Дни превратились в плотный поток повторяющихся дел и событий. Каждое утро Максимилиан ходил в церковь и помогал светочеям. Его уже узнавали, начали уважительно называть «господином». Если получалось, то вечером молодой фурадор шёл домой, но если задерживался, то приходилось оставаться на ночь, чтобы не испытывать судьбу на погрузившихся во мрак и ужас улицах. Когда же добирался до резиденции Крюгера, то его ждали поручения учителя, домашние заботы и подготовка к грядущим обрядам.

За неделю у него на руках умерло ещё несколько человек, пару из которых, наверное, можно было спасти, будь мальчик чуть опытнее. Эти смерти Максимилиан переживал не так сильно, как гибель первой девочки, но всё же на время выпадал из колеи, кусая губы до крови под защитой безразличной маски.

Раза три он упускал паразитов, от усталости не успевая среагировать на их бегство. Слава Свету, измученные им твари не набрасывались на присутствующих, а торопливо ретировались, растворяясь в тенях.

Один раз слабосильная на вид старушка, которую не стали привязывать к полу, выбила зубы своему родственнику и отбросила Максимилиана так, что он потом долго слышал звон в ушах и морщился от рези под ребрами.

Пока отлучался до ветру, кто-то украл один из самоцветов, выгоревшие защитные четки и ритуальные свечи.

Ещё было много мнимых, полубезумных, помутившихся разумом. Обычно таких отсеивали светочеи, хорошо знающие свою паству, но порой некоторые проникали на обряд. И тогда Максимилиану приходилось раз за разом талдычить Читку, меняя Каноны и ломая голову, как спасти бьющегося в тяжелом припадке человека, в котором никак не получается обнаружить тёмную сущность.

А потом он шёл домой. И город представлялся ему одним из одержимых, таким же грязным, опустившимся, непредсказуемым и опасным. Здесь мухи роились над мертвецами, стража колола пиками холерного, вырвавшегося из-за черных лент, в окнах брошенных домов шевелилось что-то нечеловеческое, а любой встречный мог всадить нож в спину, позарившись на старые сапоги.

Дни Ноиранта были сочтены, и это было видно невооружённым глазом.

Отдушиной в этой мрачной атмосфере для Максимилиана стала Шарлотта, грёзы о которой постоянно витали в голове. Но катастрофически не хватало времени на встречи, не было возможности даже набегом навестить дом судьи. Единственное, что смог себе позволить Максимилиан, так это попросить Цаплю отнести по указанному адресу корзинку гостинцев, которые он тщательно собирал из подношений. Цапля просьбу выполнил, но сказал, что больше не пойдёт – Шарлотты он не увидел, но от дверей его шугнул какой-то молодой хлыщ в алой бархатной личине и с рукой в белой перчатке на рукояти узкого клинка. «Торчал там, как палка из навоза», – возмущённо сообщил друг. – «Нашего возраста, из благородных. Похож на тощего эквита».

Эта новость расстроила Максимилиана, в сердце закралась ревность.

Но какова была его радость, когда, вернувшись домой в один из дней, обнаружил на столе в гостиной пакет для «господина Рэкиса» с печатью Артариуса. Внутри бумажного свертка обнаружилась небольшая записка, пахнущий цветочной водой, со строчками, выведенными аккуратным девичьим почерком.

«Моему рыцарю чести Рэкису. Будьте смелым. Молюсь за вас. Шарлотта», – говорилось в записке, и это были самые чудесные слова, что слышал Максимилиан за последние дни.

Усталость словно рукой сняло. Окрылённый, мальчик готов был выпорхнуть в окно, бежать, не чуя ног, наплевав на любые приличия, заявиться в гости к судье. Готов был на всё – лишь бы увидеть Лотти, сказать, глядя в глаза, что очень рад её подарку, что безмерно счастлив быть её рыцарем!

Уже выбежав на крыльцо, он чуть не столкнулся с двумя угрюмыми доброделами, ведущими под руки сгорбленного Крюгера. Во время одного из обрядов тому вдруг стало плохо, пошла носом кровь и ноги перестали держать. Максимилиан помог проводить учителя в спальню, по зычному приказу бабы Абы приволок медный таз с водой и стащил с люминарха верхнюю одежду и обувь. После чего в довольно грубой форме был послан Крюгером, который вполне пришёл в себя и скрипучим голосом возвестил, что умирать не собирается. Баба Аба, которую, несмотря на страшные угрозы, главному экзорцисту так и не удалось выставить за дверь, отослала ученика восвояси, сама занялась травяным варевом, пропуская мимо ушей колкости Крюгера.

Само собой, в тот вечер покидать дом Максимилиан не посмел. Как и в следующие дни кажущейся бесконечной недели.

А потом его интерес полностью поглотил «Афлаххаметон», изучаемый в мистических сумерках приглушённого света.

Считалось, что текст принадлежал перу Эброна, одного из Первопророков, возвестивших о божественной сути Света Единого. Бывший торговец, алхимик, раб, позднее – великий сподвижник, мыслитель и оратор, Эброн являлся самой спорной фигурой церковного пантеона. На его век выпала тяжелая доля странника, затерявшегося среди чужих народов, и, должно быть, это определило его противоречивую философию. Он успел написать несколько монументальных трудов, большинство из которых легли в фундамент нынешней церкви, но некоторые, как считалось, до сих пор укрывались от посторонних глаз ревностным Тригмагистратом. И теперь, читая «Афлаххаметон», Максимилиан понимал почему.

То была хрестоматия, составленная для послушников Ордена Радиус, будущих инквизиторов, отвечающих за расследования внутри церкви и дознание по делам тёмных практик. Для всех прочих послушников тексты «Афлаххаметона» считались излишними и даже вредными. Ну зачем, скажите, экзорцисту знать, как призывает духов шаман нагов? Зачем гостальеру языческие мифы и сказания? Кому ещё, как не инквизитору, необходимо разбираться в сортах ереси?

В иных обстоятельствах Максимилиану эти знания никогда бы не пригодились. Никогда бы он не стал нарушать установленные правила, рискуя навлечь на себя опасное внимание поборников чистой веры.

Но им двигали благие намерения. Он должен закончить обучение и получить жетон фурадора. Но как это сделать, если проклятый недуг раз за разом перечёркивает все его усилия? Разве не были опробованы все имеющиеся средства? Разве не обращался он к старшим товарищам? Разве недостаточно молился Свету?

Нет, Максимилиан не собирался покорно принимать судьбу. Не для того родные пожертвовали собой, чтобы он сдался на полпути.

И тогда отчего-то вспомнился разговор со смотрителем маяка Джайном. Вспомнилась беседа с проводником Ануком. Вспомнились слова безумного Нильса Крюгера.

Свет и Тьма – суть одного явления, говорили они. В мир духов существует несколько путей. И раз не получается пройти по проспекту, быть может, получится прошмыгнуть подворотнями?

Решение настигло вдруг, посреди ночи, сковав ужасом и нетерпеливым предвкушением.

Если он не может попасть в Долину путём Света, то, быть может, сможет дорогой Тьмы? Ведь разве не тёмные сущности наделили его этим проклятием? Быть может, именно здесь таится ключ к решению проблемы?

Конечно, не было и речи рассказать о подобном учителю, да вообще кому бы то ни было. За такое могли не просто выгнать из Ордена, но и запросто отправить на костёр. Нет, нельзя вовлекать в авантюру кого-то ещё, это только его выбор, его ответственность.

Решиться было непросто, но, сделав первый шаг, Максимилиан уже не мог остановиться. Он жадно вчитывался в старинные тексты «Афлаххаметона», пытаясь собрать крупицы полезных знаний.

Пожелтевший пергамент трещал под пальцами, каллиграфически выведенный текст складывался в пугающие и волнительные видения, унося Максимилиана во времена властвования древних богов. Со страниц вылезали люди-моллюски кэй-кэй с их мерзкими таинствами перевоплощения, ползучий демон ночного тумана Авсарлаг, бледные и слепые обитатели подземелий сохоры, вечно гниющие останки богов-ямалиан[19] на далёком Афлаххаме.

В том мире не было Света, но и Тьмой он себя не считал. Он жил и дышал по своим законам, не был однородным и однозначно враждебным. Здесь мешались верования и культы, боги и демоны, весь этот кошмарный бульон изменялся, вылезал наружу порой самыми неожиданными формами. Тут наравне существовали кровавые жертвоприношения и танцы цветов, ритуальный каннибализм и «заговор облаков», живые и мертвые. Мир не делился на плоть и душу, то были лишь расходные материалы одной бесконечной системы. Но самым удивительным было отношение всех этих кэй-кэй, нагов, саалов и прочих иноверцев к одержимости – они не видели в том ничего плохого, зачастую специально призывали иную сущность для помощи в делах. Сами духи, что тут назывались «уло»[20], могли нести как зло, так и добро, быть могущественными или бесполезными, умершими предками или неведомыми существами из иных пространств. Так и местные жрецы, шаманы – ульины – могли быть как «байаме» – светлыми лекарями и защитниками, так и «мейрани» – чёрными колдунами, наводящими порчу и болезни.

Увы, автор «Афлаххаметона» не имел цели создать учебник или хотя бы путеводитель по колдовским практикам. Язык Эброна был тяжеловесен, иносказателен, многое приходилось додумывать, читая между строк и продираясь сквозь пышные эпитеты.

Однако Первопророку удалось главное – он показал, в каком направлении нужно идти. И этот новый шаг вновь бросал вызов страхам и сомнениям Максимилиана.

Чтобы разобраться во всём до конца, ему нужен проводник на ту сторону. Если не учитель, то хотя бы тот, кто поможет продвинуться чуть дальше. И если речь не шла о томящихся в казематах еретиках, то хотя бы о ком-то достаточно безумном, чтобы не бояться говорить на подобные темы. О том, кто не станет задавать лишних вопросов и кто не сдаст инквизиторам на расправу.

Задача стояла нетривиальная, если не сказать невозможная. Но всё же Максимилиан ухватился за свою идею Он надеялся, что у него как раз есть такой человек на примете.

* * *

Его разбудил посреди ночи неистовый стук в окно. Максимилиан подхватился на кровати, не сразу сообразив, что за шум. Нацепив маску, схватив утащенный с кухни нож, прошлёпал босыми ногами к подоконнику.

– Эй! Рэкис! Это я! – раздался знакомый голос.

Максимилиан покосился на охранный амулет, но тот равнодушно постукивал о притолоку. Открыл окно, спросил недовольно:

– Цапля, ты знаешь, какой сейчас час? Мне с самого утра нужно быть на Арсенальной…

– Да хрен с ней, с твоей работой! – возмущённо воскликнул друг. – Рэкис! Их сейчас казнят!

Цапля выглядел грязным и помятым. Волосы торчали колтуном, на маске темнели бурые пятна засохшей крови, рукав куртки висел на длинных нитках.

– Что случилось? – встревоженно спросил Максимилиан.

– Они Лиму схватили! И Бурундука!

Лима и Бурундук – ребята из Пристенка, уличные друзья Цапли. Хорошие, лёгкие, весёлые. Лима, самая старшая, трудилась прачкой на каналах. Бурундук – сирота, мелкий и подвижный парень с заразительным смехом, промышлявший сбором шишек и ягод в лесу.

– Кто схватил? – не понял Максимилиан.

– Грокк со своими ублюдками, – Цапля махнул своей длинной ладонью в темноту. – Ворвались в дом, всё перевернули. Угря дубинами помяли. Схватили Лиму и Бурундука, мол, «тёмные» они, отродья, мор насылают, колдовство творят чёрное. Быстрее, Рэкис, умоляю!

– Сейчас!

Максимилиан метнулся в комнату, схватил сохнущую на лавке одежду. Засовывая ноги в штанины, спросил:

– Только я-то чем могу помочь?

– Ты же орденский! – всплеснул руками Цапля. – Ты над ними всеми выше, твой голос – считай, голос Тригмагистрата.

Максимилиан лишь с сомнением хмыкнул – для местных Тригмагистрат давно стал чем-то призрачным и несущественным, каковым станет и «голос» какого-то мальчишки-экзорциста без жетона.

– Давай твоего учителя поднимем! – Цапля будто сам всё понял. – Объясним ему всё. Неужто не вступится за невинных?

– Нет его, с вечера не вернулся, – бросил Максимилиан, запахивая куртку.

Огляделся, размышляя, что взять с собой. И тут же сам себя осадил – что есть у него такого, чтобы дать отпор вооружённым до зубов фанатикам?

Он засунул за пояс нож, туда же прицепил кисет с самоцветами, хотя их категорически запрещалось брать куда-либо ещё, кроме обряда.

– Давай, быстрее! – взмолился Цапля. – Наши остальных собирают! Авось, отобьём!

Они бежали по тёмным улицам, мимо сгорбленных теней и мёртвых домов. В какой-то момент Максимилиан начал отставать, морщась от боли в спине и слушая своё оглушительное дыхание в маске.

Выскочили на небольшую площадь, где уже собирались люди. Цапля сразу бросился к кому-то знакомому, а Максимилиан остался осматриваться и переводить дыхание.

Сюда пришли почти все ребята из Пристенка – разных возрастов, накрученные, злые. Было и несколько взрослых, мрачных и напряжённых.

Напротив, возле глухой стены, расположилась разношёрстная компания, подсвеченная коптящими факелами. Могло показаться, что друзья Цапли загнали их в тупик, однако всё было совсем не так – скорее, Грокк собрал зрителей для своего представления.

Именно он первым бросался в глаза – рослый мужчина в светлых доспехах, гордо восседающий на коне. Ни дать ни взять, имперский полководец перед покорёнными язычниками.

Тут же виднелись и сёстры Дилан, издалека похожие на сиамских сов. Холодные, бесстрастные, пугающие ничуть не меньше своего предводителя.

Но основное действо происходило за их спинами. На длинной телеге, будто на импровизированном помосте, два здоровяка в алых масках удерживали связанных и избитых мальчика и девочку. Лима и Бурундук – а это были именно они – были без масок, на их непривычно открытых лицах читались ужас и боль. Рядом стоял худой мужчина в грязной рясе светочея и, подняв руки, призывал столпившихся выслушать его. Сколько Максимилиан ни вглядывался, не мог понять, из какой именно тот церкви.

От неминуемой расправы всю эту свиту Белого Грокка спасала заметно прибавившаяся охрана, вооружённая теперь не только колотушками и дубинами, но копьями и арбалетами.

– Сограждане! – голос у светочея срывался и дребезжал. – Последние времена наступили, говорю я вам! Враг среди нас, и оружие его – обман! Чума, что пожирает наши плоть и кости, чудовища, что пожирают душу, не являются в образах ужасных и отвратительных, они всегда выбирают личины кроткие и миловидные!

– Отпустите их, пиявки! – выкрикнул мальчишка из толпы.

– Они не одержимые! – вторила ему женщина.

– Кто донес? Кто крыса? – вопрошал мужчина слева.

Каждый голос привлекал внимание Грокка, тот поворачивал голову следом, похожий на грифа, выискивающего больного ягнёнка в стаде. Сёстры Дилан оставались недвижимыми, лишь одежды колыхались на ветру.

– У нас есть доказательства, сограждане! – светочей постарался перекричать толпу. – На них указали блаженные Дилан…

Голос потонул в свисте, но светочей переждал и продолжил.

– …А также благочестивые соседи и добрые миряне, верные дети и служители Света Единого, наполняющего нас и дающего тепло и защиту! – он осенил себя священным кругом. – Отрок Ральф Чипман уличен в наведении порчи на вдову Олэтту и её детей, в насылании на соседские закрома крыс и мышей, в сношениях с невидимыми существами, коих впускал добровольно в тело своё, дабы загасить дар Света и уподобиться демонам земель тёмных.

– Да ничего я такого не делал! – истошно забился Бурундук, но получил дубинкой по шее.

– Отроковица Лима Кухтэрн уличена в тёмном колдовстве, в сотворении моровых гнёзд, в насылании порчи и хворей на семейства Ланц и Кэндалл, что потворствовало утере плода и мертворождению, в сотворении крыс и насекомых, в сношениях с невидимыми существами, коих впускала добровольно в тело своё, дабы загасить дар Света и уподобиться демонам земель тёмных.

Девочка покорно молчала, склонив голову, и лишь вздрагивала каждый раз, когда зудящий голос светочея срывался на крик.

Удивительное дело: притихло также и большинство пришедших на площадь людей. Они начали переглядываться, шептаться, одёргивать друг друга. События последних дней во многих вселили страх и подозрение. Что, если светочей прав? Так ли хорошо они знают этих Лиму и Бурундука? Готовы ли поручиться? Ведь одно дело – стоять за своих, но совсем другое – защищать бестий в человеческом обличии.

Даже Максимилиан засомневался. Он сам никогда не встречал пособников тёмных сил, но ведь они действительно существовали! Вдруг и Цапля ошибался насчёт своих друзей?

Словно по мановению, друг оказался рядом.

– Наши готовы! – запыхавшись, сообщил он. – Но будет бойня. Ну что, Рэкис? Поможешь? Сможешь на них надавить?

Максимилиан вздохнул, не зная, что ответить.

– Белая Стража не дремлет! – продолжил светочей, потрясая каким-то мешочком. – Сейчас я докажу вам, что говорю правду! Докажу, что эти дети поражены духовной заразой!

В руке одного из громил в алой маске блеснул маленький нож, и он чиркнул Бурундука по уху. Мальчишка заорал, попытался брыкаться, но его прижали к телеге. Светочей вытащил из мешочка какой-то камень, прижал к окровавленному уху парня, после чего поднял руку и показал собравшимся:

– Смотрите!

Жёлтый с чёрными вкраплениями камень был в форме пирамидки, на одной из граней явственно виднелась смазанная алая клякса. Внезапно он полыхнул белым, изнутри вырвались узкие лучи света, подчистую слизнувшие кровь.

От такого представления особенно впечатлительные ахнули.

А Максимилиан понял, что у него появился шанс, и начал пробираться к телеге.

– Частица Светлой силы обитает здесь! – закричал светочей, сжимая самоцвет в кулак. – Он видит врага, выжигает его тёмную суть! Позвольте нам спасти оступившуюся душу этого несчастного, пока ещё не стало слишком поздно! Позвольте изгнать тварь, братья и сёстры!

– Пропустите! – кричал Цапля, расчищая дорогу. – Экзорцист идёт!

Максимилиан, внезапно ставший центром внимания, смутился, но шаг не сбавил. В нём крепла уверенность в своей правоте, и он не боялся банду Белого Грокка – не посмеют они тронуть кого-то из Ордена.

Перед ним расступались, и светочей, наконец, заметил движение в свою сторону, замолчал. Молчали и Грокк, и сёстры Дилан.

– Стоять, сопля, – дорогу преградил охранник с шипастой дубиной из дикой розы. – А ну, сдристни назад!

– Это экзорцист! – выкрикнул Цапля, встав рядом. – Ему есть что вам сказать!

Скрипнула кожа перчатки, которой охранник держал дубину, но ударить не посмел. Повернул голову в сторону своего предводителя.

Воцарилась напряжённая тишина.

– Я знаю тебя, – вдруг раздался скрипучий голос из-под забрала Грокка. – Ты ученик старого фурадора.

– Меня зовут Рэкис, – Максимилиан сделал полупоклон. – Я действительно в послушании у мастера Крюгера.

– Тебе есть что добавить к обвинению, маленький экзорцист?

– Нет, не то чтобы добавить, – мальчик очень тщательно старался подбирать слова, чтобы никого не обидеть. – Господин Грокк, я боюсь, что господин светочей неверно трактует проявления самоцвета.

Светочей презрительно хмыкнул. Максимилиан поймал на себе умоляющие взгляды Лимы и Бурундука – они очень на него надеялись!

Сейчас он всё объяснит!

– Дело в том, – горячо затараторил мальчик, чтобы его не успели перебить или остановить. – Что освящённый вулканический риолит, который использует господин светочей, действительно впитывает без остатка кровь или мёд. Но это не свидетельствует об одержимости, это просто такое свойство камня.

Люди на площади взволнованно зашумели.

– Замолчи! – взвизгнул светочей. – Что ты можешь знать об этом, недопёсок!

Максимилиана стало обидно – он действительно старался помочь разобраться.

– Но я знаю, – моргнул он. – Этому учат в ордене. Любой, кто работает с самоцветами, подтвердит это!

– Заткнись!

– Хватит, – прервал перепалку Грокк, подняв руку.

Он выпрямился в седле, чуть склонил голову.

– Для того, чтобы отличить гнилое яблоко от хорошего, не обязательно его откусывать, – сказал он. – Но раз вам нужны доказательства, то я представлю вам их. И пусть будет посрамлён сомневающийся!

В сторону Максимилиана был брошен довольно красноречивый взгляд, от которого мальчик поёжился. А ещё ему не понравилось, с какой лёгкостью Грокк согласился на проверку.

Толпа довольно заорала, засвистела. Создавалось впечатление, что люди пришли не столько поддержать Цаплю, сколько посмотреть представление.

– Господин Грокк! – крикнул Максимилиан, думая, что его неправильно поняли. – Разрешите мне произвести осмотр! У меня есть опыт!

«Охотник на ведьм» пропустил его слова мимо ушей. Сделал жест рукой.

Сёстры Дилан, до того безучастные, одновременно повернулись и подошли к телеге. Пленники испуганно съёжились, будто девочки могли их ударить.

– Что они собираются делать? – с нарастающей тревогой спросил Цапля, дёргая Максимилиана за рукав.

– Я не знаю, – честно ответил экзорцист. – Господин, позвольте мне…

– Илса и Грета Дилан! – громогласно объявил Грокк. – В их невинных душах сокрыты частицы Света Единого! Они – наше верное оружие в борьбе против Тьмы!

Сёстры замерли напротив пленников, взялись за руки. Из-под совиных масок донеслось мелодичное пение – у девочек были красивые, чистые голоса. Однако слов разобрать Максимилиан не мог, хоть те и повторялись, незаметно перетекая друг в друга единым набором звуков. И лишь когда мальчик шёпотом попытался повторить песню, уловив ритм, он вдруг понял, что происходит!

Сёстры Дилан пели Читку от бестелесных созданий! Но не такую, какой учили в Ордене Фурадоров, а какую-то другую, странную, очень певучую.

После первого удивления пришло второе – зачем они это делают? Кого пытаются изгнать?

– А Бурундук-то странно себя вёл давеча, – подал кто-то голос за спиной. – Обычно рано приходил, а тут затемно начал.

– Может, и есть одержимые? – вторил кто-то ещё. – Свет Единый, защити…

– Хватит чушь нести! – огрызнулся Цапля, оглядываясь. – Всё с ними в порядке!

– Тебе откель знать-то?

– С тобой же всё в порядке? Вот и с ними тоже!

– Я по темени не брожу. И амулет, вона, каждый день в церкви освещаю.

– А у Лимы глаз дурной, я давно говорила, – тихо проскрипела женщина справа.

Тем временем на помосте что-то происходило. Бурундук вдруг начал хэкать, словно у него что-то застряло в горле, потом кашлянул – раз, другой. И вот его уже согнуло пополам в непрекращающихся приступах, он побагровел, на висках проступили жилки. Лима, наоборот, бледная и вытянувшаяся в струну, мелко тряслась, будто от холода, её связанные за спиной руки дёргались, словно жили своей жизнью. Вдруг её глаза закатились, она стала выгибаться назад, словно хотела коснуться макушкой пяток.

– Что с ними! – Цапля требовательно толкнул Максимилиана в бок. – Они правда одержимые?

– Вот! Вот доказательства! – громко комментировал Грокк.

Лиму и Бурундука действительно ломало и корчило, и получалось, что в них действительно сидели призраки-паразиты. Но что-то Максимилиану казалось странным, что-то упорно зудело в мозгу, мешая поверить в происходящее.

Он коснулся амулета на шее – тот оставался холоден. Дело в расстоянии? Или в том, что твари недостаточно себя проявили?

– Эй! – не унимался Цапля, взывая к справедливости. – Почему вы экзорциста не пропускаете? Дайте ему всё проверить!

– Уймись, дризга! – прикрикнул охранник. – Сейчас тебе такую проверку устроим, не унесёшь!

Цапля огрызнулся, охранник отмахнулся дубинкой, чуть не разбив парню голову.

– Рэкис! – с болью в голосе воскликнул товарищ. – Да очнись же ты!

И Максимилиан очнулся. Сбросив растерянность и нерешительность, сунул руку в кисет и нащупал нужный самоцвет. Воспользовавшись моментом, поднырнул под руку охранника, побежал к телеге.

– А ну стой! – рявкнули в спину.

– Я – служитель Ордена Фурадор! – как можно громче закричал Максимилиан. – Волею Света Единого…

Грокк, кажущийся огромным на своём коне, выступил ему навстречу, преграждая дорогу. Сбоку метнулся один из его людей с тяжёлой трещоткой над головой. Понимая, что не успеет, Максимилиан швырнул белый, как снег, самоцвет вперёд, быстро зачитывая Слова Резонанса.

Камень описал дугу и плюхнулся на телегу, аккурат между сёстрами и извивающимися детьми. Не удержался на помосте, скатился в какую-то щель вниз.

– Он тоже одержимый! – завизжал светочей. – Хватайте его!

Метко брошенный ком грязи попал ему прямо в маску, заткнув рот и засыпав глаза.

Максимилиан бросил последнее Слово и зажмурился, припав на колено.

Яркую вспышку было видно даже сквозь крепко сжатые веки. Воздух зазвенел, словно посыпавшийся с обрыва хрусталь.

Если учитель узнает, каким способом его ученик потратил самоцвет, не сносить головы. Впрочем, до этого ещё нужно дожить.

Максимилиан вскочил, во все глаза вглядываясь в Лиму и Бурундука. Их почти закрывали собой ослеплённые сёстры Дилан, испуганно воющие и пытающиеся подняться на ноги. Однако нужное удалось рассмотреть.

Камень, что он кинул, был самым рядовым белым агатом, расходным материалом, используемом при обрядах. В нём, как и в других орбах, содержалась частица Света, но совсем малая, позволяющая лишь удерживать тёмную сущность в нужных границах. Однако, освобождённая таким варварским способом, частица Света всё же дотягивалась до сокрытой в теле Тьмы, и тогда на коже одержимого какое-то время светились похожие на молнии «разломы», не причиняя, впрочем, никакого вреда.

Никаких «молний» или «разломов» на телах Лимы и Бурундука не было, они так и остались тёмными от грязи, с разводами от слёз и соплей.

– В них нет паразитов! – победно закричал Максимилиан. – Они не одержимые!

Ну, теперь-то Грокк должен понять, что ошибался!

Мимо что-то просвистело, и тяжёлый арбалетный болт высек искру, ударившись о брусчатку за спиной.

– Беги, дурень! – донёсся сзади вопль Цапли. – Беги!

И тут же:

– Наших бьют!

Максимилиана словно кипятком обдало от испуга. Он кроликом рванул обратно, петляя и пригибаясь. Сзади загрохотали подковы, злобно заорали, срываясь на хрип. Запрыгали по камням прилетевшие булыжники.

Со свистом и улюлюканьем Пристенок пошёл на Белую стражу.

Впрочем, долгой драки не получилось. Люди Грокка сумели подстрелить пару человек, кому-то разбили голову дубинами, однако под напором голодных и злых горожан быстро ретировались, громыхая в переулке прыгающей повозкой. За ними никто не погнался, лишь послали вдогонку несколько камней да смачную ругань. Как только всё закончилось, большинство участников благоразумно расползлись по дворам и подворотням, убираясь с места событий от греха подальше.

Лиму и Бурундука отнесли в один из общинных домов рыбацкой артели. Ребята выглядели плохо, и Максимилиан как можно дольше тянул с неутешительным вердиктом.

– Они придут в себя? – мрачно спросил Цапля, поблёскивая глазами из тёмного угла.

Ещё несколько масок повернулось в сторону экзорциста. Среди них была и мать Лимы – усталая сухонькая женщина с узловатыми от холодной воды руками.

Сама девочка лежала на широкой лавке у стены, укрытая тёплым одеялом, и её бледное лицо скрывала наспех наброшенная льняная маска. Казалось, что она мертва, настолько тихим было дыхание, а сомкнутые ресницы не трепетали.

Бурундук был куда живее – сидел в углу, беспрестанно стягивая с головы мешок с прорезями, пускал слюни и бормотал нечто бессвязное.

– За Лимой нужен уход, – наконец собрался с мыслями Максимилиан, вспоминая все подобные случаи, в которых ему пришлось побывать. – Она сейчас очень слаба, её душа еле цепляется за тело. Хорошо бы отнести её в церковь на пару дней, попросить, чтобы прочитали молитву о возвращении Света. Пока можно поить медовой водой или сладкой настойкой, но немного, а то поплохеет.

– Как долго она будет… вот такой? – спросила мать Лимы.

Максимилиан пожал плечами. Он и сам не знал.

– А Бурундук? – с нажимом спросил Цапля.

– Бурундук, – протянул мальчик, не сумев скрыть печальных нот. – Увы, он вряд ли поправится.

По комнате прошелестел тревожный шёпот.

– Поясни, – глухо потребовал Цапля.

– Обряд изгнания – дело непростое, деликатное, – попытался объяснить Максимилиан, прибегая к словам учителя. – Если сущность слабая, если засела неглубоко, не успела обосноваться, то прогнать её может любой сведущий церковник, знай он хоть простенький Канон, да имей нужные самоцветы под рукой. Но вот если переусердствовать, или тварь сильная сидит, сопротивляется, то тогда можно и душу самого одержимого сжечь, а то и вовсе из тела вырвать. Потому нужны экзорцисты, которые знают, как что правильно сделать.

– Это как арбалетный болт из живота вытаскивать? – спросил незнакомый парень у окна. – Чуть сильнее дёрнул, и уже кишки наружу полезли?

Максимилиан нашёл сравнение удачным.

– Да, слышал такое, – подтвердил ещё один товарищ Цапли. – У дядьки на дальнем кордоне как-то лярсы развелись. Пока экзорциста звали, местный светлик их сам изгонял. Дядька говорил, к приезду фурадора половину местных дураками сделал. Только вот он говорил, что кто-то потом всё же оклемался.

– То есть шансы есть? – спросил Цапля, глядя на Максимилиана.

Крюгер как-то говорил, что иногда даже худой искорки хватает для выздоровления, но сам он таких случаев не припоминал.

– Волею Света всё возможно, – ответил экзорцист, разведя руками. – Может, я и неправ…

– Погоди-ка, – вдруг поднял палец парень, что говорил про арбалетный болт. – Это что получается, Бурундук всё же был одержим? А так чего тогда из него тянули, коль паразита внутри не было?

На этот вопрос Максимилиан ответа не знал. Был готов поклясться, что никакой тёмной сущности внутри Лимы и Бурундука не было, но что-то же с ним происходило, что-то же сёстры Дилан с ними делали.

Он пробыл в Пристенках ещё час, потом собрался домой, размышляя, как бы найти замену испорченному самоцвету. Цапля вызвался его проводить, хоть и пребывал в мрачном расположении духа.

– Ты уж прости, что втянул в это, – проговорил он с сожалением. – Я ж хотел всё по уму, думал, послушаются тебя.

– Я тоже так думал, – усмехнулся Максимилиан. – Но этот Грокк со своими мордоворотами совсем какой-то дурной.

– Ага! Поди, камнем в молодости крепко стукнутый.

Они невесело рассмеялись.

– Спасибо, – ещё раз поблагодарил Цапля, когда они расставались на перекрёстке у Арсенальной площади. – Теперь к нам эти говножуи долго не сунутся.

Максимилиан кивнул, махая товарищу рукой.

Он тоже хотел надеяться, что их пути с Грокком больше не пересекутся.