Дверь поддалась и тяжело пошла в сторону, пропуская в густой сумрак. Максимилиан специально с шумом вытер ноги о порог, сбивая грязь, что налипла, пока он топтался во дворе, решался подняться по ступеням. Позвал, силясь разглядеть хозяина жилища:
– Господин Крюгер, вы дома?
Ответом было короткое эхо и поскрипывание старого дома.
– Господин Крюгер…
Под ногой громко хрустнул глиняный черепок, и Максимилиан вздрогнул. Разозлился на самого себя, толкнул дверь и решительно вошёл внутрь.
– Господин Крюгер! Я – Максимилиан, ученик вашего брата! Мы приходили к вам несколько дней назад!
Комната, в которой они разговаривали в прошлый раз, оказалась пуста. Тусклый свет еле пробивался сквозь грязный бычий пузырь, грубые линии рисунка ползли по стене, раздражая глаза.
– Господин Крюгер!
Максимилиан прислушался.
Может, гостальера нет дома? Одному Свету известно, куда может понести выжившего из ума старика.
Его внимание привлекли висящие тут и там фигурки – уродливые игрушки из тряпок и веток. Мальчику хватало ума не трогать их руками, но подошёл посмотреть поближе.
Дальнейшее произошло так быстро, что он ничего не успел сообразить. Мелькнуло лезвие меча, острый крюк уцепил Максимилиану за шею и заставил повалиться на колени. Тощая скособоченная фигура выдвинулась из темноты, подёргиваясь и бормоча бессвязное.
– Я ученик Августа, – отчаянно просипел Максимилиан, схватившись за щербатое холодное лезвие. – Я…
Несмотря на кажущуюся немощь, Нильс всё ещё отлично управлялся с оружием. Он сделал слабое движение, и крюк переместился под самую гортань, надавил, пригибая к грязному вонючему полу.
Максимилиан ощутил себя беспомощной рыбой, выхваченной острогой на берег. Все те фразы, что он репетировал для разговора с Нильсом, разом испарились из головы. Испугавшись, что старик сейчас прирежет его, торопливо выдавил из пересохшего горла слова, которые и привели его в этот дом:
– Хирса! Амулька-па!
Маска приглушила звук, но гостальер услышал его.
Меч-крюк дёрнулся, оставив ещё один порез на шее, убрался в сторону.
– Что ты сказал? – прошипел старик настороженно.
– Хирса, – повторил Максимилиан, отползая подальше. – «Черный голод» на языке саалов. Амулька-па – «Дом миллиона глоток».
Он поправил маску, поднялся на ноги, всё ещё готовый к новому нападению.
– Вы мне сказали эти слова в прошлый раз! – вновь воззвал к памяти старика. – Я с вашим братом приходил, с господином Августом Крюгером!
Силуэт гостальера качнулся, Нильс с грохотом положил меч на стол.
– А, свежее мясо, – наконец вспомнил он. – Ты настоящий?
– Более чем! – Максимилиан наконец дал волю эмоциям, прижимая платок к порезам на шее. – Вы чуть не убили меня!
– Плевать, – безразлично ответил старик. – Какого демона тебе надо?
– Научите меня спускаться в Долину!
Повисла пауза, после чего старик спросил с подозрением:
– Что ты несешь?
Только прозвучало это не слишком твердо, а так, словно гостальер боялся поверить в услышанное.
– Вы были в Долине, хоть и не обучались на фурадора, – принялся перечислять Максимилиан. – Вам знаком ритуальный язык саалов. Это…
Он показал на фигурки:
– Это иши, «клетки невидимых», их используют шаманы для ловли духов. Думаю, вам известны языческие ритуалы перехода, и я прошу, чтобы вы научили меня им!
Повисшая тишина вполне могла оказаться гробовой. То, что сейчас наговорил Максимилиан, вполне походило на серьёзное обвинение, за которое обоих могли отправить на костёр. И если сейчас гостальер решит разрубить его пополам, это не будет чем-то неожиданным.
Нильс положил руку на рукоять меча и потянул оружие на себя. По шелесту металла о дерево было слышно, какое оно тяжелое, смертоносное.
Максимилиан внутренне похолодел, ему стоило серьёзных усилий не броситься прочь из дома. Безумец пугал его, но страх упустить, возможно, последний и единственный шанс обойти проклятие оказался сильнее.
– Я говорю правду! – он попытался убедить гостальера. – Мне очень нужна ваша помощь!
Старик с шумом сдвинул стул, отвел руку с оружием.
Максимилиан отступил на шаг, не спуская глаз с Нильса.
Свет Великий, да его сейчас просто зарубят!
– Пошёл вон, ливер! – захрипел гостальер, поднимая меч.
– Помогите мне! – взмолился мальчик. – Пожалуйста!
А вдруг он ошибся и Нильс – просто сбрендивший старый убийца? И все те слова, что он говорил, всего лишь обрывки разваливающейся памяти?
Максимилиан зажмурился, втянув голову в плечи.
Какая глупая смерть!
Гостальер ударил его рукоятью меча в грудь, отчего мальчик повалился на пол, шипя от боли.
– Глупый гадёныш, – прокомментировал Нильс, вновь превращаясь в сгорбленного больного старика. – Снести бы твою бестолковую голову.
Он сгрёб с подоконника треснутый кувшин, жадно выпил содержимое.
– Тебя брат послал? – спросил наконец. – Ты скажи, тебя брат послал, да?
– Я сам пришёл, – упрямо ответил Максимилиан. – Мне нужна ваша помощь.
– Какая помощь? – горько рассмеялся Нильс. – Ты соображаешь, о чём говоришь?
Тогда мальчик торопливо, сбивчиво, но стараясь донести самую суть, рассказал о своей болезни, о попытках пройти Лабиринты. Об изучении «Афлаххаметона» он благоразумно умолчал, обмолвившись лишь, что в общих чертах знаком с работами Первопророка.
Старик слушал рассеянно, бродя по комнате и задумчиво почесываясь. Порой казалось, что он вовсе погрузился в собственные мысли, позабыв про Максимилиана.
– Меня не интересуют Тьма или прочая ересь, – попытался подвести итог мальчик. – Я просто хочу хорошо делать свою работу!
Старый гостальер засмеялся, закашлялся.
– Выкормыш Августа, – проговорил он. – Он слепой, и ты туда же.
Его рука коснулась кругов на стене.
– Там всем плевать, что тебя интересует, – пальцы старика царапнули рисунок лабиринта. – Ты просто еда на их столе. Знаешь, почему нет разницы между Светом и Тьмой? Потому что они все хотят тобой поживиться!
Старик ощерил редкие зубы, оскал получился одновременно злым и жалким.
– Абсолютно все…
Он тряхнул головой, словно отгоняя севшую муху. Приказал:
– Покажи спину.
– Зачем? – искренне удивился Максимилиан.
– Чтобы я удостоверился, что ты мне не врёшь!
Мальчик нехотя скинул плащ, повернулся к гостальеру вполоборота – он всё ещё опасался выпускать его из виду – задрал рубаху до шеи.
– Ха, – увиденное позабавило Нильса. – Недолго тебе осталось, ливер. Тоже приберут к себе мошки-мышки. Как и всех, как и всех…
Максимилиан вздрогнул, торопливо одёрнул одежду. Слова безумца ударили в самое сердце, но он решил не обращать на них внимания.
– Вы поможете мне? – настойчиво повторил мальчик.
Нильс устало замотал головой, качнулся в раздумьях. Потом захихикал под нос, протопал к двери, запустил длинные пальцы за притолоку, покопался там. Вытащил свёрнутые трубочкой листы, почерневшие от пыли и плесени. Швырнул на пол словно отрезанный ломоть собаке. Сказал:
– Забирай и уходи. Больше у меня ничего для тебя нет.
Максимилиан не заставил просить себя дважды. Он ощущал растущее напряжение, что подобно далёкой грозе накатывало из-за горизонта. В этом Нильс тоже был похож на брата, только этот Крюгер вместо оплеухи способен схватиться за меч.
– Спасибо, господин, – тихо поблагодарил мальчик, поднимая хрустнувшие под пальцами листы.
– О таком не благодарят, дурачина, – гостальер издевательски засмеялся, но тут же зашёлся в душащем кашле, что скрутил его будто хороший удар в живот.
Максимилиан поспешно ретировался, с облегчением вдохнув полной грудью промозглый уличный воздух. Мельком успел взглянуть на бумаги, заметив почти выцветшие рисунки и единственную фразу, точнее, имя: «Янне».
Максимилиан долго выбирал время и место, опасаясь случайного внимания со стороны учителя. Ему хотелось погрузиться с головой в собственные изыскания, но, как назло, постоянно что-то мешало, отвлекало. Когда же он вырвал часы от своего сна, уединился в ночном полумраке под светом тусклой лампы, то оказался несколько разочарован увиденным.
То было описание одного-единственного обряда, изложенное чьим-то убористым почерком. Так аккуратные кухарки записывают рецепт незнакомого блюда, шаг за шагом, без лишних слов и образов.
«Собрать фигурку из кожи, шкуры, костей птиц али зверя мелкого, али веток. Нутро наполнить травой от порога, обрезками её одёжи, соломой из перины, пухом из подушки. Линии чертить сверху вниз, от центра к сторонам. Фигурку смазать кровью собственной, не жалеть оную. Повторять нижеуказанные слова беспрерывно, на вдохе глубоком до жжения грудного. После нижеуказанные слова повторять задом наперёд на выдохе долгом…».
Понимал ли гостальер Нильс Крюгер, для которого составляли этот обряд, истинный смысл описываемых действий? Максимилиан понимал – и внутренне морщился от грубости и примитивности языческого метода. Там, где учение Ордена Фурадор призывало к осторожности и поступательности, творение неизвестного шамана сразу обращалось к самой мерзкой и опасной магии плоти и крови, а длинная череда слогов казалась уродливой пародией Читки. А ещё эта фигурка-иши, не то ловушка, не то приглашение. Зачем она нужна? И кто такая «Янне», чьё имя красуется во главе текста?
Простота ритуала соблазняла, и не составило бы труда повторить его. Но Максимилиан давно уже не был тем глупым и наивным мальчишкой, покинувшим когда-то Стоунгард. Прежде он попытается разобраться, что к чему. И начать нужно с главного экзорциста.
Учителя он нашёл в саду, где господин люминарх, ссутулившись будто мокрая ворона, восседал на лавке. Кажется, он дремал, однако повернул голову, заслышав шаги ученика.
– Чего тебе? – сварливо спросил Крюгер.
– Господин учитель, могу ли я спросить вас кое о чём?
– Спрашивай.
– Я хотел бы узнать о вашем брате. Он ведь гостальер, верно? Что с ним случилось?
Глаза Крюгера неодобрительно блеснули в прорезях маски.
– С чего подобный интерес?
– Ну, он ваш брат, – замялся Максимилиан. – Мне кажется, его история довольно трагичная.
Учитель посмотрел прямо мальчику в глаза, и тому показалось, что люминарх видит его насквозь. Лицо Максимилиана запылало под личиной, но он выдержал взгляд, подкрепив свои слова уважительным поклоном.
– Заняться тебе нечем, – буркнул Крюгер.
Мальчик был готов к тому, что его прогонят. Но учитель, посетовав, что его тревожат по всяким пустякам, всё же поведал историю младшего брата.
Нильс с самого детства был непутевым и непоседливым мальчишкой, постоянно влипавшим в дурные истории. Занимался то одним, то другим, никак не мог найти себе место. Воевал под знамёнами Императора, вернулся поломанный, еле на ноги поставили. Подрядился паромщиком работать, потом водовозом, лесорубом, углежогом. Нигде не прижился, все деньги пропивал. Ни семьи, ни детей, ни толку. С подачи Августа пристроили Нильса работником в монастырь Ордена Клематис, чтобы под надзором был. Там он внезапно воспылал чувствами к одной послушнице, да так, что внезапно взялся за ум, начал следить за собой, вступил в гостальеры. Много ходил в экспедиции Ордена, многое повидал. В одной из них сильно пострадал, да не только телом, но и разумом. С тех пор живёт как рак-отшельник, забившись в свой тёмный дом, в свой исковерканный мир.
– Если человек сам решил, что больше не жилец, ему никто не поможет, – глухо закончил Крюгер. – Хоть умаляй, хоть верёвками вяжи.
Старик замолк, а Максимилиан понял, что в рассказе не хватает деталей. В частности, как верный служитель Света, каждый день сражающийся с мерзкими чудовищами и тварями из иных миров, вдруг сам совершил языческий ритуал? А в том, что Нильс не просто хранил описание странного и опасного обряда, а именно что провёл его, сомневаться не приходилось. Но вот зачем? Для чего? Не походило, чтобы он сделал это по глупости или из праздного любопытства. Но какая причина ещё могла быть?
И вдруг Максимилиан понял. Ухватил эту тонкую ниточку, боясь оборвать, потянул. Спросил осторожно:
– Господин Крюгер, скажите, а как звали ту послушницу из Ордена Клематис?
Старый экзорцист заворчал, заворочался. Ответил раздражённо:
– Что тебе до неё?.. Янне её звали. Они вместе с Нильсом в походы ходили, в одном отряде. Где-то там и сгинула девка, какая-то чудища на лоскуты разодрала… Всё, отстань. Или враз сейчас дело найду, коль донимать будешь!
Максимилиан донимать не стал. Он получил, что хотел. Поклонился учителю и вышел, внутренне ликуя.
Ну конечно же! Ответ лежал на поверхности! Орден Фурадор то и дело посылал свои отряды разбираться с проявлениями Лунных Пустошей. В отличие от экзорцистов, гостальеры занимались физическим низведением существ, пришедших из Лунных Пустошей или явившихся с нижних планов бытия. То были всевозможные призраки, бесплотные твари, или, наоборот, воплотившиеся в омерзительных големах существа, а то и демоны, явившиеся в наш мир в своём чудовищном естестве. Такие отряды обычно возглавлял инквизитор из Ордена Радиус, а в качестве лекарей включали послушниц Ордена Клематис. И вот одна из таких послушниц, Янне, погибла. А Нильс, который должен был защищать её, который любил эту девушку, не смог смириться с утратой. Неизвестно, сколько он изводил себя, как глубоко упал в пучину отчаяния, прежде чем решился обратиться к инструменту врага. И даже после этого явно не получил, что хотел.
А что именно он хотел? Теперь, когда имя со свитка обрело смысл, стало понятно, для чего служила фигурка в ритуале – Нильс пытался воззвать к духу погибшей девушки. Может, хотел попросить прощения, может, пытался от чего-то спасти – теперь не столь важно. Главное, что рисунок чужого обряда наконец сложился в узнаваемую схему, стало понятно, для чего служат те или иные элементы. Как бы это ни было противно ревностным блюстителям веры, свойства материй и законы мира одинаковы для всех, разница лишь в огранке.
Что ж, задача выглядела сложной, но выполнимой. Нужно ещё раз всё перечитать, продумать, подготовить и попробовать на практике. И, главное, сделать всё так, чтобы ни учитель, ни кто иной ничего не понял, не заметил.
Впрочем, в том, что всё получится, Максимилиан не сомневался.
Он снова видел её, девушку в красном шарфе.
Утром у одного из стражников ворот случился приступ падучей, но капитан решил перестраховаться и послал за Максимилианом. Так мальчик стал свидетелем расправы с беженцами, что рискнули искать убежища в Ноиранте. Город давно был закрыт, медленно погибал под собственным весом, и лишние рты ему были ни к чему. Тем более – пришедшие со стороны Лунных Пустошей, а, значит, поражённые болезнями и паразитами.
Их было чуть больше десятка, несколько семей с детьми. Все бледные, словно черви, грязные, некоторые без масок. Судя по одежде и вышитым символам, язычники, не то наги, не то саалы, из числа переселенцев.
Их не стали прогонять, чтобы не плодить количество бродячих бандитов и одержимых. Их копьями отогнали к могильнику и там закололи.
Максимилиана давно уже не пугал вид крови, давно не вводила в смятение чужая боль. Безусловно, ему было жаль этих людей, но они, как и все остальные, просто оказались не в то время не в том месте. Они всё равно, по сути, были уже мертвецами, так что быстрая и острая сталь виделась здесь подарком милосердия.
Хотя всё равно в какой-то момент мальчик отвернулся, ему было неприятно видеть, как безучастно и безвольно беженцы приняли свою участь.
И как только он отвернулся, мимо проплыла фигура в чёрном плаще, за которой вился хвост невероятно красного шарфа. Странная девушка неторопливо прошла мимо стражников, спихивающих тела в яму, постояла на краю могильника, словно раздумывая. Вдруг повернула голову к Максимилиану, и тот вновь увидел сизую дымку вместо лица, но отчего-то знал, что смотрит незнакомка именно на него.
Девушка отвела взгляд и легко соскользнула вниз.
– Тебе помочь, светлик? – устало поинтересовался один из стражников.
Мальчик мотнул головой и пошёл прочь.
Впервые он увидел её примерно год назад, когда телега раздавила зазевавшегося старика. Девушка стояла позади праздных зевак, и если бы не её шарф, Максимилиан вряд ли вообще её заметил. В тот раз она куда-то быстро пропала, и в памяти остался лишь диковинный элемент её одежды.
Новая встреча произошла несколько месяцев спустя, когда во время неудавшегося обряда в мир иной отошёл один несчастный трубочист. Максимилиан с учителем как раз покидали скорбный дом, пытаясь не растянуться в уличной грязи, когда из вечернего тумана появилась и прошла мимо фигура в глухом плаще. Тогда мальчик впервые увидел её близко – невысокая, чуть выше него, с прямой осанкой и лёгкой походкой, не оставляющей следов. Непривычно короткие для местных женщин чёрные волосы, открывающие тонкую шею, и личина, будто сотканная из того же серого тумана.
Должно быть, именно тогда она заметила, что Максимилиан видит её. Когда они разминулись, мальчик обернулся и успел заметить тонкую фигуру, застывшую вполоборота посреди дороги и провожающую его взглядом.
Это показалось жутким. Молодой экзорцист даже спросил у учителя, заметил ли он странную девушку. Но Крюгер лишь буркнул, что у мальчишки голова не тем забита, раз мерещится всякое.
После этого Максимилиан ещё пару раз видел незнакомку, и каждый раз никто более на неё не реагировал. В поисках ответа он даже осторожно спрашивал учителя и церковного светочея, просмотрел несколько книг в библиотеке, но тщетно. Потому решил относиться к незнакомке как к очередному проявлению отравленного сознания, не более.
А ещё, шагая по пустынным улицам Ноиранта, вдруг вспомнились слова парня по имени Грэй, который советовал быстрее уезжать на юг. Интересно, этот мальчишка-гистрион что-то знал или просто предчувствовал? Потому что, и Максимилиан ощущал это отчётливо, всё действительно становилось хуже некуда. Город вымирал, и если раньше это было не так заметно, то с каждым днём некогда сытая плоть большого зверя всё больше оголяла гнилые полости и кости. Всюду царили запустение, болезни и страх. Накануне в одном из дворов зарезали лудильщика, приняв его за разносчика заразы. Чумные костры коптили так, что дым, порой, застилал улицы, а вонь от горелого мяса и тряпья накрепко въедалась в кожу. Те, кто мог бежать, делали это без оглядки, ценой нажитого имущества и старых родственников, оставленных умирать на порогах церквей – и это в лучшем случае.
Максимилиан обогнул группу бредущих друг за другом нищих, грязных и трясущихся, закутанных в бесформенное тряпьё, из которого торчали тощие руки с кружками для подаяний. За ними тянулся омерзительно-сладковатый запах гниения, напоминавший, что плоть слаба, а человеческая жизнь бренна.
В подобные минуты всегда приходила мысль о том, а сколько он выдержит в этой клоаке? Как скоро Пустоши приберут к себе учителя, друзей, самого Максимилиана? Как близко подобрались к ним чума, серая короста или безумец с ножом? Не пора ли бежать из этого пока что цепляющегося за жизнь, но уже обречённого города?
Ответов на эти вопросы у младшего Авигниса не было. Он не хотел прятаться в глубоких подвалах, как некоторые, не хотел топить своё горе на дне бутылки, как многие. И бежать не мог, покуда есть в нём нужда, покуда жив учитель. Да и куда он побежит, один? Верная смерть, как ни крути. Так лучше встретить её как настоящий мужчина, за работой, во всеоружии, чем стенать и заламывать руки, страшась посмотреть костлявой в лицо.
Поэтому путь Максимилиана лежал в часовенку у внешней стены, давно закрытую, а потому пригодную для тайных нужд молодого экзорциста. Всё же то, что он решился сотворить, хотелось бы проделать на церковной земле – хоть какая-то дополнительная защита.
Старая размокшая дверь поддалась не сразу, пришлось поддеть её плечом. На голову посыпалась каменная крошка, противно заскрипели ржавые петли. Мальчик шагнул в сизую сырость, привыкая к полумраку. Споткнулся о перевёрнутую лавку, осторожно прошёл вдоль стенки вглубь.
Помещение часовни было небольшим, всё представлявшее хоть какую-то ценность либо вывезено, либо разворовано. Белёсые стены будто плыли под вуалью паутин, пыльное окно под самым потолком почти не пропускало света.
Максимилиан закрыл за собой дверь, опустил засов. Огляделся, решая, где бы обустроить место для обряда.
В его сумке находился крайне странный набор для послушника Ордена Фурадор. Помимо худого кошелька с самоцветами, свечей, соли и связки серебряных иголок, в аккуратных свёртках лежали шарики из теста и золы, почти высохший пучок придорожной травы, короткая осиновая ветка и кривая кукла в форме человечка, неумело сплетённая из лозы и куриных костей. Максимилиан выложил всё это вокруг себя. Осмотрел, сам себе не веря.
– Свет Единый, направь дорогой истинной, – пробормотал он, понимая, насколько святотатственно звучит молитва. – Освети путь, не дай сгинуть во тьме…
Вытащил из-за пазухи тщательно оберегаемый пергамент Нильса Крюгера, развернул, сверяясь. Ещё раз осмотрел предметы, тронул пальцами, будто удостоверяясь, что они действительно здесь.
Поймал себя на том, что неосознанно затягивает время, будто это на что-то могло повлиять.
– Хватит! – Максимилиан сам себя зло одёрнул. – Соберись и сделай!
Решительно поправил маску и погрузился в приготовление ритуала.
За основу Максимилиан решил взять «Белую тунику», одну из самых простых схем, на которой молодые послушники обучались попадать в Долину. Расчистил место, принялся чертить защитную пентагему, разложил камни. Элементы из языческого обряда разместил внутри, следуя схеме из пергамента. Куклу положил по центру, приколов для верности серебряной иглой. Кровь пока не использовал, для начала хотел понять, будет ли вообще что-то работать.
Когда чужой речитатив зазвучал под светлыми сводами часовни, Максимилиан испытал чувство омерзения и стыда. Но отбросил сомнения, сосредоточившись на деле.
Слова, что слетали с его языка, были незнакомы, они не превращались в единый поток, тянущий за собой Слова Резонанса, они больше походили на монотонный бубнеж слабоумного, на мерное постукивание и хруст каменных чёток. Дым от тлеющей травы проникал под маску, залезал в ноздри и устремлялся глубже, под череп, обволакивая разум и глаза.
Так длилось довольно долго, и Максимилиан сам не заметил, как начал раскачиваться взад и вперёд, убаюканный звуком собственного голоса. Фигурка в центре пентагемы поплыла, затуманилась, пошевелилась…
Один из белых самоцветов вспыхнул, вырвав мальчика из транса. Наваждение как рукой сняло, вновь вернув Максимилиана в реальность. И можно было бы решить, что всё померещилось, но ведь защитный камень на что-то среагировал? На что-то, пытающееся проникнуть в круг.
Или пытающееся вырваться из него?
Мальчик проверил самоцвет – тот не треснул и не утратил заряд. Посмотрел на куклу, но трогать не стал.
В следующий раз он был внимательнее и успел заметить, как встрепенулась кукла. Совсем чуть-чуть, дёрнулась под иглой.
Это уже что-то, уже какой-то результат! Нужно продолжать, только следует кое-что изменить.
Недолго решал, что убрать – защитные самоцветы или иглу, выбрал последнее. Сунул под язык очередной горький шарик, вновь забубнил чужие слова на чужом языке.
Теперь всё вышло куда быстрее. Вот монотонный ритм увлёк тело, вот мир задрожал и расслоился.
Кукла дёрнулась, зашевелилась. Сквозь полусомкнутые веки и сизую пелену дыма Максимилиан разглядел движение между лозой и костями фигурки. Словно длинный червь копошился внутри.
Существо свернулось в спираль, бульканье слов превратилось в гортанное шипение.
Максимилиан вдруг оказался внутри сжатого, скрученного пространства, в котором не сразу опознал куклу. А вместе с ним здесь была ещё одна сущность, невидимая, но осязаемая. Они в какой-то момент соприкоснулись, и экзорцист четко уловил мешанину из чужих образов, имён, желаний. Он будто высветил их светом факела, смог разглядеть, вытащить наружу. Сущность внутри куклы затрепетала, подалась к нему, впилась, словно пиявка. Юноша ощутил голод, страшный, всепоглощающий, неутомимый. Дёрнулся, вырываясь из объятий чудовища. Тварь держала цепко, оплетала, пролезала внутрь.
Максимилиан уже имел опыт борьбы с подобными паразитами. Он легко вынырнул обратно в реальность, вытаскивая за собой тёмную сущность. Ослепительно вспыхнул самоцвет – и всё прекратилось.
Экзорцист поморщился от лёгкой головной боли, промокнул пот под маской. Усмехнулся.
Можно считать опыт удачным? У него получилось совместить практику Света и практику Тьмы, что вновь намекало на их схожую природу. Впрочем, сейчас не время для еретических мыслей, следует относиться к этому как к работе. Ведь даже инквизиторы читают языческие трактаты, чтобы лучше понимать своего врага. Так стоит ли останавливаться, если это делается во благо Света?
Подбодрив себя таким образом, на всякий случай бросив взгляд на проступающий на стене символ Света Единого, приготовился ко второму раунду. Заменил расколовшийся камень, окинул взглядом приготовления.
Глупые игры с потусторонним заканчиваются плохо. Шаманы веками оттачивали своё мастерство, а ему предстояло пройти этот путь, имея на руках старый пергамент и собственные знания, пробел в которых может стоить ему жизни.
Зато теперь стало ясно, что именно послужило причиной безумия младшего Крюгера. Тот пытался вызвать дух умершей девушки, но существо, что явилось вместо неё, захватило несчастного гостальера, утащило вглубь, в Долину, где принялось пожирать, будто перезрелый фрукт. Уж неизвестно, как Нильсу удалось вырваться, возможно, с помощью старшего брата, но с тех пор рассудок его навсегда помутился.
Максимилиан прекрасно помнил, каково это – быть одержимым. И цена его свободы сейчас разъедала спину, прорастая злыми корнями глубоко в плоть. Это проклятие пожирало его не хуже любой тёмной твари, не позволяя никому присоединиться к пиршеству. И пока недоеден последний кусок, нужно пользоваться таким преимуществом.
Мальчик дождался, пока уляжется боль, достал серебряную иглу и склонился над куклой. Пробормотал:
– Что же, давай попробуем ещё раз.
И коротким ударом вонзил острие себе в палец.
В этот раз всё было иначе. Сущность явилась практически сразу, схватив куклу с такой силой, что хрустнули кости. Мир дрогнул, стены часовни накренились, покрылись дырами, которые ширились, сливались, растекались, заполняли собой всё. Из-под них прорывалось что-то огромное, багровое, оно смотрело внутрь, пробовало на вкус. В какой-то момент сомкнулось вокруг Максимилиана, нависло со всех сторон, но не атаковало, ожидая чего-то.
Это не было полноценным общением, а скорее борьбой взглядов, характеров, желаний. Здесь тоже присутствовал голод, но и вопрос, немой, но ясный. Максимилиан, чьё сознание с трудом продиралось сквозь этот ментальный шум, выдал то единственное, ради чего пришёл сюда.
– Отведи меня в Долину.
Багровое существо недовольно шевельнулось, заворочалось.
И подчинилось.
Максимилиан не понял, как это произошло, но вдруг стал этой огромной тварью! Он развернул свои бесплотные кольца, скользнул вниз, спикировал туда, где бескрайнюю мглу разрезали сотни и сотни извилистых линий, плетущих сияющий узор. Миг – и перед глазами раскинулась удивительная Долина Дергалим, пугающая и прекрасная.
Максимилиан задохнулся от восторга, от ощущения полёта! Мир, проносящийся под ним, был другим, чем виделся прежде, он переливался, неуловимо менялся, жил своей жизнью. Узор уходил в глубину, вырисовывал многоэтажные лабиринты, наполнял их разным цветом, стирал и чертил вновь. И где-то там, внизу, бесконечной россыпью мерцали мириады ярких звёзд!
Он не знал, сколько пробыл в Долине, но так легко и свободно не ощущал себя никогда. Его проклятие будто забыло о нём, потеряло в чужом теле. Тем неожиданнее стало внезапное противление его проводника, вдруг ставшего неуправляемым, агрессивным. Сущность словно только заметила чужака, дёрнулась, свернулась, попыталась достать Максимилиана. Распалась, превратилась во что-то совсем отвратительное.
Максимилиан приказал себе вернуться – и сделал это.
Тварь уже вылизала куклу до белизны, буквально высосав каждую частицу крови. Кости истончились, потрескались, лоза превратилась в сухую растрёпанную паклю. Близка была черта, после которой существо напало бы на самого экзорциста.
Прежде чем это произошло, юноша воткнул в фигурку серебряную иглу и сверху добавил щепотку соли. Кожей ощутил, как из воздуха ушло колючее напряжение, как пропало звенящее давление на уши.
Остались лишь сырая прохладная тишина и дрожащее пламя свечи.
Сам себе не веря, Максимилиан откинул маску и посмотрел на до сих пор дрожащие пальцы. Рассмеялся, поначалу несмело, а потом заливисто, с восторгом. Встал с колен, прошелся по маленькой часовне.
Свет Единый, у него действительно получилось! Он смог! Он не только совместил церковную и языческую практики, но смог вызвать иное существо, совладать с ним, подчинить себе. Смог попасть в Долину, смог пробыть в ней достаточно долго и выйти сам, а не по воле проклятой болезни!
И ещё этот полёт, эта абсолютная свобода, манящие цвета узора! Он никогда не испытывал ничего подобного!
За окном уже темнело, и Максимилиан торопливо убрал следы ритуала. Только сейчас заметил, как устал, но то была приятная усталость, эхо достигнутой вершины. Следовало вернуться домой и всё ещё раз хорошенько обдумать.
Ведь, бесспорно, сейчас по улицам Ноиранта шагал совсем новый человек!