стыдом. Его, словно рыбу, вытаскивали на поверхность, одновременно разгоняя тьму и обрывая все связи с иными мирами. Сидящие в теле призрачные паразиты не желали сдаваться, заставляли Максимилиана кусаться, лягаться, рычать и испражняться.

Анук сказал, что душа почти опустилась в третий мир, в мир мертвых, но ее успели вернуть назад. И хорошо, что внутри оказались лярсы, а не демоны, иначе все могло закончиться плохо, причем, не только для Максимилиана.

Сказал, что Пустоши не любят отпускать добычу, что они всегда возвращаются за своим.

Когда Максимилиан пришел в себя, мокрый, липкий, рыдающий, земля вокруг была будто перепахана, рядом валялись опустошенные и расколотые камнедухи. Один из самоцветов Эдит засунула ему в разрез над лопаткой, туго забинтовав рану. Капитан сказал, что это якорь для души, что темные силы не смогут увести ее за собой – правда теперь Максимилиан не сможет видеть сны. И что защита временная, по возвращении домой нужно будет сразу показаться служителям Ордена Радиус.

При мыслях о доме сами собой наворачивались слезы, а к горлу подступал горький ком. Максимилиан до сих пор не мог принять событий той ночи, они произошли будто и не с ним вовсе. Кровь на стенах, мертвое лицо матери, отец среди разбитой мебели и тот человек в плаще – все это казалось таким далеким, ненастоящим, дурацким розыгрышем, ночным кошмаром.

А еще страшная мысль, от которой Максимилиан старательно отмахивался, но та будто ядовитая сколопендра все равно находила лазейку – это он открыл окно той девчонке, он впустил в дом демона.

Это он виноват во всем.

В такие моменты хотелось убежать в Пустоши, чтобы понести самое страшное наказание. Ведь если все так, если его родные мертвы по его вине…

Максимилиан посмотрел под ноги, где на земле, вокруг лагеря, был начертан защитный круг с хитрым орнаментом из знаков и Слов, с торчащими колышками и «солнечной солью» внутри. Закрыл глаза.

– Эй, пацан! – раздался сзади окрик. – Примерь.

Рядом на землю хлопнулись потертые сапоги из бурой телячьей шкуры. Максимилиан обернулся – за спиной стоял Ягор по кличке «Заноза», самый молодой и низкорослый в экспедиции. Гостальер уже поделился с ним штанами, которые, правда, пришлось перевязывать в поясе шнурком, теперь вот выудил из походной сумки сапоги.

– Если будут велики – тряпок набей, – прокомментировал Ягор. – Порвешь – уши отрежу, ясно?

– Ясно, – кивнул Максимилиан. – Спасибо.

– Я серьезно, – повторил гостальер. – Это дорогие сапоги. Если что – уши отрежу и ожерелье сделаю.

Максимилиан нахмурился, отставил обувь в сторону, не желая брать на себя такую ответственность.

– Эй, Заноза! – вмешался Клобунт, правящий кинжал на узком камне. – Харэ мальчонку стращать! Ему что, в твоих говнодавах летать прикажешь?

– Постой-ка! – подхватил третий гостальер, рыжий бородач Дормунт. – Это его заговоренные «безотказные близнецы»? Те самые, в которых он пытался девку в Райтане снять?

– Они самые! – хохотнул Клобунт.

Гостальеры засмеялись, гортанно и заразительно.

– Бери сапоги, пацан, – махнул рукой Дормунт, хрюкая и вытирая слезы. – Самое большее, чем ты рискуешь, это помереть девственником.

Заноза сначала нахмурился, собираясь что-то ответить товарищам, потом сам прыснул от смеха, выдавив между вдохами:

– Зато у меня… Ха-ха… Стручок волдырями не пошел, как у некоторых…

– Тише, – негромко, но твердо приказал капитан, убирая в продолговатый короб многослойную карту. – Не то место, чтобы ржать, как кони.

– Это вообще не то место, где мы должны быть к этому моменту, – недовольно прошипел Годвен, швыряя на землю собранную походную сумку. – Из-за этого недопеска сутки потеряли.

Гостальеры хохотать прекратили, но все еще пофыркивали в нос, собирая вещи в дорогу.

– К вечеру будем у Камелко, – ответил на реплику проводника капитан. – Оттуда до перевала рукой подать.

– Мы потеряли день, – с нажимом напомнил Годвен. – Теперь мимо старых штолен идти опасно. Других путей на перевал я не знаю.

– Мы оставим штольни в стороне, – сказал Равс. – Пройдем по Карнизу.

Проводник скорчил такую рожу, словно услышал что-то глупое. Выпятил губу и протянул, кивая головой в сторону Максимилиана:

– По Карнизу? С этим засранцем?

Максимилиан сжал кулаки, ощущая как краснеет. Будь рядом отец или Роланд, этот вонючий енот поплатился бы за свои слова!

– Если не хочешь идти по Карнизу – ищи другой маршрут, – жестко ответил капитан, которому надоело это препирательство. – Или зачем ты мне нужен тогда?

Годвен не выдержал прямого взгляда командира, отвел глаза и буркнул:

– Как пожелаете, господин капитан.

– Выпей, – рядом с Максимилианом появилась Эдит и требовательно сунула в руки деревянную миску с вонючим травяным варевом.

– Что это? – спросил мальчик, стараясь не дышать густым едким паром.

– Пей, – женщина ткнула пальцем ему в грудь. – Иначе сил не хватит идти.

Она была права, Максимилиан все еще ощущал слабость в теле. Хотелось сидеть и не шевелиться, а еще лучше свернуться под теплым шерстяным плащом и проспать несколько часов.

– Будешь отставать – бросим, – сказала Эдит, словно прочитала его мысли. – Тебя спасли, но дальше тащить никто не станет. Экспедиция важнее слабого мальчишки.

Уши Максимилиана вспыхнули, он зажмурился и в несколько быстрых глотков осушил содержимое миски. Горячая жидкость будто прожгла путь по горлу в живот, где затаилась булькающим болотом, источая ядовитые миазмы. Максимилиан не выдержал и громко рыгнул, запоздало прикрыв рот рукой. На губах остался горький привкус полыни.

– На привале выпьешь еще, – миска исчезла в широких рукавах Эдит. – И вот, надень. Лучше, чем ничего.

Она выудила откуда-то из-за пояса холщовый мешочек с прорезями для глаз.

– Спасибо, – поблагодарил Максимилиан. – Я не подведу, обещаю!

– Мне не интересны твои обещания, – глаза Эдит блеснули под шелковой тканью. – Просто делай, что нужно.

Экспедиция собиралась в дорогу привычно быстро. Максимилиан только успел приладить на ноги сапоги, которые действительно оказались хорошего качества, да еще и почти в пору, а люди капитана уже собрались возле охранного круга, вытаскивая из земли колышки.

– Готов?

Максимилиан поднял голову, торопливо вставая на ноги.

Над ним возвышался капитан Равс в своей помятой кирасе, в пыльном плаще, перетянутый ремнями походных сумок и с коротким палашом на поясе. Глаза из прорезей маски окинули мальчика внимательным взглядом.

– Готов, господин Равс, – с готовностью ответил Максимилиан.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул капитан. – Теперь слушай внимательно. Через два дня нам нужно быть в Ноиранте, это восточная окраина Серпа. Я планирую успеть вовремя, поэтому экспедиция будет двигаться довольно быстро. Ты уже бывал в Пустошах до своего обращения?

Максимилиан мотнул головой.

– Но уверен, что наслышан всякого, – продолжил капитан. – Скорее всего, всё это правда. Здесь действительно проклятая земля и живым тут не место. Если хочешь вернуться домой, выполняй мои приказы быстро и не раздумывая, будь всегда начеку, никуда не отходи один. Твой ориентир – Эдит, держись возле нее.

Равс замолчал, поправляя полы шляпы. Еще раз посмотрел на Максимилиана, сказал мягче:

– Все будет хорошо, не переживай. Когда прибудем на место, я помогу тебе добраться до дома.

– Спасибо, – тихо поблагодарил Максимилиана, чувствуя, что язык деревенеет.

Капитан удалился, а на мальчика вдруг накатил страх, животный, почти панический. Он пробился сквозь сонное оцепенение последних дней, сквозь нежелание принимать случившееся с семьей как данность, с которой теперь предстояло жить.

Больше ничего не «будет хорошо». Не будет материнских объятий, игр с братом, не будет отцовской защиты, холодной, но кажущейся нерушимой. Не будет ничего того, к чему он привык, а впереди лишь Пустоши с болезнями и чудовищами, да обещанные трудности как заведомый приговор. И даже если они дойдут до Серпа, то там ждут лишь пустой дом, голод и одиночество.

Нет, он не хочет никуда идти! Не хочет оставаться на этой земле еще дольше! Ему срочно нужно обратно к семье! Вдруг там все не так плохо, вдруг кто-то выжил!

Нарастающую истерику остановила опустившаяся на плечо тяжелая рука. Максимилиан дернулся, обернулся, заставляя себя скрыть всплеск эмоций.

Перед ним стояла высокая фигура в черном жилете и красной плетеной маске.

– Малец, дай-ка мне свою руку, – прогудел Клобунт.

Максимилиан непонимающе нахмурился, с опаской протянул ладонь. И через миг зашипел от неожиданной боли, когда кончик острой стали проколол кожу. Дернулся, пытаясь высвободиться, но Клобунт держал крепко.

– Мужчине без оружие нельзя, – прогудел Клобунт. – А нож без крови не дарят.

В покрасневшую ладонь с растекающимся алым разводом лег длинный складной нож с простой деревянной ручкой.

Гостальер хлопнул Максимилиана по плечу и отошел. А тот смотрел на испачканное кровью оружие, и в голове звучали слова отца: «Не плач, если упал, сын. Боль превращает мальчика в мужчину».

«Детство кончилось, Макси», – вторила ему мать. – «Пора взрослеть».

«Не бойся, Макси-вакси! – рассмеялся брат. – Это совсем не страшно!»

Максимилиан сжал нож, вытер рукавом выступившую слезу и с вызовом посмотрел в сторону плывущего горизонта.

* * *

Время в Пустошах шло совсем не так, как в мире людей. Бледное Солнце Мертвых, холодное, не греющее, недвижимо висело в зените, подсвечивая молочный небосвод, и казалось, что время вовсе остановилось, растягивая день до бесконечности. Но потом появлялась черная клякса Луны, взбирающаяся вверх словно закатывающийся зрачок, и тогда Пустоши накрывала ночь, светлая, но туманная. Когда Луна достигала зенита, закрывая собой Солнце, наступал самый темный час, самый опасный в этих местах. Тени, и без того глубокие, непроглядные, застилали собой все, лишая последней надежды тех, кто не успел укрыться или убежать.

Капитан Равс не хотел, чтобы полночь застала экспедицию в пути, поэтому торопил своих людей, время от времени переворачивая болтающиеся на поясе песочные часы в бронзовой оправе.

Первым двигался Анук с костяными четками в одной руке и изогнутой лозой в другой. Кончик лозы мерно кивал в такт поступи, но наг, казалось, не обращал на него внимания, цепко всматриваясь в окрестности. Лишь когда ощутимая только им вибрация нарушалась, южанин замедлял ход или вовсе останавливался, прислушиваясь и принюхиваясь словно охотничий пес.

За язычником почти шаг в шаг следовал Годвен, сгорбленный и напряженный. Он то и дело сверялся с дисками многослойной карты, и если что-то не сходилось, то отрывисто командовал Ануку, тыкая пальцем в нужную сторону. Иногда проводник оборачивался к капитану, тогда становились видны его колючие глаза, каждый раз царапающие Максимилиана быстрым недовольным взглядом. Годвен будто надеялся, что в какой-то момент мальчишка пропадет, но тот упрямо шагал вместе со всеми, стараясь не отставать от молчаливой и холодной Эдит.

Замыкали экспедицию гостальеры, непривычно тихие и собранные, позволяющие себе лишь редкие замечания и ядовитые комментарии по поводу всего на свете.

Казалось, продвигающаяся на северо-восток экспедиция была единственным цветным пятном на черно-белом полотне Пустошей, хотя одежды людей и тускнели под слоем поднятой пыли. Только, как сказал Анук, цвет в мире мертвых был, но он не сулил живым ничего хорошего.

Пустоши превращали захваченную местность в декорации, в ложные приманки, лишь кажущиеся чем-то знакомым и привычным. За блеклой поверхностью спящей марионетки прятались зловещие кукольники, настоящие жители этого мира – духи, демоны и чудовища.

Экспедиция миновала и оставила позади небольшой поселок с разрушенными домами, чьи заросшие остовы странным образом походили на маленькие пирамиды. Вдоль дороги появились и потянулись на запад некогда известные виноградники Сантиды, чья марка – витиеватая лоза с гроздью сочных медовых ягод, некогда присутствовала на бутылках множества изысканных вин. Сейчас же казалось, что вместо ажурных зеленых анфилад друг с другом сплелись черные уродливые каракатицы, поджидающие под свои шевелящиеся своды зазевавшегося путника.

Возле почтовой станции с длинной коновязью и пустым флагштоком все еще стоял дилижанс с выцветшим почтовым голубем на боку. Максимилиану показалось, что он заметил кого-то в темноте дверного проема, но Эдит приказала ему отвернуться.

Постоянно меняющийся ветер то и дело приносил едкое и горячее поветрие, от которого зудела кожа и слезились глаза. Поднимающаяся с земли пепельная пыль вызывала приступы сухого кашля и неприятный зуд.

Иной раз впереди возникал мираж большого города с высокими башнями, шпилями и часовнями, с позолоченной крышей центральной цитадели и распахнутыми воротами. В такие моменты Анук сразу уводил отряд в сторону, ведь все знали, что это лежащая далеко на севере Аргата, столица погибшей Империи, а ныне проклятый город, провалившийся между мирами.

А где-то совсем в другой стороне, на юге, который с каждым шагом становился все дальше и дальше, карабкался на гору город-волна Стоунгард, тесный и суровый, с накатывающимися друг на друга крышами, с узкими улочками и высокими стенами старого замка, с вонючими торговцами рыбой и улыбающимися коробейниками, предлагающими попробовать соленые крендельки, с торопливыми студиозами и мрачными парнями в подворотнях.

С домом на пересечении трех улиц, от крыльца которого семейство Авигнис совсем недавно отправилась в свое последнее путешествие.

Анук жестом остановил экспедицию, взобрался на преградившую дорогу насыпь и присел, наблюдая за чем-то по ту сторону. К нему поднялся Равс и тоже опустился на корточки, устремив взору куда-то вниз.

Максимилиан, до того пребывающий в задумчивости, сам не заметил, как оказался рядом с мужчинами, с любопытством вытягивая шею. Наг почувствовав присутствие мальчика, повернул к нему покрытое золой лицо, и тот отшатнулся, испуганно моргая – у Анука было два зрачка, один поверх другого, черный и серебристый. Казалось, что язычник смотрел на мальчика, но не видел его, глядя куда-то дальше, сквозь него. Указал рукой за насыпь, тихо сказал:

– Гыргын.

– Что? – не понял Максимилиан, не в силах оторвать взгляд от глаз нага.

– Гыргын, – пояснил Анук и повторил. – Колыбель чумы.

Внизу раскинулся кривой овражек с редкими щетинками почерневших деревьев, на дне которого сизой подушкой лежал густой туман, тяжелый и зернистый. Внутри что-то сонно шевелилось, темное и длинное.

– Пшел вон, – зашипели в ухо и рядом на песок плюхнулся Годвен, жестко оттирая Максимилиана локтем.

Тот упал на бок, обиженно засопел, сверля взглядом проводника, но съехал по насыпи вниз, решив не связываться.

Тем временем над горизонтом появился край вползающей на молочный свод Луны. Максимилиан не знал, какое время для перехода планировал капитан, но по общему виду понял, что экспедиция от графика отстала.

Они прошли совсем немного, когда Анук вновь застыл перед непримечательным перекрестком, подняв руку и махнув в сторону скальной гряды, похожей на грязный оплывший сугроб.

– Что видишь? – услышал Максимилиан вопрос капитана.

Расстояние стерло ответ нага, но капитан утвердительно кивнул и приказал изменить маршрут. Годвен не стесняясь в выражениях выругался, бросив злой взгляд на мальчика. Даже гостальеры недовольно заворчали, поправляя сумки и обивая о камни стертые каблуки. Максимилиану стало неуютно и неловко, он даже попросил себе чью-нибудь ношу, на что Эдит одернула его, сухо сказав:

– Здесь каждый несет свое.

– Но я хочу как-то помочь, – не сдавался Максимилиан. – Ведь из-за меня вы здесь задержались!

Лекарь повернулась к нему и сквозь ткань маски проявилась острая скула:

– Твои страдания не принесут нам пользы, – сказала женщина. – Хочешь помочь – не мешай.

Экспедиция двинулась дальше, в том же порядке, все также подгоняемая капитаном. В какой-то момент Максимилиан приноровился, поймав ритм идущей рядом Эдит и устало разглядывая проплывающий мимо черно-белый пейзаж. Решил, что рассказы об опасностях Пустошей все же слишком преувеличены, а то, что он попался лярсам, так просто не повезло.

А еще подумал, стоит ли доверять Ануку, чужеродному иноверцу, происхождением явно из тех же земель, что и напавшие на их дом люди.

Всё случилось неожиданно. Вот они шагали, а вот вокруг поднялась пепельная буря, ревущая, бьющая, удушающая. Максимилиан враз потерял остальных из виду, оглушенный и ослепленный. Зажал уши ладонями, заодно удерживая так и норовящую слететь маску, попытался понять что произошло.

Бесплотные, будто состоящие из ветра и песка руки, обхватили его поперек туловища, дернули, опрокинули, потащили куда-то. Максимилиан забрыкался, отчаянно понимая бесполезность сопротивления, выхватил из-за пояса нож и принялся размахивать им, словно сталь могла навредить бесплотному демону.

Над головой вспыхнули и разлетелись веером шаровые молнии, разрезая серо-пепельную завесу. В разрыве появился капитан Равс с раскрытым кисетом-ляписом, из его пальцев сыпались крошки мертвых самоцветов. Рядом возник Дормунт, широким жестом развеивая мелкую серебряную пыль. В блестящих искрах проявилось ранее невидимое громадное существо, и гостальер тут же ударил по ней своим мечом-крюком. Хэкнул, подцепил, будто рыбак добычу, подтянул к себе и вновь ударил, сильно, с плеча. Рядом заискрилось еще одно облако, сжигая песчаную занавесь, и в прорехе стал виден еще один боец в плетеной маске. Мечи гостальеров разрывали покрытую серебром плоть чудовища, рассекали змеевидные отростки и прозрачные перепонки, не давая сбежать или спрятаться. Рассмотреть тварь полностью не удавалось, а отсеченные части тут же исчезали, но Максимилиану показалось, что сущность куда больше в размерах, чем виделась, словно люди бились с ожившими парусами.

И всё же бой завершился быстро. Капитан бросил на землю еще один самоцвет, от которого по черной траве побежали тонкие молнии, гостальеры пару раз взмахнули своими странными мечами, останавливаясь и осматриваясь. Поднялся с земли Анук, вокруг которого виднелся начерченный на песке круг. Нервно отряхивался Годвен, бряцая пряжками на сумках.

Эдит нигде видно не было.

– Эдит! – капитан первым заметил пропажу. – Эдит!

Но храмовница исчезла без следа. В пыли виднелись лишь длинные борозды, оставленные ветром, острая осока на обочине примята и поломана. В одну сторону от дороги тянулся похожий на покрытую оспинами плоть пустырь, с другой стороны произрастали перекрученные и скорченные деревья, образующие редкую рощицу, в которой сложно укрыться.

– Анук! – Равс махнул рукой нагу. – Смотри по сторонам! Смотри лучше, тьма тебя забери!

Язычник и без того походил на фонарь маяка, пронзая немигающим взглядом окрестности, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Высматривали Эдит и гостальеры, сжимая в руках обнаженные мечи. Но никто не пытался сходить с тропы, исследовать заполненные тенями ямы в поле, заглядывать за заскорузлые стволы деревьев. Максимилиан в желании помочь вознамеривался перепрыгнуть высохшую канаву и углубиться в рощу, но резкий окрик капитана остановил его на полушаге:

– Стой!

Равс сделал шаг, дотянулся до Максимилиана и дернул того за плечо назад.

– Не отходи никуда, – добавил капитан.

– Пусть идет! – возмутился Годвен. – Пусть ищет лекарку!

– Закрой рот, – бросил ему Равс.

– Капитан, мы все сгинем из-за этого ублюдка! – было видно, что проводник в ярости, но все еще не смел выплескивать ее на командира. – Отнимать у Пустоши добычу скверная примета!

– Чушь, – отрезал капитан. – Темные поверья.

Его глаза в прорезях личины предостерегающе блеснули.

Годвен в сердцах топнул, с шумом развернулся, кутаясь в плащ. Было слышно, как он гневно сопит под своей маской.

– Анук? – капитан решил, что инцидент исчерпан, повернулся к нагу.

Тот отрицательно покачал головой:

– Не видно. Наверное, мискари[4] увёл.

– Мискари? – заинтересованно откликнулся Клобунт. – Здесь?

– Пылевой дух скрыл его от нас, – кивнул Анук. – Я вижу только следы.

– Значит, с Эдит можно попрощаться, – вздохнуло Дормунт. – Проклятье, не ожидал я встретить эту тварь так далеко от «колодцев».

– Наступает время Аккалины, – пояснил Анук. – Духов больше ничто не сдерживает.

– Сука, – сквозь зубы выругался Годвен. – Нахера я подписался на эту паскудную авантюру?

Тут уже не выдержал Клобунт. Гостальер шагнул к проводнику, навис над ним, прорычав:

– Хватит уже ныть! Ты что, за такие деньги рассчитывал на легкую прогулку вдоль моря? Если бы Хильдар так тупо не свернул себе ногу, хрена лысого тебе, а не место в экспедиции. Так что завали пасть, вытаскивай карту и делай свою работу.

Клобунт легко, но ощутимо толкнул Годвена в плечо, приподнял край своей маски и длинно сплюнул под ноги.

С запада донесся громкий и протяжный вой, перешедший в клекот. Максимилиану показалось, что звук слишком похож на чей-то демонический смех, зловещий и мстительный. Он поежился, положив ладонь на рукоять кинжала.

– Уходим, – наконец приказал капитан. – Всем держаться вместе, глядеть в оба. Годвен, ищи новый маршрут! Анук, следи за «колодцами».

Он присел на колено, вполголоса пробормотав молитву Единому Свету – ему вторили гостальеры, начертил что-то в пыли, поднялся и повел экспедицию дальше.

Максимилиан, шагающий теперь в одиночестве, какое-то время оглядывался, надеясь увидеть пропавшую Эдит, будто бы та могла вдруг появиться, поспешить следом. Он не успел привязаться к храмовнице, не успел осознать факта ее смерти, но его напугала та легкость, с которой женщину забрали неведомые силы. До этого момента он считал себя в относительной безопасности рядом с людьми капитана, а оказалось, что это далеко не так. А как быстро все смирились с утратой Эдит, как быстро пошли дальше?

Головой Максимилиан понимал, что таковы правила, что раз капитан так поступил, значит других вариантов не было, но сердце все равно находилось не на месте. Ведь если так просто оставили своего товарища по оружию, то что говорить про него, прибившегося мальчишку, в котором некоторые видят обузу и вестника плохих предзнаменований?

Нет, не следует больше полагаться на взрослых, хватит. Теперь его судьба в его руках. Он должен остаться в живых, должен выйти их этих проклятых Пустошей невредимым, должен вернуться домой.

Слабый внутренний голос, вопросивший: «Почему должен?» чуть сбил его боевой настрой, но ответ нашелся тут же, словно только и ждал своего момента.

Почему? Чтобы отомстить за семью. Чтобы вырасти и поквитаться с теми, кто совершил такое чудовищное преступление. Это ли не веская причина? Это ли не та сила, что должна протащить его сквозь все трудности? И если Единый Свет действительно освещает помысли всех и каждого, то истовое желание неминуемого правосудия должно стать достойным поводом, чтобы одарить Максимилиана милостью и удачей.

Экспедиция шла вперед и на этот раз действительно очень быстро. Чтобы остаться внутри группы Максимилиану то и дело приходилось переходить на легкий бег, но даже так его время от времени мягко подталкивали в спину идущие последними гостальеры. К тому же чужие сапоги то и дело норовили соскочить, зацепиться за камень, а обмотки, которые Максимилиан повязал вокруг ступней, съезжали, наминая пятки и пальцы. Когда стало совсем невмоготу, он остановился, сбросил обувь, подставляя покрасневшие пальцы прохладному ветру, и торопливо попытался перемотать ставшие влажными от пота полоски ткани. Экспедиция остановилась, и сидящий на земле Максимилиан мог явственно ощущать пронзающие его осуждающие взгляды. И был благодарен, когда рядом присел Клобунт, встряхнувший тряпки и туго обмотавший ими распухшие ноги мальчика. Помог натянуть сапоги.

– Спасибо, – с душой сказал Максимилиан, поправляя мешок на голове.

– Сейчас должно быть лучше, – ответил гостальер. – Не отставай, у нас нет времени на остановки.

Времени действительно не было. Все выше и выше карабкалась к зениту клякса Луны, превращая и без того уродливый мир в чудовищную фантасмагорию, противную человеческому разуму. Удлинялись тени, сливаясь и разделяя пепельно-белый ландшафт на неровные части кошмарной мозаики. В каждом черном пятне могла скрываться яма или расщелина, светлые полотна равнозначно могли стать как полем, так и крутым склоном. Какой бы сволочью ни был Годвен, не восхищаться его мастерству было нельзя – он почти носом утыкался в карту, сводя расположенные друг под другом диски с кажущейся одинаковой местностью, что-то высчитывал, замирая на миг, после чего показывал куда идти. Анук, должно быть, выполнял при нем роль сторожевой собаки, заранее подмечая видимые лишь ему признаки возможных угроз.

Воздух словно становился гуще, его буквально приходилось пить, вдыхая глубоко и с усилием. Земля курилась сизыми испарениями, от которых во рту оставался горький маслянистый привкус, а на молочный небосвод с двумя светилами страшно было поднимать взгляд, казалось, что это глаза огромного чудовища, пристально наблюдающего за беспомощными людьми.

Впереди поднимались горы, обозначенные сверху зубастым изломом пиков. Именно к ним стремился капитан, к перевалу, на котором предстояло встать на ночевку. Максимилиан с ужасом и недоумением гадал, каким образом капитан хотел обезопасить стоянку, если вокруг творилось такое?

Пустоши больше не казались мертвыми. Тут и там двигались какие-то фигуры, странные, уродливые, пропадающие под внимательными взглядами. Но спустя время и они перестали скрываться, демонстрируя себе во всей чудовищной красе.

Возле далекого леса Максимилиан заметил худые высокие фигуры, что двигались на фоне деревьев подобно ожившим детским каракулям – кривые, безголовые, будто сотворенные из охапок узловатых веток, с какими-то извивающимися отростками на спинах.

В камышах, возле утробно булькающих болот, пряталось нечто многорукое, провожающее экспедицию взглядом десятка черных глаз.

К экспедиции то и дело приближались отвратительные создания, в которых уже с трудом можно было узнать людей, а иные больше таковыми не являлись. Скособоченными тенями вырастали одержимые, чья плоть оказалась слабее кишащих в них призрачных паразитов. Из темных провалов выползали гротескные и ужасающие кадавры из спаянных вместе тел людей и животных. В подступающем тумане копошились и вовсе кошмарные твари, уж точно не имеющие отношения к миру живых и явившиеся прямиком с далекого северного материка Афлаххама, родины ужаса и смерти, источника Лунных Пустошей.

Но на сей раз экспедиция не дала застать себя врасплох. Против одержимых хорошо работала обычная сталь, кадаврам швыряли куски протухшего мяса, а слишком любопытных сжигали чеканными Словами капитана, пронзали арбалетными болтами с каменными наконечниками. На остальных Равсу приходилось тратить камнедухи из порядком похудевшего кисета, вызывая смертоносную магию Единого Света, которая если не убивала чудовищ, то заставляла отступать.

К подъему на перевал отряд вышел незадолго до полуночи. Достаточно широкая горная тропа пролегала по внешнему склону высокого утеса, возвышающего над озером Камелко. Само озеро походило на затопленный след от черепа упавшего великана, и безжизненным бельмом взирало в дымчатые небеса.

Разглядывая с высоты берега, Максимилиан вдруг заметил странную и завораживающую картину – мимо утонувшего рыбацкого пирса неторопливо плыла хрупкая женская фигура. Казалось, что незнакомка абсолютно обнажена, а тело ее покрывал какой-то рисунок, сложный и искусный.

За женщиной, на почтительном отдалении, следовали разношерстно одетые люди, кто в доспехах, кто без. Они двигались необычайно синхронно, все как один, но вместе с тем и как-то скованно, словно шевелиться их заставляла чья-то воля.

Женщина остановилась, подняла лицо – она заметила идущий отряд.

Максимилиан окликнул капитана и указал рукой вниз. И впервые увидел, как командир испугался, как моргнул, словно желая смахнуть наваждение. Но загадочная женщина никуда не исчезла, а Равс хрипло приказал бежать вперед.

– Не смотри на нее, – тяжело выдохнул Клобунт, догоняя топающего мальчишку. – Не дай ей залезть себе в голову.

– Кто она? – спросил Максимилиан, поспешно отводя взгляд.

– Аша, – почти шепотом ответил гостальер. – Госпожа-паучиха.

Они поднялись на перевал, когда мерцающая Луна достигла испуганно вытаращенного глаза Солнца. Члены экспедиции друг за другом втянулись на небольшой пятачок под тяжелым каменным карнизом, устало сбросили свои тяжелые сумки. Но в отличие от Максимилиана, обессилено упавшего на ворох прелой травы, не поддались слабости, принялись торопливо готовиться к ночевке. Клобунт и Дормунт, занимались начертанием на земле вокруг лагеря двух концентрических кругов, Ягор просыпал образовавшиеся борозды солью, втыкал колышки. Густав вытаскивал из заплечного мешка плетеные амулеты, расправлял их и раскладывал на земле, чтобы гостальеры забирали их и развешивали по сторонам света. Вдоль кругов шел капитан Равс, рисуя незамысловатые повторяющиеся символы и бросая в них самоцветы из кисета. В центре лагеря на коленях сидел сгорбившийся Анук, раскачиваясь и что-то монотонно бормоча. Доставал из-за пояса бурые комочки прессованной травы, растирал между пальцами, вдыхал аромат и посыпал землю вокруг себя.

Максимилиан с подозрением наблюдал за действиями южанина, но решил, что раз уж капитан и его люди никак не реагируют на языческие обряды, то и ему не стоит надумывать лишнего. Тем более, что сейчас его больше беспокоили собственные ноги, кажущиеся пульсирующими огненными булавами.

Пока он стягивал сапоги, морщась и тихо охая от боли, кто-то из экспедиции соорудил рядом скрытый костер, обложив огонь пористыми камнями. Сухо защелкал принесенный с собой хворост, зашипело разложенное на камнях вяленое мясо. В руки Максимилиана сунули испеченную в золе картофелину и простую деревянную кружку с разбавленным вином, на тряпицу положили две полоски горячей оленины. Только сейчас пришло чувство голода, такое сильное, что свело живот и слюни закапали на грудь. Максимилиан жадно набросился на еду, отрывая зубами куски суховатого мяса и запивая противным кислым напитком, запихивая в рот картофель, откусывая от него, словно от яблока, и проглатывая почти не прожевывая. И был безмерно благодарен, когда капитан протянул ему еще одну порцию мяса, а Клобунт подлил вина.

Экспедиция ужинала в полном молчании, а вокруг сгущалась темнота. Укрытый камнями костер почти не давал света, отчего сидящие вокруг люди медленно растворялись в полумраке, белели лишь лица да руки. Над головой разливался темный свинец неба, а проклятая Луна почти полностью скрыла светило, шевелясь и подергиваясь. С севера подул холодный ветер, шурша камнями на склоне. Словно вторя ему где-то вдалеке раздался протяжный трубный рев, громкий и зловещий, что не смогло бы воспроизвести ни одно живое существо.

Захмелевший Максимилиан вдруг подумал, что они совсем забыли вознести прощальные почести пропавшей Эдит. Это показалось ему неправильным, стыдливым, подлым. Он заерзал, пытаясь встать, чуть качнул поднятой в руке кружкой с вином.

– Ты чего, пацан? – повернул к нему голову сидящий справа Ягор.

– Я хочу почтить…

– Тихо! – капитан должно быть понял что хочет сделать мальчишка, грубо и решительно перебил его. – Сядь и замолчи.

Максимилиан удивленно уставился на Равса. А тот уже спокойным голосом пояснил.

– Не нужно сейчас говорить о мертвых. Не в час Аккалины, – и добавил. – Мы почтили ее память у себя в мыслях, мальчик. Будь добр, сделай также.

Максимилиан подчинился. Молча поднял кружку и отпил вина. Вытянул ноги к костру, ощущая голыми ступнями расходящееся волнами тепло. Веки начали тяжелеть, а голова будто пудовая гиря, сама собой клонилась к земле. Бороться с этим сил уже не было, не помогла даже мысль о рыскающих за пределами лагеря чудовищах. Выронив пустую кружку, Максимилиан уснул, отдавшись власти Единого.

Разбудил его холод, сырой и пронизывающий. Максимилиан попытался бороться за остатки сна, не желая выныривает из теплой и уютной неги, подтянул колени к подбородку, попытался обнять себя руками. Но все оказалось тщетно, холод будто опытный рыбак вытащил его в реальность, оставив глазеть на остывшие камни кострища.

Максимилиан нехотя перевернулся с боку на бок, задел локтем съехавшее на землю покрывало, которым его заботливо укрыл кто-то из отряда. Потянул на себя тонкое шерстяное полотно, но вдруг понял, что если сейчас же не опорожнит мочевой пузырь, то может произойти неприятный конфуз.

Вокруг все еще было темно, хоть глаза уже различали темные силуэты спящих людей. Осторожно дойдя до специально организованной ямы, Максимилиан принялся за дело, прислушиваясь к окружающим звукам.

Пустоши шептали, подвывая и скуля. Звуки доносились с разных сторон, тихие, приглушенные. А еще – шорохи, поскрипывания, щелчки поломанных веток. Вокруг словно шла странная игра в прятки, где все участники одновременно и прятались, и пытались найти друг друга. Эти звуки вызывали в голове пугающие фантазии, и Максимилиан впервые был рад тому, что не может видеть происходящего.

На обратном пути он заметил сидящую на камнях фигуру. Человек заметил его.

– Ича[5], – донесся голос Анука. – Не спишь?

Максимилиан чуть помедлил, размышляя, стоит ли разговаривать с язычником, потом все же кивнул, ответил:

– Холодно.

– Подойди, – наг махнул рукой, приглашая.

Мальчик бросил быстрый взгляд на других спящих, желая, чтобы еще хоть кто-то бодрствовал. Он до конца не доверял нагу, неосознанно проводя аналогию между ним и теми людьми, что убили его семью, не хотел оставаться с ним наедине. Но и не подойти не мог, это выглядело невежливо, все же Анук был часть отряда, а сейчас и вовсе охранял покой остальных. Потому Максимилиан поправил кинжал на поясе, с которым теперь не расставался, приблизился к мужчине.

От нага пахло травами и смоляными притирками, на черном лице жутковато светлели белки глаз. Анук протянул подошедшему мальчику что-то на ладони, сказал:

– Ешь.

Максимилиан с сомнением посмотрел на предложенную светло-желтую горошину.

– Ешь. Тепло станет, – качнул ладонью Анук.

«Горошина» оказалась свернутым в тугой шарик листом неизвестного растения. И поначалу Максимилиан ничего не ощутил, гоняя ее во рту, потом решил раскусить, разжевать.

Такой горечи он не ощущал никогда! В рот будто напихали полыни, даже в глазах прояснилось. Максимилиан согнулся, отплевываясь зеленой тягучей слюной и вытаскивая пальцами изо рта остатки листа. Анук со смехом пихнул ему кружку, заставил выпить. Максимилиан сначала сопротивлялся, мотая головой и отталкивая руку язычника, но потом сделал несколько глотков, потому как во рту совсем все связало.

Но от обиды не осталось и следа, когда он вдруг понял, что больше не замерзает. В животе будто разгорелся теплый очаг, приятно согревая все тело, и даже на ладонях и лбу выступил пот. Максимилиан удивленно уставился на Анука, все еще ощущая горькое послевкусие во рту, с трудом произнес:

– Что это?

– Тнопи, – Анук довольно улыбался. – Желчное дерево. Тепло?

– Да, – признался Максимилиан, но не удержался от комментария. – Гадость редкостная.

– Невкусно, – кивнул наг, поправляя одеяло на плечах. – Но помогает.

За пределами лагеря что-то прошелестело, словно огромная змея проползла по траве. Сразу стало не по себе, вернулось осознание окружающей опасности. Улетучился сон и на душе стало тревожно. Возвращаться к остывшему костру не хотелось, все равно не заснуть. Но не бродить же по лагерю в темноте?

– Можно я немного тут посижу? – неожиданно для себя спросил Максимилиан.

Анук молча кивнул.

Мальчик опустился не небольшой камень, чуть поерзал, устраиваясь. Обхватил ноги руками и положил голову на колени. Совсем скоро понял, что не может сидеть просто так, в молчании, ему совсем не хотелось слушать голос Пустоши, от этого в голову лезли дурные мысли.

– Анук, – обратился он к нагу. – Я заметил… Что у тебя было с глазами сегодня? Почему они были такими…

Запнулся, подбирая слова.

– Чужими, – подсказал наг. – Я смотрел чужими глазами на чужие миры.

Он поднял полу куртки, показывая плоскую кожаную флягу грубой выделки.

– Тэнкэл, «жидкая душа». Пить позволено только рэдовагу[6], уже познавшему смерть, чья душа знает дорогу сквозь миры.

– Это как – «познавшему смерть»? – переспросил Максимилиан.

Анук опустил одежду, скрывая флягу.

– Я – рэдоваг, я уже умирал, но вернулся, – пояснил он. – Специальный обряд, сложный.

– И что ты видишь чужими глазами? – шепотом, пугаясь собственных слов, спросил мальчик.

Анук вытянул вперед ладонь, над ней поставил другую, перевел первую ладонь выше и повторил действие.

– Миров много, там живут иные существа, злые. Здесь наш мир, – наг показала на место, где его ладонь была вначале. – Ниже страна снов, потом мир Нутэи, куда идут мертвые люди. Дальше еще миры, глубже, совсем глубоко. И выше.

Ладонь вновь указала новый уровень.

– Тоже миры, тоже живут иные. Не такие злые, но там тоже не место для живых.

Анук посмотрел на Максимилиана, продолжил:

– Мы и иные не может быть в одной мире во плоти. Это неправильно если происходит. Но теперь все иначе, все сломалось.

Он сделал пальцем восходящее движение, будто что-то завинчивал в воздухе.

– Ульины[7] совершили черный обряд, осквернили деяния богов. Теперь мир как старая рубашка, весь дырявый. И остальные миры тоже. Теперь между ними есть «колодцы», откуда приходят иные. Миры вращаются друг под другом, и когда «колодцы» совпадают, случается плохое, лучше уходить.

– И ты смотришь, чтобы мы не попали в эти «колодцы»? – Максимилиан пропустил еретические слова по поводу старых богов, его полностью увлек мистический рассказ южанина.

Анук важно кивнул.

– Но раз ты все видишь, то почему тебе указывает дорогу Годвен? – пытливо спросил мальчик.

Наг улыбнулся, сказал снисходительно:

– У него карта. Я вижу много дорог, а Годвен знает нужную.

Максимилиан даже смутился от такого банального объяснения. Но не сдался, спросил то, о чем думал во время перехода:

– Скажи, что такое Аккалина?

Наг зашипел, призывая его замолчать. Подался вперед, заглядывая в глаза.

– Нет ничего страшнее этого времени, – он показал ладони и свел их вместе. – Миры сливаются в один, иные существа выходят в своем истинном обличье. И не только отсюда.

Легкие движения ладонями-лесенками на уровне груди и живота.

– Но и отсюда, – рука нага нырнула к самой земле, медленно поднимаясь обратно, словно всплывая из черной бездны.

Максимилиан испуганно сглотнул, во все глаза наблюдая за Ануком.

– Никто не ходит по Пустошам в этот час, – закончил рассказ наг. – Даже ульины. Только уло[8].

Он замолчал, втягивая ноздрями прохладный воздух. Молчал и Максимилиан, переваривая услышанное. То, что рассказал язычник, казалось извращенной версией учения о Свете Едином, что преподавали репетиторы в семинарии. Церковь говорила, что есть лишь один мир, изначально пребывающий во тьме, недвижимый и бездушный, но появился Свет и осветил все сущее, леса, горы и реки, всех живых существ, вложив в каждого частицу себя. И после смерти эти частицы уже в виде душ возвращаются назад, в сияющий поток вечного блаженства, где соединяются с остальными.

Но в мире также осталась и тьма, алчная и голодная, что тянет к себе, подчиняя и порабощая. Существа с тьмой внутри противятся людям Света, поклоняются своим темным богам, что приказывают насылать порчу, творить проклятия, призывать болезни и голод. Через этих язычников и еретиков в мир живых проникают темные сущности, заражая других, занимая их тела и пытаясь загасить Свет внутри. Лишенные света существа после смерти попадают в мир вечной мглы, лежащий за миром сновидений. Выбраться оттуда невозможно.

Когда-то Церковь терпела язычников, но с наступлением Последних Дней к иноверцам стали относится с подозрением, требуя выбрать сторону в конфликте. И совсем уж редкостью было увидеть на службе Империи таких, как Анук. Должно быть, за нага лично поручался капитан Равс. Или у южанина вшит под кожу камень-«поводок», что используют храмовники для своих слуг?

– Иди спать, ича, – произнес Анук. – Завтра тяжелый переход.

Он прав, нужно отдохнуть. Да и ноги опять разболелись, хотелось их вытянуть, расслабить. Может, оставленная Эдит настойка поможет заснуть?

Максимилиан встал, отряхивая штаны, пробормотал: «Спокойных часов». Повернулся, чтобы идти к костру.

За линией круга стояла Эдит.

Максимилиан от испуга вздрогнул, отступив на шаг, но тут же воскликнул:

– Вы живы? Слава Единому! Анук, смотри!

Он повернулся было к язычнику, но вдруг понял, что что-то не так. Спросил у женщины, холодея:

– Эдит, а как вы нас нашли?

Волосы храмовницы слиплись и почернели от крови, от левого уха за ворот тянулась глубокая влажная рана с рваными краями. Руки женщины свободно висели вдоль тела, одежду покрывали грязные пятна. И маска, тонкая натянутая на лицо ткань, она постоянно шевелилась, неприятно и омерзительно, словно под ней роились насекомые.

– Эдит, – с тревогой сказал мальчик, отступая назад и осторожно положив руку на рукоять кинжала.

Женщина взмыла вверх, болтаясь тряпичной марионеткой. Максимилиан закричал, падая на спину и широкими глазами наблюдая, как развивающийся плащ храмовницы проносится над головой и что-то огромное, что-то поистине гигантское двигается мимо лагеря. Такое огромное, что кривой круг Солнца, в котором копошилась Луна, сдвинулся с места, будто оба небесных тела были нарисованы на шкуре огромного чудовища. Земля качнулась и со всех сторон завопили, заорали, заревели. Лагерь оказался в эпицентре безумной какофонии, оглушающей и сводящей с ума. Зажимающие уши люди извивались на земле, силясь зарыться поглубже, словно попавшие на солнце черви. Сквозь слезы и кровавое марево Максимилиан увидел, как капитан упал на колени перед своим мешком и остервенело что-то в нем искал, скалясь крупными зубами. Увидел, как упал и забился в падучей Дормунт, как навалился на него Ягор, прижимая к земле.

Капитан выхватил из рюкзака небольшой нож с влажно-красным, будто выточенным из куска плоти широким лезвием, и полоснул себе по запястью. Но крови не было, клинок словно слизал ее, багряно запылав. Равс размахнулся, и как ядовитую змею, швырнул оружие за пределы круга.

Что случилось там, в темноте, Максимилиан не видел, но воздух вдруг качнулся, толкнул в грудь, сделался сухим и горячим, если бы рядом открыли ставни гигантской печи. Так продолжалось недолго, и когда жар спал, то вместе с ним смолкла и оглушающая канонада, осталось лишь легкое потрескивание в воздухе.

Оказавшиеся в тишине люди застыли на местах, словно застигнутые врасплох. Но быстро пришли в себя, демонстрируя выдержку и опыт воинов, не раз пересекающих Пустоши. Гостальеры, к которым присоединился пришедший в себя Дормунт, бросились к периметру лагеря, проверяя болтающиеся на палках амулеты. Годвен, покачиваясь, обновлял соль в бороздах. Анук помогал капитану перевязывать рану на руке, пока Равс подгонял подчиненных:

– Живее! Не жалейте соли и серебра! Это еще не конец!

– Это же был «плотоядный кинжал»? – сдавленно спросил Годвен. – Я прав?

– А как по-иному этот сучий театр заткнуть? – отозвался Ягор, оглядываясь через плечо. – Против демонов нужен равный по силе противовес.

– Да я не в претензии, – невесело усмехнулся проводник. – Просто у нас и за меньшее на кол сажали, а тут настоящий атам[9] с живым демоном внутри. Вот и думаю, кто же вы такие, что таскаете с собой подобные бирюльки?

На сей раз ему ответил капитан, его голос звучал сухо и раздраженно:

– Мы те, кем и представились при встрече – люди с жетоном Тригмагистрата. Большее тебя интересовать не должно.

Должно быть, Годвен усмехнулся, потому что голос из-под маски звучал с соответствующей язвительностью:

– Как скажете, командир.

В дальней части лагеря что-то вспыхнуло, будто огромный мотылек влетел в пламя свечи. Потусторонний шепот, похожий на шелест морской пены вполз в лагерь, воздух сделался холоднее.

Гостальеры были начеку. С мечами наголо они рассредоточились вдоль круга, разбрасывая свою пудру и выкрикивая цитаты из Книги Света. Еле слышно запричитал Анук, опустившись на колени и разложив вокруг себя обмотанные нитками палочки. Капитан копался в кисете, пересчитывая остававшиеся самоцветы.

Максимилиан тряс головой, пытаясь избавиться от звона в ушах. Все вокруг плыло, на зубах что-то хрустело, то ли песок, то ли эмаль, а влажная от холодного пота тряпичная маска неприятно липла к лицу и норовила съехать на сторону. Перед глазами все еще стояла фигура Эдит, безвольно болтающая руками и ногами, в разуме ворочались кошмарные образы, рожденные голосами невидимых чудовищ. Максимилиан опустил глаза и посмотрел на свои дрожащие руки, на испачканные ладони и тонкие пальцы с засохшими ссадинами. Краем глаза заметил какое-то движение.

Камни вокруг кострища медленно поднимались в воздух, будто пузыри со дна озера. Следом остальные вещи, лежащие на земле – сброшенные перчатки, сумки, куртки и вырванная с корнями пожухлая трава. Максимилиан закричал, привлекая внимание, но Анук опередил его:

– Тэруки[10]! – закричал он, ловко вскакивая на ноги. – Эй! Опасно!

Гостальеры обернулись, было видно, как затравлено блеснули их глаза. Воздух вокруг круга полыхнул ярко-желтым, на миг охватывая людей огненном кольцом. От вспышки Максимилиан на миг ослеп, а потом за них взялись всерьёз.

Левитирующие предметы разом выстрелили в разные стороны, будто выпущенные из пращи. Максимилиана сбило с ног его же сапогами, в кирасу капитана с глухим стуком врезались два булыжника. Что-то вздернуло Анука в воздух, и он выгнулся дугой шипя и плюясь незнакомыми проклятиями. Палочки, что он так заботливо раскладывал, плясали рядом замысловатый танец ошпаренной крысы.

С другого конца лагеря раздался вопль Годвена, размахивающего из стороны в сторону кривым ножом. С его головы клочьями летели вырванные кем-то невидимым волосы.

– Свет Единый, будь с нами! – поднялся в полный рост капитан, выбрасывая вперед руку с зажатым в нем амулетом – крупным, почти прозрачным камнем в обрамлении серебряных нитей.

Прямо на глаза камень начал темнеть, дергаясь на кожаном ремешке словно пойманная рыба.

Круг вновь вспыхнул оранжевым пламенем, взметнувшемся, казалось, к самым небесам. От жара затрещали волосы и одежда, на миг все стало ярким и четким, словно отрывок из цветного сна.

Кружили по лагерю гостальеры, разбрасывая «пудру» и выхватывая крюками проявившихся существ, похожих на ожившие ворохи мертвенно-белых лент. Призраки извивались и пытались скрыться, но охотники деловито растаскивали их, разрубя на куски.

Освободившийся от невидимой хватки Анук ползал на коленях и с остервенением ломал свои палочки, плюясь сквозь зубы. За ним возвышался капитан в своем тусклом панцире, амулет в его руке сделался похожим на уголь, а другой рукой командир прижимал к себе полупустой ляпис, словно боясь потерять содержимое.

Пламя опало, но не исчезло, а будто отступило и затаилось, прыгая языками у самой земли. За его границей кружилось что-то страшное и бесформенное, будто ожидая лишь возможности прорваться внутрь.

– Эй, пацан! – Максимилиан вздрогнул, не сразу поняв, что обращаются к нем.

Ему махал Клобунт, привлекая внимание.

– Пацан! – вновь крикнул гостальер, тяжело дыша. – Тащи смеси! Быстрее!

Он ткнул мечом в сторону сваленных в центре лагеря походных сумок, к которым были приторочены мешочки с солью. Он хотел, чтобы мальчишка помог укрепить стремительно тающую защиту лагеря!

А Максимилиан не мог тронуться с места. У него предательски дрожали колени, а все тело парализовал ужас от происходящего вокруг. Он честно пытался совладать с собой, пытался унять зубовный стук и тряску в руках, но не преуспел.

– Ну же! – прошипел Максимилиан сквозь зубы, всем сердцем ненавидя себя в эту секунду. – Ради семьи!

И тут до него добрались. Мимо лица что-то пронеслось, отчего колыхнулась маска, и невидимые кольца обвились поперек груди, сжимая и скручивая. Максимилиан забился в призрачных путах, ощущая себя кроликом в объятиях змеи, а потом и вовсе заорал во все горло, когда темная сущность заползла ему под кожу, принялась раздвигать ребра. Вшитый под лопатку духокамень вмиг сделался горячим, словно пытался прожечь путь наружу.

Размахивающая четками фигура прыгнула к Максимилиану сбоку, изрыгая гортанные фразы на языке жителей южного побережья. В его ладони белым пятном мелькнул маленький птичий черепок, после чего Анук сжал кулак и бросил в мальчишку обломки костей, среди которых закружились сухие цветы и листья.

Сжимающие грудь кольца растаяли, выдрались из-под ребер и убрались прочь. Максимилиан охнул, припадая на колено.

– Не стой, ича, – наг хлопнул его по спине. – Они чувствуют слабость.

– Я понял, – закивал мальчишка. – Я все понял.

Позабыв про боль и страх он побежал к сумкам, деревянными пальцами развязал узлы и снял два мешочка. Пытаясь не попасть под мелькающие мечи гостальеров понес их к границе лагеря, где Годвен уже просыпал солью горящие линии.

– Вот, принес! – выдохнул Максимилиан. – Давай помогу…

И замолк, наткнувшись на безумный взгляд проводника.

– Ты! – похожие на корявые ветки пальцы вцепились мальчику в плечо. – Это ты им нужен!

Пусть Годвен не казался физически сильным, но он швырнул Максимилиана так, будто тот был легче плетеной корзины. Мальчик не успел и глазом моргнуть, как вылетел за круг, проехав боком по земле.

Должно быть его спасла соль, что белым водопадом сыпалась у него из раскрытых мешочков. Либо же удача, что еще не до конца покинула отпрыска рода Авигнис. В любом случае его не сожрали сразу же, хотя камень под лопаткой вспыхивал словно уголь в печи, и Максимилиан смог подняться и метнуться обратно в защитный круг.

– Что ты наделал? – раздался полный ужаса крик, и было непонятно, кто именно кричал и кому предназначалась фраза.

Максимилиан отбежал ближе к центру лагеря, подальше от свихнувшегося проводника, и только тут обернулся, запоздало обратив внимание на внезапную тишину.

Защитного круга больше не было. Не светились символы, не горели оранжевым огнем круги. Там, откуда он прибежал, на земле виднелась широкая полоса, оставленная его падением. И полоса эта перечеркивала рисунок капитана, разрушала структуру.

Тьма на границе видимости вдруг зашевелилась, стала обретать плотность и формы, вылепляя из себя нечто огромное и уродливое. С той стороны донеслась нестерпимая вонь протухшего мяса, от которой Максимилиана стошнило, он еле успел поднять край маски. А когда вновь поднял глаза, в лагерь медленно входило высокое существо, будто прибывшее из лихорадочных кошмаров. Уродливая сущность уверенно переставляла свои тонкие и длинные ноги без ступней, похожие на обтянутые серой кожей ходули, которые с каждым шагом буквально впиваясь в землю. Под длинными полотнами свисающего мха, что Максимилиан сначала принял за плащ, проглядывало тело чудовища, слепленное из веток, костей и травы, внутри которых влажно копошилось нечто омерзительное, навевающее мысли о гниющей плоти и потрохах. Голову твари скрывала густая копна ниспадающих ивовых ветвей, сквозь которые угадывалось плоское, точно блюдце, и бледное, словно пепел Пустошей, лицо.

Чудовище вступало в лагерь, и от него исходила незримая мощь, заставляющая отступать не только людей, но и иных существ. Настороженные гостальеры нервно переглядывались, держась на расстоянии, а Годвен сжался на земле, обхватив себя руками и не спуская немигающего взгляда с монстра. Что-то шептал Анук, до Максимилиана доносились обрывки фраз, в которых чаще других звучало слово «уйвэл».

И лишь капитан не двигался с места, все также сжимая в руке напитавшийся духами амулет и внимательно наблюдая на приближающимся существом.

– Уходи, демон, – громко сказал он. – Тебе здесь нечем поживиться.

Ответ прозвучал, хотя не было слов и голоса. Так круги расходятся по воде от брошенного камня – от существа разлетелась волна воздуха, оставившая после себя легкий звон в голове и явное чувство беспредметного отрицания.

– Задержите его, – коротко бросил Равс, опускаясь на колено и пальцами свободной руки копаясь в кисете с камнями.

Даже Максимилиан знал, что воплощенного демона очень трудно сдержать обычными силами, это мог сделать разве что сильный храмовник, однако, Эдит была мертва, а других служителей Ордена поблизости не было. И сам удивился своему обреченному спокойствию – если капитан ничего не придумает, экспедиции конец.

Должно быть, гостальеры безоговорочно были преданы своему командиру, либо обладали беспримерным бесстрашием – не задавая лишних вопросов перед демоном встал Ягор, выставив меч.

– Тебе сказали «уходи», тварь, – голос гостальера под маской был глух и решителен. – Здесь дети Единого!

Воплощенная сущность будто услышала человека, сделала шаг и застыла на месте, скрипя и покачиваясь. Застыли и остальные, с изумлением наблюдая за развитием событий.

Демон медленно поднял свою руку, будто хотел коснуться человека, что так дерзко преградил ему путь. И вдруг Ягор повторил его движение, потянувшись к твари указательным пальцем.

– Стой! – крикнул Клобунт.

– Не смей! – дернулся вперед Дормунт.

Ягор коснулся сучковатого пальца чудовища.

Все произошло очень быстро. Гостальера словно всосало в палец демона, он провалился внутрь себя под звук ломающихся костей и в кровавом фонтане превратился в мятый комок лопнувшей кожи. Дормунт, что бросился на тварь с фланга, изогнулся дугой и из его рта бурыми змеями полезли кишки.

– Свет Единый, лишь тобой наполнены мы!

Капитан наконец вытащил из ляписа невзрачный желтый духокамень, зажал его вместе с черным амулетом в кулаке и выбросил руку в направлении демона. С треском разошелся воздух, и между Равсом и темной сущностью образовалась ослепительно белая дуга, извивающаяся и искрящая. Обомлевший Максимилиан видел, как свет проник внутрь существа, выжигая гниль и черноту, как раздулось его тело, как вспыхнул, скручиваясь кольцами, мох.

Но платил свою цену и капитан – его рука с зажатыми самоцветами плавилась будто свеча, уже исчез кулак и запястье превращалось в обугленную головешку. Равс не сдавался, лишь закричал, когда стало невозможно терпеть, но не отвернулся, не отступил.

Только вот демон все никак не умирал. Он пылал будто огромный факел, надулся огненным пузырем, но шаг за шагом сокращал дистанцию с командиром экспедиции. Оставалось гадать, что именно ведет его вперед, но чудовище намеревалась забрать свое во что бы то ни стало.

Упал на колени капитан, из-под его маски капала кровь. Темная сущность сделала очередной шаг и потянулась к нему, ближе и ближе.

Клобунт словно бык врезался в огненную фигуру, заставляя ту отшатнуться. Его одежда и волосы тут же вспыхнули, но гостальер лишь усилил напор, вспахивая седую землю сапогами. И демон поддался, заваливаясь назад и выставляя длинные ноги в попытке сохранить равновесие. Но не смог, падая на спину за пределы круга.

Раздался оглушительный хлопок и воплощенная тварь взорвалась, разбрасывая по сторонам горящие ошметки и обломки. Свет погас и в наступившей тишине стало слышно, как где-то в вышине завывает ветер.

Прошла долгая секунда, прежде чем хоть кто-то посмел пошевелиться – и это был Максимилиан. Он медленно повел головой, удостоверяясь, что угроза миновала, потом сделал маленький шажок, ощущая стопой сухие стебли. Легкий шорох заставил вновь застыть на месте.

– Мальчик? – донесся до него страшный булькающий шепот, и Максимилиан не сразу понял, что это голос капитана. – Мальчик, подойди…

Не смея выпрямиться в полный рост, пригнувшись, будто испуганная ящерка, младший Авигнис заторопился к командиру, стараясь не смотреть на то, что осталось от гостальеров и демона.

– Мальчик, – вновь обратился Равс, когда Максимилиан оказался рядом. – Ты цел?

Капитан не смотрел на него, сидел опустив голову и из-под маски густая кровь вытекала ему на кирасу.

– Да, господин, я цел.

– Это хорошо.

Капитан поднял обугленную руку, попытался снять маску, но лишь ткнул почерневшей костью в грязную личину. Проговорил, словно ворочая тяжелые камни:

– Помоги.

– Но, господин!

– Помоги! – в голосе командира добавилась сталь, но он тут же пояснил мягче. – Она мне больше ни к чему.

Медная пряжка поддалась не сразу, пальцы скользили по влажным ремешкам. Маска оказалась тяжелой, подбитой по оголовью маленькими серебряными клепками. Стащив личину, Максимилиан увидел лицо капитана, алое от крови и с ранами в прокусанных губах.

– Спасибо, – Равс наконец посмотрел на мальчика. – Кто еще остался в живых?

– Господин, ваша рука…

– Нет времени, – ответил Равс и поморщился. – Помоги встать.

Вместе они поднялись, и Максимилиан помогал как мог, подставляя свое худое плечо под могучую руку командира.

– Клобунт! – прохрипел капитан. – Анук!

– Нет больше никого, – в полумраке появилась сгорбленная фигура проводника. – Все подохли.

– Годвен? – капитан выпрямился, отпуская Максимилиана. – Подойди.

– Все подохли, все, – словно сомнамбула повторял проводник, выполняя просьбу Равса. – Проклятье над нами, черное проклятье…

Он оказался рядом с капитаном, и вдруг тот с неожиданной силой ударил Годвена головой в переносицы, сбивая с ног. Придавил ногой, не давай встать или уползти. В уцелевшей руке мелькнул тонкий дуэльный стилет.

– Это ты всех угробил! – зарычал Равс, нависая над Годвеном. – Это ты уничтожил круг!

– Не я! Не я! – заблеял проводник, пытаясь отвести от горла острие лезвия. – Это не я!

Капли крови капитана падали ему на маску, стилет все ближе приближался к кадыку.

– Без меня не выйдите! – пустил в ход последний аргумент Годвен. – Я дорогу знаю! А карты с секретом, сами вы их никогда не прочитаете!

Он ткнул скрюченным пальцем куда-то в сторону.

– А кругломордый ваш отъехал, вон валяется. Только я остался, я один!

Капитан отвел руку и коротко ударил кулаком проводника в лицо. Потом тяжело выдохнул и убрал ногу, освобождая мужчину.

Максимилиан посмотрел в сторону, куда указал Годвен. Анук действительно лежал навзничь, раскинув руки, из шеи и груди торчали длинные обломки костей, разлетевшиеся от взорвавшегося демона.

«Глупая смерть», – как-то отстранено подумал Максимилиан. – «Глупая и нечестная».

– Собирайтесь, – хрипло приказал капитан. – Берите все, что может понадобиться. Времени в обрез.

– Тут уже не до спешки, – откликнулся Годвен, не стесняясь шаря в мешках гостальеров. – Если выберемся, то большая удача будет. Мироходца нет, храмовница тоже где-то гниет. И припасов…

Он демонстративно показал тощую связку белых фосфорных свечей, найденных в сумке Ягора.

Тем временем темнота действительно рассеивалась – Луна медленно сползала с неподвижного Солнца Мертвых на западную часть неба, возвращая Пустошам бледно-молочную белизну. Максимилиан поймал себя на мысли, что ожидал прихода дня словно спасения – хотя причин на то не было, Пустоши в любое время суток таили в себе смертельную опасность. Но умирать в темноте казалось куда как страшнее.

– Меньше разговоров, – поторопил Равс. – С каждой минутой и тех шансов все меньше.

Проводник бросил косой взгляд на капитана, явно желая что-то спросить, но промолчал, лишь с каким-то ожесточением вытряхивая вещи убитых товарищей на землю.

Максимилиан тоже попытался собрать что-либо нужное, но совсем не понимал что именно может понадобиться. Подобрал отброшенную проводником походную сумку – крепкий парусиновый мешок с широкой лямкой и множеством ремешков на внешней стороне, и застыл над разбросанными по земле вещами.

Он понятия не имел что может понадобиться. Не знал как использовать хитроумные штучки гостальеров, все эти мешочки, свечи и иглы. Не представлял понадобиться ли свернутая бухта тонкой бечевки – впрочем, раз ее не взял Годвен, то, видимо, вряд ли.

Тем временем следопыт закончил с вещами и перешел к мертвецам. Скорее всего, самое ценное висело у охотников на поясах, но Максимилиан даже смотреть в сторону изуродованных тел не мог, не то что копаться в их карманах.

Он с надеждой поднял глаза на капитана, но тот был занят перевязкой обгорелой культи, да и вообще выглядел неважно.

Чтобы не стоять столбом, Максимилиан все же наклонился и поднял несколько предметов – набор увеличительных стекол на шнурке, странное зеркало на короткой ручке, отражающее все в искаженном виде, узкий деревянный футляр с длинными кованными иглами, похожими на серебряные. Не задумываясь положил все в сумку, надеясь, что кому-то это может сгодиться.

Словно извиняясь за то, что живой, подошел к Ануку.

Длинные окаменевшие ребра неведомого животного словно дротики пробили грудь и живот язычника, из горла под самой челюстью торчала длинная серая щепа. Должно быть, наг умер сразу, не мучаясь, при взгляде на его широкое безмятежно лицо хотелось в это верить.

Максимилиан горько вздохнул. Ему было жаль этого диковатого южанина. Как жаль и гостальеров, сражавшихся до конца и принявших свою смерть как герои из книг. Но еще хуже было от мысли, что дальнейший, не самый простой путь, предстоит пройти не с этими приятными и надежными людьми, а с Годвеном, который его, Максимилиана, терпеть не может. Одна лишь надежда, что капитан не даст в обиду.

– Мальчик! – Равс словно услышал эти слова, призывно махнул рукой. – Подойди.

Максимилиан дернулся было к командиру, но потом сам от себя не ожидая наклонился и снял с пояса язычника кожаную флягу, из которой тот пил всю дорогу.

С жидкостью, что помогала ему видеть иные миры.

Запихнув почти пустую флягу в сумку, Максимилиан подбежал к Равсу.

Капитан повернул к нему лицо с разводами запекшейся крови, дыхание его было горячим и неровным.

– Мальчик, – сказал командир вполголоса, тон был очень серьезным. – У меня есть для тебя работа.

Максимилиан изумленно раскрыл глаза, а Равс уже что-то пихнул ему за пазуху, прихлопнув сверху ладонью. Это оказался кисет с самоцветами, полупустой, но все еще увесистый.

– Слушай внимательно, – хрипло приказал капитан, лихорадочно поблескивая глазами. – Ты должен отнести это в Тригмагистрат.

– Но…

– Не перебивай! Отсюда путь один – по Карнизам на окраины Ноиранта. Как попадешь в город, найди Башню Тригмагистрата, она должна быть недалеко от главной площади. Там спросишь человека по имени Андреас Исидор, скажешь, от меня. Ему отдашь кисет. Запомнил?

Максимилиан машинально кивнул, буравя капитана немигающим взглядом и надеясь, что тот шутит.

– Повтори, – потребовал Равс.

– Ноиранта, Башня Тригмагистрата, Андреас Исидор, – сглотнув комок в горле ответил мальчик. – Но почему я? Я ведь не справлюсь!

– Это не просьба, – покачал головой командир экспедиции. – У тебя, как и у меня, нет выхода. Годвену я не доверяю, а ты парень смышленый, удачливый. И чтобы ты там ни думал, ты гораздо сильнее, чем тебе кажется.

Капитан поперхнулся, сплюнул в сторону сгусток крови. Из-под бровей посмотрел в сторону проводника, который суетливо пересыпал в свой кошелек снятые с тел монеты, продолжил:

– Считай, это твоя плата за спасение, твой долг передо мной и моими людьми. Ну а расскажешь все Андреасу, он в свою очередь отблагодарит тебя, поможет вернуться домой. Как тебя зовут?

– Максимилиан Авигнис, сын Кастора и Орианы, – пробормотал мальчик, все еще пребывая в легком ступоре от неожиданного обязательства.

– Я видел твое лицо, Максимилиан, – торжественно произнес Равс. – Я знаю твое имя. И если нарушишь наше соглашение, то я найду тебя даже в бесплотном обличье, клянусь Светом Единым.

– Я все сделаю, – торопливо затараторил Максимилиан. – Клянусь Светом Единым.

– И камень из спины поскорее вырежи, – уже спокойнее посоветовал Равс. – А то прорастет.

– Проклятье! – внезапно завопил Годвен. – Они оживают!

Максимилиан и Равс повернулись на вопль.

Тела мертвых гостальеров тряслись и корчились, словно от сильных судорог. Темп нарастал и вскоре они прыгали по земле, будто рыбешки на раскаленной сковородке. От этого противоестественного «танца» у Максимилиана застыла кровь в жилах и к горлу подкатила тошнота.

– Уходите! – неожиданно сильным голосом скомандовал капитан, поднимаясь. – Время вышло!

Он наклонился, поднимая с земли меч одного из гостальеров, намотал на гарду бусы из красных и янтарных шариков.

Тем временем тела уже не просто дергались, они двигались друг к другу, будто влекомые единым зовом. К ним, извиваясь, уже полз мертвый Анук, вспахивая землю торчащими костями. Из-за круга появилось то, что осталось от Клобунта.

– Бегите, говорю! – обернулся командир экспедиции, его глаза блестели. – Демон возвращается!

Первым рванул проводник с болтающейся на боку пузатой сумкой. За ним поспешил Максимилиан, пытаясь не упустить из вида спину Годвена. Прежде он успел увидеть, как капитан пытается рубить сплетающихся мертвецов мечом, как растаскивает их крюком. А когда, на опушке голого леса, мальчик оглянулся в последний раз, то перед застывшим с мечом над головой командиром поднималась фигура отвратительного чудовища, вылепленная из тел и обрывков одежды.

В лесу Годвен перешел с бега на быстрый шаг, проламываясь сквозь кусты словно механическая кукла. Максимилиан старательно следовал за мужчиной, не задавая вопросов и вообще стараясь как можно меньше привлекать его внимание. Первое время прислушивался, пытаясь уловить звуки идущего вдалеке боя, но вскоре бросил эту затея, сфокусировавшись на переходе.

Проводник двигался так, словно шел один, не делая скидок на рост и силы мальчика. Там, где он легко перешагивал заросшие овраги, Максимилиану приходилось прыгать и цепляться за корни и траву, вытаскивая себя наверх. Там, где густой кустарник поднимался Годвену по грудь, Максимилиану приходилось беречь глаза от острых колючек. К тому же, на мужчине были сапоги, а Максимилиан так и не успел найти оставленную в ночи обувь, потому просто перемотал ноги тряпками, что теперь цеплялись за ветки, норовя распуститься.

А еще Максимилиан решил, что Годвен помутился рассудком – тот постоянно что-то бормотал, хихикал и говорил с собой разными голосами.

Лес закончился разом, словно кто-то очертил линию, за которую деревьям хода не было. Жесткая трава сменилась холодными угловатыми камнями, в небо поднималась скалистая гряда, похожая на сбитые в ряд башни. Никакой дороги дальше видно не было.

Годвен остановился, зашелестел сложенными в стопку картами, поворачивая их так и эдак. Повернулся и застыл, глядя на Максимилиана, будто не ожидая его застать в своей компании. Мальчик напрягся, не спуская глаз с проводника.

Мужчина протянул руку и попытался схватить Максимилиана, но получилось это очень медленно и как-то даже растерянно. Мальчик без труда отскочил назад, на всякий случай приготовившись бежать.

– Я надеялся, ты сдох, мелкий ублюдок, – проговорил Годвин серым бесцветным голосом. – Или ты сдох?

Он вновь протянул растопыренную пятерню к Максимилиану, и тому пришлось сделать очередной шаг назад, отвечая:

– Я живой. Надо идти дальше!

– Живой, – пробормотал Годвен, будто удостоверяясь. – Мелкая погибель, дрянная пиявка.

Он задрал подбородок и с хрустом почесал темную щетину, торчащую из-под маски. Потом потряс головой, забормотал неразборчиво, опустил плечи и вновь посмотрел на Максимилиана.

– Сколько пришло, столько и ушло, – громко прошептал он. – Закон Пустошей. Ты был лишним, ублюдок, дрянная пиявка. А капитан этот… Сентиментальный мудак. Своего не спас, так тебя…

Годвен замолк на полуслове, встрепенулся. Вытянул шею и прислушался, поводя головой.

– Надо идти, – с нажимом напомнил ему Максимилиан.

Возложенная капитаном обязанность придавала ему смелости, да и задерживаться в Пустошах он боялся – на нем не было защитного амулета, а вшитый под кожу камень теперь казался затаившимся оводом.

Что командир имел в виду, говоря, что он может «прорасти»?

– Идти, да, – согласно закивал мужчина, вновь утыкаясь в карты. – Солнце Мертвых набирает силу.

На сей раз Максимилиан смог подробно рассмотреть что именно делает Годвен. Карты проводника, начерченные на круглых отрезках овчины, на первый взгляд казались одинаковыми, они болтались на единой бечеве, словно дешевые гирлянды. Но присмотревшись, мальчик понял, что, несмотря на одинаковый ландшафт, каждая карта несла на себе десяток уникальных символов и обозначений, прорезей и отверстий. Когда Годвен выбрал одну из них, то принялся водить по ней пальцем, накладывал на другие и что-то вполголоса подсчитывая. Максмилиан смог разглядеть под его обломанным ногтем извилистую черту, отдаленно похожую на профиль скал. А ниже – пунктирную линию, ведущую сквозь острые зубцы.

– Хорошо, что светло, – пробубнил Годвен, сворачивая карты и убирая за пояс. – Плохо, что «колодцы» открылись. Теперь тени не тени…

Он будто птица повернул голову к мальчику и повторил, давясь от нервного смеха:

– Слышишь, пиявка? Тени больше не тени!

В лесу, из которого они пришли, что-то хрустнуло, ветер донес похожий на потусторонние голоса шелест.

– Надо идти, господин Годвен, – как Максимилиан не старался, в его голосе прозвучали нотки страха. – Пожалуйста.

– «Господин», – хрюкнул, передразнивая проводник, тараща влажные и покрасневшие глаза из прорезей личины. – Да, я теперь твой господин. Без меня ты сдохнешь тут.

– Без меня тебе не заплатят! – внезапно выпалил Максимилиан, поражаясь собственному наглому вранью. – Мне капитан так сказал!

Годвен замолчал, перебирая пальцами свисающий шнурок капюшона, потом спросил:

– Он что-то тебе дал? Что-то, что нужно донести?

– Это не важно! – мальчик попытался подражать интонациям Равса. – Без меня вся твоя работа не будет стоить и медяка.

Проводник хмыкнул. Обернулся на лес, в котором явственно шевелилось нечто зловещее. Сказал:

– Ну, раз так, то идем, пиявка.

Он осенил себя кругом Единого, зачем-то покачался из стороны в сторону и пошагал по камням в сторону скальной гряды. Максимилиан поправил сумку и пошел следом, держась на небольшом расстоянии.

Небо над головой приобрело тусклый цвет прокисшего молока, отчего Солнце вовсе сделалось невидимым. Глазам отчаянно не хватало красок, они уставали от чередования тонов белого с глубоким черным. И сам собой возник вопрос, отчего мир, что захватили Пустоши, превратился в зарисовку безумного гравера, тогда как воплощенные сущности и темные проявления имеют цвет? Не в том ли дело что они, как и люди, тоже здесь гости?

Они дошли до глубокого каньона, на дне которого виднелись решетчатые конструкции шахтерской станции и черная дыра выработки, возле которой застыли груженные камнями телеги. От вида безлюдного лагеря, где некогда трудилось множество людей, становилось не по себе, но особую тревогу вызывал именно вход под землю, кажущийся пустым зрачком затаившегося чудовища.

Максимилиан споткнулся и чуть не упал, замахав руками. Застучали и зашуршали камни под ногами.

– Тише, – зашипел проводник, прожигая мальчика испепеляющим взглядом. – Тише, или я изрежу тебя на куски!

В его руке блеснул длинный солдатский нож, выхваченный с пугающей стремительностью.

– Извините, – пробормотал Максимилиан.

– Засунь свои извинения в задницу, мелкий ублюдок, – Годвен отвернулся, нож исчез в ножнах. – Моли Свет, чтобы нас не заметили.

Он ткнул пальцем куда-то вверх и в сторону. Там, незаметные на фоне изломов и складок отвесной скалистой стены, двигались какие-то существа, кажущиеся отсюда маленькими, но от этого не менее омерзительными. Будто порождения порочной любви летучих мышей и ядовитых насекомых с многосоставными лохматыми лапами и черными острыми клювами. Их было так много, что, казалось, шевелилась сама скала.

Максимилиан вжал голову в плечи и сосредоточился на том, куда ставит ноги.

Миновав каньон с шахтой, они начали подъем по неприметной тропе, узкой и кривой. В какой-то момент Максимилиан потерял счет времени, и лишь по усталости и голоду догадывался, что идут они достаточно долго. Еще сводили с ума звуки, порожденные не то эхом, не то чем-то иным, все эти щелчки и гул камней, хруст песка, бормотание Годвена, собственное дыхание. Эти звуки отражались от каменных стен, ныряли в глубокие провалы, распадались, смешивались и возвращались обратно еще более чуждыми, непонятными. Разум пасовал перед шепчущей разноголосицей, и постоянно мерещились то шаги за спиной, то обрывки слов, то шум далекой реки.

И вдруг Максимилиан отчетливо услышал, как кто-то зовет его по имени. Это не было совпадением звуков или обманом слуха, он услышал вполне конкретный человеческий голос.

– Макси!

Он остановился и с тревогой огляделся.

Сомнений быть не могло – голос принадлежал Роланду и доносился он откуда-то сзади!

– Макси! Эй!

На тропе, по которой они только что прошли, стояла темная фигура. Из-за расстояния было трудно разглядеть детали, но по осанке и характерной позе Максимилиан узнал брата.

Душа ушла в пятки, ноги сделались ватными.

Роланд мертв! Он сам видел его тело!

– Макси! Я искал тебя! – фигура помахала и неторопливо пошла по дорожке.

Максимилиан затравленно попятился, оглянулся на проводника в поисках поддержки. Но Годвен шагал дальше, удаляясь, он будто ничего не слышал.

Фигура Роланда приближалась, уже можно разглядеть его улыбающееся лицо, пряжки на обуви и ремне, красную лямку сумки, в которой брат обычно носил дневник и флягу с вином.

Сердце Максимилиана заныло, так горько и протяжно, с такой надеждой, что мальчик даже сделал шаг к брату, сам не замечая, что улыбается в ответ.

А что он видел там, в доме? Торчащие сапоги? Но ведь не видел самого Роланда, не видел его мертвым! А что если брат выжил и пустился на поиски? Ведь если он, Максимилиан, смог добраться сюда, то Роланд смог бы это проделать и подавно!

– Макси! – вновь помахал старший брат. – Я сейчас, подожди!

Но почему он один? И почему без маски?

– Это ты убил нас, мелкая пиявка! – прокричала прямо в ухо мать.

Максимилиан от неожиданности подскочил, ноги поехали по камням и он завалился на бок, покатился вниз. Перед глазами замелькали скалы, небо, собственные руки, тщетно пытающиеся уцепиться за предательские валуны. Завыв от отчаяния, мальчик не жалея пальцев вонзил их в разъезжающуюся гальку, зашипел от боли, распластался лягушкой, раскинув в стороны ноги.

Падение остановилось. Правая нога зависла над пустотой.

Мальчик с силой зажмурился, размазывая выступившие слезы о ткань своей пыльной маски. Ему было больно, но плакал он не от этого. Ему было горько, невыносимо горько от такого обмана, от такой подлости и низости. Он мог понять, когда это место пыталось его убить, но вот таким образом использовать облики умерших родных?

Он всем сердцем возненавидел Пустоши за это!

Годвен успел уйти довольно далеко прежде чем Максимилиан догнал его. Пальцы кровоточили, саднило разбитое лицо, а тело будто побывало в камнедробилке. Но мальчик не сказал проводнику ни слова, упрямо шагая дальше.

Спустя несколько десятков тяжелых мыслей они вышли к Карнизу – узкому уступу на теле нависающей скалы, ведущему через глубокую пропасть. Дальняя сторона скалы терялась в молочном тумане, водопадом стекающем вниз, где его разрывал на лоскуты свистящий ветер.

По телу Максимилиана пробежала дрожь, сердце учащенно забилось. Он думал, что не боится высоты, но эта прогулка по самому настоящему карнизу над бездной бросала вызов его возможностям.

Максимилиан закрыл глаза и попробовал нащупать в себе решимость. Ведь этот маршрут выбран не просто так, значит, здесь постоянно ходят экспедиции и караваны. И если даже этот урод Годвен не боится перебраться на ту сторону, так пристало ли пасовать сыну инквизитора, выполняющего важное задание?

Не бывать этому!

– Четыре тысячи шагов и дома, – пробормотал Годвен, заглядывая в пропасть. – Один шажок и могила.

Он захихикал, скинул с плеча сумку и выудил бордовую лепешку бурдюка. Приподнял личину и жадно припал губами к горловине, струйки воды проложили по его пыльной шее тонкие дорожки.

Максимилиан сухо сглотнул, ощущая во рту лишь вязкую слюну да песок.

Проводник искоса посмотрел на него, допил воду, выжимая кожаный мешок, и убрал бурдюк в сумку.

– Проклятие липкое, вонючее, – произнес он в пустоту. – Как чирий, надави так и лопнет.

Он развязал штаны и принялся мочиться на ближайший булыжник.

Брезгливо поморщившись, Максимилиан прошел чуть дальше. Сбросил сумку, которая хоть и была почти пустой, но за время перехода будто бы успела налиться свинцом. Похлопал себя по животу, где под рубашкой должен был находиться кисет капитана.

Мешочка не было.

Сердце екнуло, тело разом бросило в жар.

Неужели выпал, когда катился вниз? Или раньше? Как он мог не заметить!

Максимлиан завертелся на месте, хлопая себя по бокам. Не с первого раза, но нащупал таки сверток с самоцветами сзади, под поясом!

Облегченно вздохнул, плюхаясь на камни. Потом, опомнившись, воровато оглянулся на Годвена.

Проводник сидел спиной к нему, сгорбившись над поставленной между ног сумкой, и, судя по движениям плеч и чавканью что-то грыз.

Максимилиан мысленно пожелал ему подавиться, отвернулся и взвесил кисет. Воровато оглянулся не смотрит ли Годвен, развязал мешочек и высыпал на ладонь содержимое.

Самоцвеиы были небольшими, величиной с обычную речную гальку – три белых с розовыми прожилками, один очень красивого ярко синего цвета, два кроваво-красных, два прозрачных янтаря и один…

Максимилиан даже потрогал этот камень пальцем. Обычный камень, серый и шершавый, коих в округе валяется неисчислимое множество. Случайно попал в ляпис капитана? Или это заготовка, необработанный экземпляр?

Поборов желание выбросить уродца, мальчик взял синий лазурик и немного им полюбовался.

Он раньше никогда не видел таких одушевленных камней, лишь слышал, что подобные есть в боевом арсенале охотников на ведьм, экзорцистов и тех, кто ходит в Пустоши. Роланд говорил, что видел ляпис с боевыми камнедухами у отца, но Максимилиан свидетелем тому не был.

Соседские мальчишки болтали, что в этих камушках заключены самые настоящие темные сущности, как слабые, так и очень мощные, древние. И что если таким камушком броситься во врага, то появившийся призрак или демон разорвет того на куски.

Максимилиан когда-то верил в это. И даже с парой друзей пытались найти в вонючей холодной темноте под мостом призрака-паразита, чтобы тот попался в самоцвет защитного амулета, и чтобы тот амулет использовать против ребят с улицы угольщиков, которые несколько раз колотили друзей Максмилиана.

Это сейчас он знает, что это работает иначе, что сущности в самоцветах – это не совсем те же твари, что попадаются в амулеты. А если даже и те, то выпускать их вот так запросто не самая лучшая идея.

Он ссыпал камни обратно в кисет, затянул горловину и сунул мешочек за пазуху. Вовремя – за спиной завозился Годвен.

– Вставай, крысиный потрох, – донесся его скрипучий голос. – Пора прогуляться по Карнизу.

У края обрыва ветер дул особенно пронзительно, проносясь сквозь невидимые расщелины и словно ожидая возможности столкнуть в пропасть неосторожного путника. Здесь проводник протянул мальчику веревку, другой конец которой был обмотан вокруг его пояса.

– Привязывайся, – приказал Годвен сварливо. – А то ты слишком драгоценный.

Максимилиан медлил. Проводник был последним, с кем ему бы хотелось идти в одной связке.

– Живее, сопля, или решил тут подохнуть? – потряс веревкой мужчина.

Мальчик не доверял Годвену, но и оставаться совсем без страховки не хотел. Что если проводник за это время проникся его присутствием и больше не считал проклятием или угрозой?

– Спасибо, – попытался как можно приветливее ответить Максимилиан. – Далеко еще до Серпа?

Но проводник не принял правил игры, громко рыгнул, грязно выругался и повернулся к Карнизу, проверяя крепко ли держится набитая скарбом сумка.

Мальчик мысленно вздохнул, перевесил подаренный Клобунтом кинжал под руку и поплелся за Годвеном.

– Тени – не тени, – повторил странную фразу проводник. – Вам не забраться ко мне в нос, сладкие червячки…

Он встал лицом к скале и медленно пошел по выступу, который в ширину не достигал и двух локтей. За ним на край встал Максимилиан, злясь на себя за слабость в ногах. Пропасть внизу притягивала взгляд и это пугающее искушение было выше его сил. Мальчик с опаской скосил глаза и посмотрел вниз, туда, где прямо от его ног и далее начиналась разинутая черно-белая пасть с острыми каменными зубами, пеной рваного тумана и ледяным дыханием кружащих ветров. Эта черная кривая глотка манила, заставляла всматриваться в себя, наклоняясь ниже и ниже.

Он отпрянул назад, прижавшись спиной к холодному камню. Заморгал, отгоняя наваждение, вытер о штанины дрожащие ладони. Торопливо повернулся лицом к скале, прильнул к шершавой поверхности.

Когда-то брат учил его не бояться высоты, когда они обрывали яблоки у тети в саду. Роланд говорил, что нужно смотреть только перед собой или вверх, словно по лесенке поднимаешься, тогда и страшно не будет.

Веревка между ним и проводником прошелестела по камням, натягиваясь, и мальчику пришлось сделать маленький приставной шажок. Пальцы нащупали выступающие камни, в которые он тут же вцепился, и второй шаг сделался легче. А потом Максимилиан и вовсе поймал ритм, ориентируясь на шарканье ног Годвена.

Завывал ветер, проникая в штанины и рукава, будто призрак, что холодными объятиями силился утащить за собой. Шелестели камни под ногами, мерное дыхание служило метрономом. Не так уж и страшно, не так уж и сложно, только левая обмотка что-то ослабла, не развязалась бы.

Карниз начал плавно изгибаться, повторяя форму скалы. Повернув голову, Максимилиан разглядел дальнейший путь – они добрались до зоны тумана, не такого уж и плотного как показалось на первый взгляд. Он даже смог различить в прорехах противоположный край пропасти и темные стволы голых деревьев.

– Эй, куренок. В тенях не дыши, – впервые за весь переход обратился к нему Годвен. – И не смотри.

– В каких тенях? – не понял Максимилиан, чуть отклоняясь назад и заглядывая по ходу движения.

Впереди карниз пересекало несколько длинных теней, образованных скальными навесами и складками. На вид в них не было ничего особенного.

– А как идти, если не смотреть? – задал он очередной вопрос, уже понимая, что ответа не будет.

Первая полоса тени протянулась поперек карниза совсем скоро, как только они прошли поворот. Максимилиан внимательно следил за Годвеном и заметил, как тот прежде, чем идти дальше, сделал глубокий вдох. Скользнул в густую тьму, скрылся на миг и появился вновь. И ничего странного или опасного с ним не случилось. У мальчика даже мелькнула мысль, а не издевается ли мужчина над ним?

И все же, когда наступил его черед, не стал своевольничать, вдохнул полную грудь и закрыл глаза, полностью сосредоточившись на иных чувствах. И не ощутил ничего необычного – камень под пальцами был все также холоден, с тем же звуком куртка терлась о шершавую скальную стену, все также ветер проникал под одежду. Единственное, он не посчитал сколько шагов нужно идти не дыша, поэтому на всякий случай сделал чуть больше. Осторожно разомкнул веки, пытаясь сквозь ширму ресниц подсмотреть обстановку, с облегчением выдохнул, увидев перед собой белую поверхность скалы.

При вдохе ощутил слабый, угасающий запах, от которого участилось сердцебиение и глаза защипало от подступивщих слез.

Это был запах дома, родного и надежного. Запах нагретой летним солнцем подушки на веранде, запах любимого лакомства – меда и орехов, запах деревянных игрушек в коробке.

Запах материнских объятий, в которые хотелось окунуться с головой, жмурясь от удовольствия и любви.

– Червячки, зря, зря, зря, – донеслось бормотание Годвена. – Хер вам, не проймете…

Максимилиан с всхлипом вздохнул, затряс головой. Сжав зубы пошел дальше, стараясь не думать, не слушать трепещущую душу. Все же не выдержал, принюхался вновь.

Запах улетучился полностью, не оставив и следа. Это было только к лучшему.

Они преодолели еще две тени, каждая из которых оставила на одежде ароматы, заставляющие память встрепенуться и вытащить на свет приятные и почти забытые воспоминания. Каждый из этих запахов хотелось вдыхать полной грудью, погружаясь с головой, наслаждаясь и улыбаясь от удовольствия. И очень подмывало открыть глаза, посмотреть, что же там в тенях.

Когда Максимилиан пересекал третью тень, правая нога на полушаге внезапно застопорилась в воздухе, и мальчик споткнулся, заваливаясь на бок. От неожиданности выставил руку, согнулся и налетел головой на стену. Охнул, открывая глаза.

Ужасная вонь ударила в ноздри двумя раскаленными спицами, пробивая до самой макушки. То была концентрация всего самого отвратительного и тошнотворного, усиленного в сотни раз, залитого в глотку и нос, забитого липким и мягким, словно плоть утопленника.

А еще он успел увидеть нечто такое, отчего отпрянул в ужасе и отвращении.

Под пальцами, которыми он держался за небольшой выступ, скала выглядела черным прозрачным хрусталем, в глубине которого что-то копошилось, переползая и извиваясь. И стоило Максимилиану вдохнуть эту страшную вонь, открыть глаза, как живое полотно бросилось к нему из глубины скалы, торопливо дергая белыми кольчатыми тельцами и разевая треугольные пасти на черных головках.

Он упал на колени, пытаясь одновременно и не прижиматься к скале с живущими в ней червями, и не перевалиться через край карниза. Его стошнило и кислая масса залила изнутри маску и одежду. Максимализм судорожно вздернул край тряпки, хватая ртом воздух, но его снова скрутило, изливая на камни оостатки пищи и горькую желчь. Мальчишка всхлипнул, отплевываясь, завыл от страха и отвращения.

– Сученыш! – испачканный рвотой сапог Годвена болезненно ткнулся ему в лицо. – Ты ни на что не годен, жалкая пиявка!

– Я… Просто…, – пытался оправдаться между тяжелыми вдохами Максимилиан.

– Ты просто кусок никчемного дерьма! – сильная рука вцепились ему в ворот и рывком подняла на ноги. – Чуть не убил меня!

– Я…

Мальчик сквозь застилающие глаза слезы опустил взгляд и увидел что произошло – обмотка на правой ноге все же размоталась, и теперь по карнизу растянулся грязный конец тряпки, на который он и наступил.

– Никчемный ублюдок! – продолжил проводник, собственные слова заводили его больше и больше. – О чем вы говорили с капитаном? Что он тебе отдал?

Твердые, будто гвозди, пальцы Годвена принялись шарить по одежде Максимилиана, болезненно щипая и тыкая.

– Я знаю, он отдал тебе свои самоцветы! – голос проводника становился громче и злее. – Давай их сюда, сын шлюхи! Ну же, быстрее!

– Сам ты сын шлюхи! – вырвался у мальчика детский ответ на оскорбление.

На миг наступила угрожающая тишина и Максимилиан ощутил, как встают волосы у него на затылке, как забегали трусливые мурашки по спине.

– Что ты сказал? – сквозь зубы процедил проводник.

В прорезях маски его глаза казались озерами ярости.

Движение было быстрым и у Максимилиана не было шансов. Пальцы Годвена вцепились ему в горло, вмиг заставив лицо налиться кровью, а рот бессмысленно хватать воздух. Мальчик дернулся, попытался оторвать от себя обезумевшего проводника, но тот лишь сжал пальцы сильнее.

– Я имел твою мать во все дыры, мелкий засранец, – прошипел мужчина, наслаждаясь моментом.

Мир Максимилиана начал сереть, по ногам пробежали судороги. И тогда он сделал единственное, что могло его спасти.

Лезвие ножа на удивление легко вошло Годвену под ребра. Вытащить его обратно оказалось сложнее, кинжал будто затягивало обратно в рану, а пальцы не слушались, скользя по рукоятке.

Хватка проводника ослабла, он удивленно хрюкнул, отстраняясь. К Максимилиану вернулась способность дышать и он поспешно отступил, кашляя и шаркая размотавшимися тряпками.

– Ты… Убил меня тоже? – с какой-то наивной обидой спросил Годвен.

Он закачался, застонал. Попытался вытащить кинжал, но его ноги начали подламываться.

– Ты все же проклятие, ты убил всех, – голос проводника опустился до хрипа. – Но я заберу тебя с собой, гаденыш.

Годвен начал падать, ухватившись за страховочную веревку. Его тело мелькнуло над краем карниза и ухнуло вниз. Максимилиан вскрикнул, прижимаясь к скале.

Веревка дернулась, вылетела у него из-за пояса. Мелькнул и пропал за карнизом разлохмаченный хвост. Откуда-то снизу протяжное эхо донесло затихающий вопль, после чего вернулась тишина, прерываемая лишь завыванием ветра.

Максимилиан стоял и смотрел перед собой невидящим взглядом. Глухо бухало сердце, ноги и руки мелко дрожали. В голове образовалась странная пустота, шумящая и отупляющая.

Он только что убил человека. Просто взял и убил. И совсем ничего не чувствует, ни ужаса перед содеянным, ни облегчения от того, что избавился от опасного безумца. Так должно быть? Так правильно?

А ведь он и сам только что избежал смерти! Буквально в шаге был от гибели! Еще бы миг, и лететь ему вслед за проводником!

Хорошо, что всё же не стал привязывать себя к страховке!

Максимилиан стащил с головы мешок. Вытер грубой тканью холодный пот со лба. Огляделся, словно не понимая, где находится.

Под ногами по прежнему змеился неширокий каменный карниз, впереди безучастный туман медленно переваливался через край обрыва. Ветер, небо и скалы. И ни единой живой души, кроме одинокого одиннадцатилетнего мальчика, безоружного и не знающего, куда идти.

И здесь будто лопнула какая-то внутренняя пружина. Вдруг стало так плохо, так горько, так обидно, что Максимилиан сполз по стене на выступ, сжал руками колени, спрятав в них лицо, и громко, навзрыд заплакал.

* * *

Тропинка, и без того слабая, еле приметная, окончательно затерялась в сухой траве. Максимилиан остановился, растерянно окинув взглядом небольшую полянку, окруженную сгорбленными деревьями. Черные росчерки ветвей создавали мерцающий серебристый полумрак, из-за плывущих теней казалось, что лес наполнен потаенным движением.

Мальчик резко обернулся, стараясь поймать невидимого соглядатая. Вот уже как час он ощущал на себе чей-то пристальный взгляд, и сейчас чувство чужого присутствия усилилось.

Всюду, куда хватало взору, простирались стволы черных деревьев, прячущиеся друг за другом и чуть покачивающиеся под ветром. Это обманчивая пустота пугала, здесь легко могла прятаться какая-нибудь хищная тварь.

Максимилиан бросил еще один взгляд на полянку и побрел в обратном направлении, прихрамывая и морщась от боли.

Остаток Карниза он преодолел без приключений, миновав еще две полосы теней. За скалой начинался редкий лес, вдоль которого тянулась натоптанная тропа, и воодушевленный Максимилиан пошагал по ней. Тропа уводила прочь от скалистых зубцов, углублялась в лес, который становился все более плотным и темным. Мальчика это не беспокоило, из разговоров в лагере он сделал вывод, что после Карниза до Серпа рукой подать. Потому не делал никаких отметок там где прошел, не обращал внимания на другие дорожки, убегающие то влево, то вправо. И когда тропа, по которой он так уверенно шел, оборвалась у развалин старого каменного форта, это стало неприятным сюрпризом. Других дорог не было, пришлось возвращаться обратно, разыскивая ту самую тропинку, единственную, что приведет к спасению.

Можно было сказать, ему пока что везло – он был жив, на него не напали паразиты и не сожрали чудовища, без сомнения обитающие здесь. Только вот с каждым шагом разбитых и стертых ног силы будто вытекали наружу, очень хотелось есть и пить, а единственное оружие утеряно в пропасти.

Теперь вот еще и заблудился.

Сначала казалось, что он просто что-то пропустил, какую-нибудь отметку, скрытый знак, и что найди эту подсказку, все станет ясно и понятно. Только вот блуждания по невесть кем оставленным тропинкам, чаще всего теряющимся в траве в неприметной части леса, не принесли никакого результата, Пустошь словно играла с измученным мальчиком, заставляя плутать по мертвому и скрипучему лабиринту деревьев.

Еще это ощущение чужого взгляда в затылок, появившееся вдруг и выросшее от мимолетной мысли до полной уверенности. Максимилиан подозревал, что кто-то следует за ним от самого форта, кружа вокруг и разглядывая запутавшуюся жертву. Ему сразу представился паук не спешащий приближаться к бьющейся в паутине мухе, зная, что та уже никуда не денется. Это сравнение сводило с ума, но было настолько стойким, что в тенях начинали мерещится огромные лапы с жесткими волосками, ужасные жвалы и точки мелких глаз, пронзительных и выжидающих.

То, что он действительно попал в ловушку, Максимилиан понял попытавшись вернуться на основную дорожку, но вышел на ту же полянку, откуда и уходил. Попытался еще раз, но вновь безуспешно. Остановился, горестно сжав ладонями голову.

Не может так всё закончиться! Это же глупо, нечестно! Зачем тогда все эти трудности, для чего?

Он упал на колени и принялся взывать к Свету Единому, вспоминая всё, чему учили мать и церковные менторы. Он осенял себя священным кругом, просил, обещал, клялся. В какой-то момент показалось, что теперь точно все получится, что внезапный душевный подъем – это знак, сигнал!

На сей раз тропинка виляла особенно долго, и Максимилиан быстро сообразил, что она водит его кругами.

Если бы у него остались слезы, он бы расплакался. Он и так с трудом подавлял почти что непреодолимое желание упасть под ближайшее дерево, свернуться между корней и отдаться воле судьбы. Единственное, что его еще удерживало от этого шага – обещание капитану. Пусть он никчемный слабый мальчишка, «мелкая пиявка», но пока он может, он будет идти дальше.

И если Свет оказался бессилен, то придется искать иной помощи.

Фляга Анука приятно холодила ладонь, в ней чуть заметно плескалось, заставляя неосознанно сглатывать пересохшим языком.

Откупорив крышку грязными пальцами, мальчик понюхал темное горлышко.

Запах оказался густым, но не отталкивающим, и почему-то навевал мысли о вспаханной земле возле морского берега.

Анук говорил, что это «жидкая душа», что ее позволено пить лишь особенным людям, «познавшим смерть». Но что это означало? И что будет, если ее выпьет обычный человек?

Близость прохладной жидкости сводила с ума, туманила взор, и слабый голос разума потонул в монотонной требовательной мольбе: «Пить! Пить! Пить!».

Руки сами поднесли флягу ко рту, губы сложились трубочкой, глаза закрылись от предвкушения. Это уже было не остановить – Максимилиан запрокинул голову, жадно глотая кажущуюся безвкусной жидкость, чувствуя, как она спускается по иссохшему горлу, как заливается в желудок.

Когда фляга опустела, он с сожалением потряс ее, потом пальцем смахнул с горлышка капли, втер их в потрескавшиеся губы. Сел на землю, откинувшись. Прислушался к ощущениям.

Жажда если и отступила, то недалеко, будто не удовлетворившийся медяком попрошайка. Во рту остался горький, но приятный привкус, живот урчал, но никаких иных последствий не произошло. Зато вернулось ощущение слежки, явственное и угрожающее.

Максимилиан с трудом поднялся, переставляя тяжелые и опухшие ноги. С безразличной обреченностью огляделся.

Мир вдруг качнулся, расслоился, разошелся в стороны разноцветными тенями. Деревья превратились в столбы сизого пара, бьющего из-под земли в сияющую огнями небесную сферу. Земля под ногами сделалась прозрачной, словно лед на озере, под ней раскинулись нагромождения плоскостей, бесконечных паутин с застрявшими обломками чужих пространств. Максимилиан с изумлением разглядел песчаные дюны с бредущими существами в красных балахонах, дома без окон, торчащие над землей на длинных неустойчивых шестах, мерзкие озера живой маслянистой плоти, огромную навевающую необъяснимый ужас пирамиду с торчащими иглами десятка башен и миллионами узких окон. Видел он и леса, объятые пламенем, и реки, блестящие серебром мертвых рыбьих тел, и иные солнца и луны. Видел тени, много теней, скользящих с невероятной скоростью и будто застывших навеки. Видел черную бездну в самой глубине под собой, видел чье-то узкое нечеловеческое лицо высоко в небесах.

Он зажмурился, пытаясь придти в себя, осознать, успокоиться. Вскрикнул, когда понял, что видит сквозь тонкие розовые крылья век. Попытался закрыть глаза руками, но все равно продолжал смотреть в ладони. Лишь когда сбил на сторону мешок-маску, ткань отсекла переливающийся перламутром свет.

Перепуганный Максимилиан решил, что с него хватит, согнулся в поясе и засунул пальцы в рот, стараясь вызвать рвоту.

И увидел это.

Человекоподобная тварь пряталась за деревом на краю поляны, и если бы не новое зрение он бы никогда ее не заметил. Существо походило на худое пугало из палок и веток, тут и там виднелись обрывки истлевшей одежды, а на поясе болтался усохший кожаный ремень. Вместо лицо вперед вытягивался острый комариный хобот из пожелтевших костей и натянутой сизой кожи.

Это был один из одержимых, слишком долго пробывший в плену Лунных Пустошей.

Перед глазами пошли цветные пятна и на короткий миг Максимилиан ослеп. Он в панике затряс головой, попятился, представляя, что жуткая тварь уже бежит к нему. Когда – о чудо! – вернулась способность видеть, тварь действительно переместилась за дерево ближе, но все еще выжидала.

Мальчик отступил, шаг, другой. Ступни горели как на углях, трава казалась острее лезвий. Но он сжал кулаки, заставляя себя терпеть, сосредоточившись лишь на худой фигуре чудовища.

Может, если смотреть на нее, она не атакует?

За спиной хрустнула ветка. Максимилиан побежал.

Он проклинал себя за решение выпить языческую бурду, уже не мог сдерживаться от боли в ногах, его качало от слабости. Так и подмывало обернуться, но Максимилиан запрещал себе делать это, боясь упасть.

Сбоку мелькнули какие-то тени, и Максимилиан свернул в противоположную им сторону. Потом еще раз, путая следы.

«Жидкая душа» Анука продолжала сводить с ума, подсовывая призрачные фантомы и нереальные миражи. Но мальчик каким-то наитием отличал дурную иллюзию от реальности, выбирал дорогу так, что не разбил себе лицо, не выколол ветками глаза.

Слева что-то взвизгнуло, отрывисто, с болью. Раздался удар, словно ком мокрых тряпок швырнули о стену.

И тут свет в глазах Максимилиана погас. Ослепший мальчишка споткнулся о корень и полетел вперед, выставив руки. С отчаянием закричал, больше не думая об осторожности. Взмолился, растирая грязными ладонями лицо.

Зрение вернулось так же неожиданно, как и пропало. Счастливо заморгав и смахивая слезы, Максимилиан наконец увидел куда попал.

Перед ним безразлично покачивались тонкие ветви подлеска. Чуть в стороне, рукой подать, из леса выводила тонкая тропинка, спускалась по пологому берегу к покосившемуся мостку через каменистую канаву, в которой когда-то бежал быстрый ручей. А дальше, на другой стороне, темнел черными зигзагами бурелом, над которым возвышалась высокая башня с янтарным огоньком на вершине.

Маяк! Он вышел к маяку!

За спиной раздался леденящий кровь утробный вой. Нечто огромное продиралось через лес, нечто тяжелое, воняющее сырым мясом и разорванными потрохами.

Максимилиан со всей скоростью, на которую было способно его измученное тело, повернулся. Шумно втянул носом воздух, замирая с выпученными глазами.

В нескольких шагах от него возвышалось отвратительное чудовище, слепленное из рваных кусков тел, веток, травы и пропитанных кровью тряпок, в которых мальчик с ужасом узнал вещи гостальтеров. При движении тварь издавала омерзительные чавкающие звуки и скрежет трущихся костей.

Демон, погубивший экспедицию, начал клониться в сторону мальчика, вытягивая трехпалую уродливую руку.

– Нет, – прошептал Максимилиан. – Не надо! Пожалуйста!

Он отступил на шаг, но его догнал предупреждающая волна чужой воли, приказывающая, требовательная.

– Пожалуйста, – повторил мальчик, губы его затряслись в беззвучном рыдании.

У него больше не осталось сил убегать, его ноги дрожали и подгибались. Отчаяние мешалось с мольбами, горький плач переходил в хрип ярости.

Так близко! Спасение было так близко!

– Что ты от меня хочешь? – закричал Максимилиан, срывая голос. – Ты убил всех, зачем тебе я?

Тварь не ответила, будто наслаждаясь агонией беззащитной жертвы.

Зрение Максимилиана расплылось, все засияло причудливыми цветами. Стало видно, что от демона куда-то вдаль, за лес, тянутся золотистые нити, тонкие и блестящие, будто струны.

Мальчик сделал еще один шаг назад, чуть не упал, подвернув колено.

Демон стремительно приблизился, будто и не было в нем веса, словно не был он громоздким гомункулом. Хрустнули кости, на траву пролилось алое, и вот тварь уже в паре шагов от мальчика.

В Максимилиане что-то сломалось, словно распался последний барьер, отделяющий разум от безумия. Наверное, он бы обмочился, будь в его теле хоть капля лишней жидкости, но, вместо этого, он заорал, завизжал, как прижатая в углу мышь. Выхватил кисет капитана и начал швырять самоцветы в демона, выдыхая страшным голосом: «Сдохни! Сдохни!».

Исчадие Пустошей потянуло к нему руку, как не так давно к Ягорту, а Максимилиан вдруг ослеп, словно кто-то не хотел, чтобы он стал свидетелем своей страшной участи. Но это было лишь действие проклятой жидкости Анука, и мальчик засмеялся как одержимый, когда вновь увидел мясистую фигуру перед собой.

Та медленно поднимала с земли тот самый серый неприметный камень, держа будто самое ценное сокровище. Потом поднесло камень к груди и начало погружать его в себя, продавливаясь между человеческими останками.

Максимилиан повернулся и будто пьяный заковылял прочь, не оглядываясь. Все вокруг плыло и кружилось, но только огонь маяка оставался неизменным, указывая путь. Споткнувшись, мальчик скатился к канаве. Не смог подняться и, кажется, потерял сознание.

Когда очнулся, никакого демона на опушке леса уже не было.

Он не помнил как продолжил свой поход. Как пробрался через бурелом, оставляя одежду, кожу и волосы на шипах дикого шиповника. Уже ничего не соображая, вывалился на тракт, по которому в его сторону скакали всадники с имперскими вымпелами.

Потом ему в лицо ударили тяжелым кавалерийским сапогом, и наступила тьма.