Слабый шум и покачивание. Шум и покачивание. Будто он лежал в лодке, полной раскаленных углей, посреди камышового моря. Лодка была жесткой, дергалась и пыталась перевернуться. Угли сыпались вниз, угрожающе багровея внутренней злобой, и вот уже языки пламени взвились над бортом, а через пару секунд ревущее пламя сожрало и лодку, и бьющегося в ней Максимилиана.

В следующий раз, когда темнота выпустила его на поверхность, он видел лишь плывущие над головой пятна света и тени, слышал неразборчивый шепот, а безжалостные палачи выдрали ему позвоночник и заменили раскаленным прутом.

Когда что-то холодное и влажное легло ему на лоб, Максимилиан вскрикнул от неожиданного контраста, задергался, пытаясь содрать с лица душащую тряпку.

Его руки сильно, но аккуратно отвели в сторону, знакомый голос сказал:

– Тише, дружище, тише. Не стоит показывать свое лицо всему миру.

Спина пульсировала отступающей судорогой, и Максимилиан мог с легкостью представить рисунок вросших в кожу нитей, что создал разбитый самоцвет. Боль волнами двигалась от поясницы, от позвоночника, от затылка; она змеилась под кожей, между мышцами и сухожилиями, стремилась к горнилу под лопаткой. Пронзающий жар еще нельзя было игнорировать, но уже можно было терпеть.

Максимилиан языком ощупал место выбитого зуба, торчащие из десны осколки. Они успели порезать изнутри щеку, но сильного беспокойства не доставляли.

Наконец, поднял руку и стянул с глаз тряпку, щурясь от света.

Вокруг шумел лес, вздымая к бледным небесам растопыренные ветви. Среди шелеста и скрипа еле угадывался тихий плеск небольшого ручья, и Цапля предвосхитил просьбу друга.

– Пить хочешь?

Максимилиан кивнул. Казалось, что он несколько дней жевал сухую пыль.

Пока Цапля шуршал в высокой осоке, собирая воду в плотный отрез ткани, экзорцист приподнялся на локте и огляделся.

Он лежал на самодельной волокуше, чьи обточенные до белизны оглобли говорили о проделанном долгом пути. Рядом, на земле, лежали его сумка, худая и грязная.

– Что произошло? – хотел воскликнуть, но лишь прошептал, когда Цапля вернулся.

Жадно припал к тяжелому мешочку с водой, пока друг, усевшись под деревом, рассказывал.

Преображение Максимилиана коснулось не только охранников, но и запертых в подвале горожан, прекрасно знающих, кто такие одержимые. Как только экзорцист вырвался в коридор, оставляя за собой кровавые следы, все, кто был еще в силах, бросились прочь, наперебой молясь Свету Единому, прося о защите и милости.

Цапля был среди них, и, оказавшись наверху, тоже сцепился с людьми Белого Грокка, прибежавшими на крики. Пленникам нечего было терять – драка сразу переросла в смертоубийство и выкатилась наружу. Кто-то сбежал, кто-то продолжил мстить обидчикам, а Цапля, вооружившись коротким копьем, бросился обратно в надежде спасти друга. Признался честно – искал и боялся найти, страшась той легкости, с которой Максимилиан убивал. Ведь одержимым веры нет, даже если этот одержимый – экзорцист.

– Я тебя по мертвецам нашел, – признался Цапля. – Не знаю, что ты там с собой сделал, но опаснее той твари я в жизни не видел. Иду, а сам думаю – а то как кинешься? Копьем тебя бить? Решил, будь что будет – как-нибудь докричусь до тебя, образумлю…

Максимилиан моргнул – в это время он уже не принадлежал себе.

– А ты уже и не кинулся бы, – продолжил Цапля. – Лежал прямо там, в коридоре; из-за мертвецов тебя сразу и не разглядеть. Смотрю только – бьется кто-то об пол, будто рыба на берегу, да пеной исходит. А это ты и был! И Грокк рядом.

– Он был жив? – угрюмо спросил Максимилиан.

Друг неопределенно повел пальцами.

– Стоял у стены, кровью истекал. Кажется, ты ему руку оторвал.

– Да? – удивление не было сильным, но Максимилиан ожидал большего. – Жалко, что не убил.

– Я его копьем ткнул в живот, – успокоил товарищ. – Тебя схватил и наружу потащил.

– А сестры Дилан? – поднял глаза экзорцист. – Они там были?

Цапля покачал головой.

– Этих шлюх малолетних не видел. Но там такой бардак начался, что не до них было. Кто-то пристройку запалил, дымом весь двор заволокло. Видят боги, я чуть не сдох! В одной телеге с нашими шмотками сумку твою нашел. Потом еще люди прибежали, но я не стал выяснять, к кому на подмогу. За сараями тебя протащил, на закорки – и ходу.

Он усмехнулся, потирая поясницу.

– Ну и тяжел ты, братец. А вроде посмотришь – кожа да кости.

Максимилиан слабо улыбнулся. Поблагодарил:

– Спасибо. Если бы не ты…

– Да ты чего!? – замахал руками Цапля. – Я-то что? Это если бы не ты…

Тут он осекся, опустил брови, поправил платок на лице. Максимилиан заметил, как друг незаметно гладит символ Света на груди.

– Не бойся, – фурадор понял тревогу друга. – Тварь ушла.

– Точно? – прищурился Цапля.

Максимилиана охватил нервный смех, но смеяться было больно, и поэтому его веселье больше напомнило судороги и кашель.

– Ты протащил меня столько верст, но не уверен, одержимый ли я? – наконец выдавил он.

Цапля серьезно кивнул, не сводя взгляда с экзорциста.

Максимилиан покачал головой, придерживая тряпку у лица, ответил:

– Если я очнулся, значит всё хорошо. Кстати, долго я так валялся?

– Ну, считай, почти день. Я ночь в старом овине переждал, там жердей из забора надергал, волокушу сделал. Всё боялся, что за нами гнаться станут, но вообще ни одной живой души не увидел. Как рассвело, в лес ушел, тебя утащил. Шёл сколько смог, потом привал сделал. А тут и ты очнулся… Слушай, а как это ты так – вроде и одержимым стал, а потом – раз! – и опять нормальным. Разве так бывает?

Вопрос был из тех, которые Максимилиан не хотел бы поднимать до поры до времени. Действительно, его поступок был импульсивным и, вообще-то, довольно глупым. Понадеяться на то, что призванная сущность будет подчиняться, а потом силы растущего самоцвета изгонят её – сущее безумие. И откат после такого столкновения всё тяжелее, всё дольше. А если бы не получилось? Если бы он первым делом убил Цаплю и тех людей в подвале?

А что делали с ними сестры Дилан? Что они вообще такое?

И кто та девушка в красном шарфе? Неужели сама Смерть?

– Эй! Ты чего? – окликнул его Цапля. – Заснул?

Максимилиан встрепенулся, ответил:

– Да нет, просто задумался. Не могу поверить, что мы выбрались живыми. Ты настоящий друг, Цапля!

Тощий мальчишка смущенно отмахнулся:

– Да хорош уже соловьем петь. Нам, считай, повезло. Хорошо еще, что тот парень помог, твой знакомый.

– Мой знакомый? – Максимилиан от удивления выпучил глаза.

– Да, высокий такой, с пепельной башкой. Я его ниже по улице встретил, когда от Грокка уходил. Он тебя увидел, вызвался помочь. Сказал, что вы давно знакомы.

Имя само собой всплыло в памяти – Грей. Мальчишка из цирка. Или из театра? Что он там делал?

– С ним еще один был, коренастый такой. Вроде Багром звали. Тебя как пушинку подхватил, а серый этот дорогу указывал. Да так ловко, что даже я не все закоулки узнавал. Вывел к старому рву, показал лаз под стеной.

– А потом?

– А что потом? Пожелал удачи – и они ушли. Я тебя вытащил, волокуши сделал – и в лес.

Грей, ну надо же! Как он всегда появляется к месту? Прямо душехранитель, не меньше.

– В общем, вот так, – подытожил Цапля. – Слушай, а ты так теперь всегда сможешь? Ну, перекидываться демоном? Очень было бы кстати, а то у нас из оружия нож да копье. Особенно не навоюешь.

– Это был акт отчаяния, – торопливо замотал головой Максимилиан, которого от одной лишь мысли еще раз пройти подобное замутило. – Нам очень повезло, что мы вообще остались живы.

– Повезло? – фыркнул Цапля. – Ты вокруг посмотри. То, что мы из города выбрались, – половина дела… Хотя, какая там половина? Вообще, считай, всё только начинается!

Спорить Максимилиан не собирался. Пусть он не до конца пришел в себя, но уже начал понимать, в какой ситуации оказался. Да, он хотел покинуть город, но только на совсем иных условиях – как экзорцист с лицензией, с сумкой, набитой припасами и прочими нужными вещами. Теперь же он сидит посреди леса, разбитый и обобранный до нитки. В город возвращаться нельзя, а его сумка, которую, слава Свету Единому, успел прихватить Цапля, выглядела явно более худой, чем была. Нужно будет посмотреть, что в ней; всё же оставалась надежда хоть на что-то хорошее.

Он предпринял попытку встать, и у него получилось, хотя ноги и подрагивали. Неверной походкой направился к своей сумке, лежащей в траве. Уселся перед ней, скрестив ноги.

– Вот, – Цапля протянул маску с крючковатым «птичьим» носом. – Твоя?

Максимилиан не сразу вспомнил, что забрал личину мастера Крюгера. Принял ее, ощущая прохладную гладкость дубленой кожи, на миг проникся сожалением об утраченной лучшей жизни.

Маска прилегла к лицу, скрывая телесную наготу и бесстыдно обнаженные эмоции. Взирая на мир сквозь прорези личины, экзорцист ощутил себя намного лучше и увереннее.

– Спасибо, – поблагодарил он Цаплю и, будто бы, самого учителя.

Раскрыл свою сумку, заглянув внутрь. Не смог сдержать вздох разочарования.

Котомка оказалась практически пуста. Кошелек с самоцветами, видимо, вскрыли ножом, и теперь он лежал на дне жалкой тряпочкой, прикрыв собой пару простеньких камней. Не погнушались бандиты и бурдюком с водой, и серебряными иглами, и мешочком соли, и свечами. Зато не взяли ловушку-окарину, верно посчитав ее обычной деревяшкой. Отчего-то оставили сверток с вяленым мясом, побрезговали раздавленной краюхой хлеба. А самое обидное – отсутствовал «Афлаххаметон». Должно быть, невежественные фанатики посчитали книгу опасной, а может, просто поняли ее ценность. Как бы там ни было, единственной драгоценности в коллекции нехитрых пожиток Максимилиана больше не было.

– Что-то полезное осталось? – вторя его мыслям, спросил Цапля.

Экзорцист вытащил оставшиеся продукты, взвесил в ладони два выпавших самоцвета. Еще раз вздохнул, отрицательно качнул головой.

– Эх, жалко, – досадливо отозвался друг. – То-то я думаю, какая-то легкая.

Максимилиан отложил сумку, спросил:

– Куда пойдем?

– Ну, точно не назад, – усмехнулся Цапля. – А дорог у нас, не то чтобы много. К примеру, на юг. Или – на восток.

– На юг? – переспросил фурадор. – Там же мятежники!

– И что?

– Как что? Мы же с ними воюем! Узнают, откуда мы, – живо головы снимут!

– Я с ними не воюю, – заметил Цапля. – И ты, вроде как, тоже. Если только паразиты, что ты изгонял, не родом из Ксарита.

Максимилиан шутку не поддержал, и тогда товарищ продолжил:

– Я вообще слышал, что они – не такие уж и плохие ребята. И привечают всех, кто придет под их знамена.

Если бы мог, фурадор вскочил бы. Его настолько потрясли и покоробили слова друга, что он не поверил собственным ушам.

– Да как ты можешь? Как ты смеешь такое говорить? – от возмущения Максимилиан повысил голос. – Они же враги! Они же против Империи!

Но Цапля не отступил, не перевел всё в розыгрыш, как бывало ранее. Теперь стало видно, как он изменился со времен интерната, как сделался жестче, злее.

– Против какой Империи? – глаза над платком потемнели и сощурились. – Где она, Империя эта твоя? Нету ее уже давно, как и Императора с его армией. Вон, только шпили Аргаты над Пустошами торчат, народ с ума сводят. Нет, брат Рэкис, сейчас каждый за себя. И в том, что какие-то провинции решили сами свою жизнь строить, нет ничего дурного, а даже наоборот.

– Да как ты не понимаешь! – не выдержал Максимилиан. – Нельзя сейчас по одному! Пустоши наступают, только вместе мы можем им противостоять! Тригмагистрат – приемник старой Империи, Стоунгард – новая столица. Они – единственная законная власть!

Но его тирада не возымела нужного эффекта, наоборот – Цапля запрокинул голову и рассмеялся. Потом спросил едко:

– Это ты у своих друзей из Башни нахватался, таких фраз высоких? А хочешь, я спрошу, а ты ответишь? Хочешь?

Максимилиан хмуро молчал, не желая вестись на провокацию.

– Молчишь? – друг неприятно усмехнулся. – А мне вот всё же интересно. А что для нас, для ребят из Пристенка, Империя и законная власть сделала? Патрули усилила, когда голодные грабежи начались? Руки рубила, да розгами секла за малейшую провинность? Чего ты молчишь-то? А когда блошиная песчанка пошла, так ни одного лекаря не прислали, а палками обратно запихивали, чтобы к вам, сытым и довольным, на глаза не попадались. Так ведь, ну?

Максимилиан молчал, закипая.

– А хочешь, главный вопрос? – спросил Цапля, желая поставить точку в своей отповеди. – А сейчас, где власть и Империя? Сейчас, когда целый город, считай, в осаде? Сколько это длится уже, а? А я скажу, мне не сложно. Все эти отцы-небожители, вельможи и чиновники просто убежали, бросив остальных на откуп Пустошам. И срать они хотели на меня, на ребят из Пристенка, на стариков и на веру в единство под единым флагом Империи. Вот так вот, брат Рэкис. Вот такая она, правда, когда от самой землицы ее смотришь.

Максимилиан очень хотел стукнуть друга, ответить что-нибудь хлесткое, меткое. Слова Цапли пусть и не обличали конкретно его, но в них чувствовался скрытый упрек, несправедливый и обидный. Уж кто-кто, а экзорцист всегда старался помочь ребятам из Пристенка, искренне считал их друзьями, думал, что это взаимно. А оно, оказывается, вот как на самом деле!

Но ругаться сейчас – значит разрушить то, что осталось. Ругань ничего не изменит, а лишь усложнит и без того хрупкое положение. Сейчас главное – выжить, а там будет видно, кто прав, а кто – нет.

– Хорошо, – холодно сказал Максимилиан. – С югом выяснили. А что на востоке?

Цапля помолчал, внимательно изучая скрытые в темноте маски глаза товарища, долго вздохнул, откинулся на ствол дерева.

– На востоке – Глинвин.

– Глинвин? – повторил Максимилиан, пытаясь вспомнить, где слышал это название. – Погоди, это который в дальнем лимане?

– Ну да.

– Да ты что? Туда идти не один день! Да еще и через болото!

– А есть идеи лучше? Всё, что ближе, ужо, считай, вымерло, как здесь. А до побережья, думаю, эта гниль еще не добралась. К тому же, там мой двоюродный дядька живет. Авось не выгонит кровинушку родную.

Было слышно, как он улыбнулся.

Других идей у Максимилиана действительно не было. Зато импульсивный порыв, преобразовавшийся в слова:

– А если в Рангарос? – спросил он.

Цапля нахмурился, прикидывая о чем говорит друг, переспросил:

– Это туда, куда твоя зазноба умотала? Не, брат, при всем желании мы туда точно не доберемся, это еще дальше, чем Глинвин. А она точно там?

Максимилиан покачал головой.

– Они хотели куда-то уплывать.

– Ну тогда на кой нам ляд в такую даль переться? При всей моей к тебе любви, Рэкис, это будет совсем уж дурным поступком.

Как бы ни хотелось, пришлось согласиться. Идея бежать за ускользающей Шарлоттой действительно была неразумной. И какой-то… жалкой?

– Хорошо, – со вздохом кивнул Максимилиан. – На восток так на восток.

Цапля хлопнул себя по ноге, рассмеялся.

– Да, с тобой сложно спорить, братец!

– На юг я не пойду, – Максимилиан на всякий случай озвучил позицию. – Не верю я в твоих благородных бандитов. Уж лучше в болоте сгинуть, чем в петле.

– А по мне, так всё едино, – Цапля завозился, вытягивая из-за спины свой мешок.

– Ну, раз едино, то идем на восток.

– Ладно-ладно, я и в первый раз понял, – он вытащил что-то, замотанное в холщовую тряпочку. – Перекусим и пойдем. Ты голоден?

Только сейчас Максимилиан понял, насколько пусто и тянет у него в животе. Он когда последний раз ел? После похорон мастера Крюгера?

Он с готовностью подсел поближе, выудил из котомки мясо и раздавленный хлеб. Цапля добавил вареную свеклу, луковицу, жесткие пластинки сушеных яблок и маленький бурдюк с сидром.

От нехитрой пищи стало тепло и хорошо, а несколько глотков сидра добавили в голову легкую безмятежность и самоуверенность.

Бледное солнце над головой медленно клонилось к верхушкам деревьев.

– До темноты нужно добраться до вырубки, – сказал Цапля, убирая остатки пиршества. – Ты как, идти можешь?

Максимилиан утвердительно кивнул. Он всё еще ощущал слабость, отступившая боль напоминала о себе при каждом движении, но, в целом, всё было не так уж и плохо.

Сходив до ветру и собрав нехитрый скарб, они двинулись в путь.

В этот день провидение благоволило им. Несмотря на уже привычное серое небо, по которому слепыми овцами бродили дождевые тучи, непогода так и не разразилась, лишь раскачивались кроны деревьев под порывами ветра. Под ногами петляла старая тропинка, но не убегала, вела в нужную сторону. Сам лес казался светлым и открытым, вызывал в памяти воспоминания о далеких уже детских прогулках с родителями, о вкусных ягодах на солнечных полянках.

Однако за внешней пасторалью пряталось зловещее присутствие подступающих Пустошей. Лес качался и скрипел под собственный монотонный аккомпанемент – звери и птицы давно покинули его. Темная пожухлая трава местами казалась выгоревшей, крупный желтоватый мох болезненной пеной наползал на стволы деревьев. Воздух, хоть и нес влажную свежесть, то и дело пах чем-то незнакомым, но тревожным и неприятным. Казалось, кто-то смотрит в спину, крадется рядом, пробираясь за густыми кустами. Один раз показалось, что вдали ржут кони, – пришлось затаиться за ельником, будто испуганным кроликам.

Тем не менее, до места добрались без приключений, успели оказаться на границе вырубки перед самой вечерней зарей. Темнота уже ползла по логам и канавам, но лагерь лесорубов пока что был хорошо виден в молочном свете заходящего солнца.

Спустившись с холма, беглецы остановились на границе покрытой золой и ветками площадки.

Лагерь казался пустым, но не заброшенным. Лесорубы словно только что ушли на работу, затушив кострище. Блестел оставленный в колоде топор, сохли на веревке портки. Ветер донес аромат лукового супа.

Цапля выругался сквозь зубы. Максимилиан был с ним абсолютно согласен.

– Вот о чем я и говорил, – Цапля перешел на шепот, словно не желая потревожить напряженную тишину. – Так везде вокруг города. Будто вымерли все.

– А где тела? – также шепотом спросил Максимилиан.

– Я-то почем знаю? – Цапля посмотрел на друга. – Ты это, может, видишь чего, эдакое?

Максимилиан не видел. Если и были здесь темные твари, то они хорошо прятались.

– Вот же засада, – вновь выругался товарищ. – Деваться некуда, придется идти туда.

В лицо подул холодный ночной ветер, а солнце начало цепляться за шелестящие кроны чернеющих деревьев.

– Придется идти, – подтвердил Максимилиан.

Они прошли мимо длинных рядов бревен, сложенных для отгрузки в город, пахнущей сыростью горы отрубленных сучьев с пожухлой листвой, мимо темного широкого пня, служащего столом, в окружении самодельных лавок. Тут и там виднелись насаженные на длинные палки черепа птиц и животных – самодельные деревенские обереги, призванные защитить лагерь от злых сил.

Ребята остановились перед зевом высокой землянки, прикрытом тяжелой дерюгой. Замялись неуверенно.

– Эй, добрые люди! – решился подать голос Цапля. – Есть кто живой?

Тишина в ответ.

– Эй! – сказал он погромче, стукнув древком копья по торчащему сверху бревну. – Ау!

– Тише, – одернул друга экзорцист. – Вдруг все действительно на вырубках.

– На каких? Ты слышишь звук топора?

– Не слышу, – Максимилиан и сам знал, что сморозил глупость. – Но и здесь их явно нет. Потому незачем шуметь.

– Хорошо, давай не будем шуметь. Давай просто зайдем внутрь и сами всё посмотрим. К тому же, чуешь, как похлебкой пахнет? Спорю, у них там и мясо, поди, есть!

– Погоди, – фурадор придержал друга за рукав. – Дай подумать.

Максимилиан всмотрелся в сгущающиеся сумерки. Из своего опыта он знал, что паразиты предпочитали дома улицам, а подвалы – площадям. Там им проще охотиться, там проще прятаться, проще сражаться. Открытые пространства их не пугали, но каждая такая тварь, будто голый моллюск, всё же тяготела к собственной раковине, будь то дом или человеческое тело.

Но ведь были и те, которые таились в туманах, скрывались под кустами, скользили в тенях. Видимые и бесплотные, бесформенные и обманчиво знакомые – не счесть всех, выползающих из чрева Пустоши. И можно быть уверенным, лес тоже кишел паразитами, особенно ночной.

– Там, вроде, нет никого, – Цапля тем временем обошел землянку и заглянул в окошко.

– Мастер говорил, что лучше опасаться пустой комнаты, чем самоуверенно считать, будто в ней никого нет.

– Так-то оно так. Но не думаю, что нас пытаются заманить в ловушку при помощи луковой похлебки, – друг втянул воздух, с наслаждением выдохнул. – Ну же, братишка, не на улице же торчать!

Делать действительно нечего, нужно выбирать из двух зол меньшее.

– Ладно, лезем внутрь, – нехотя согласился Максимилиан. – Пусть хоть крыша над головой будет. Только я первым пойду.

Он выбрал в кострище пару больших кусков потухшего угля, сложил в тряпицу. За неимением мела сгодится и это. Помолился, откинул влажный полог, за которым оказался большой щит, заменяющий дверь, отодвинул его и вошел под тяжелый свод землянки.

Здесь висел тяжелый, плотный воздух, пропитанный духом немытых мужских тел и горелого масла. На крюке под потолком мерцал закопченный фонарь, слабо освещая длинный стол с остатками нехитрого обеда, с простенькой посудой и подсохшими разводами от вина. Вдоль стен тянулись широкие лавки, покрытые скомканными шкурами и одеялами, валялся забытый сапог с прохудившимся голенищем.

Максимилиан попытался своим, как он считал, «особым» зрением увидеть притаившихся тварей, но не преуспел. Казалось, что лесорубы просто ушли совсем недавно, оставив всё как есть и планируя вскоре вернуться к еще не остывшей трапезе.

– Никого, – изрек из-за плеча Цапля. – Как я и говорил.

Он пропихнулся вперед, деловито навис над столом, высматривая, чем бы поживиться. Аромат похлебки больше не ощущался, но, должно быть, суп находился в одном из горшков.

У Максимилиана требовательно засосало под ложечкой, рот наполнился слюной. Но когда Цапля потянулся за заветренным куском сыра, резко окрикнул:

– Стой! Ничего не трогай!

Пальцы товарища застыли, на экзорциста уставились настороженные глаза.

– Что-то не так?

Максимилиан хотел ответить, что всё не так, что так вообще быть не должно, что глупо так легкомысленно себя вести. Но он не понимал, что именно ему не нравилось, торопливо шарил взглядом по стенам, по лавкам, по столу… Смотрел, смотрел, смотрел – и не находил. Был бы рад найти хоть что-то, зацепиться, ткнуть пальцем, найти повод убраться отсюда подальше.

Повода не нашлось, лишь неотступная тревожность, вполне свойственная ситуации.

– Не нужно ничего трогать, – всё же повторил он упрямо. – Непонятно, что тут случилось. Может, это отрава.

– Да нет! – Цапля сопротивлялся как мог. – Да ну какая отрава? Вон, смотри, суп свежий совсем. И здесь вот – кукуруза, хлеб. А том вон – кувшин, отсюда вижу, почти полный!

Максимилиану очень хотелось поддаться искушению, очень хотелось довериться другу. В конце концов, тот старше, опытнее.

– Цапля, – умоляюще протянул он. – Пожалуйста, ничего не трогай! Я не знаю, как еще объяснить, но я чувствую, что тут что-то не чисто. Хочешь, я отдам тебе свою долю? Только не ешь здесь ничего! Пожалуйста!

Долговязый парень колебался, будто его силой притягивало к столу. Наконец сжал вытянутые к еде пальцы в кулак, отодвинулся, понуро опустился на скамью. Сказал глухо, даже чуть обиженно:

– Твоя правда, братец. Что-то я совсем нюх потерял со всеми этими событиями.

– Мастер говорил, что лучше быть голодным, чем лежать холодным, – попытался пошутить Максимилиан.

Цапля рассмеялся, не очень весело, но атмосферу разрядил.

– Да, господин Крюгер умел словеса завернуть. Не то что остальные церковники.

– О, ты их плохо знаешь.

– Поверь, лучше, чем хотел бы.

Для ночевки выбрали самый дальний и темный угол, постелили одну из тяжелых медвежьих шкур, что нашлись здесь же. Пока Цапля раскладывал нехитрый провиант, Максимилиан попытался нарисовать у входа какие-нибудь защитные знаки, сетуя на скудость подобных практик в арсенале экзорцистов. Лишний раз пожалел об утрате «Афлаххаметона», в котором, наверняка, нашлось бы что-нибудь подходящее. В итоге довольствовался привычной защитой от темных сущностей, потратив на пентагему два найденных в котомке самоцвета.

– Спать будем по одному, – сказал Цапля, пережевывая сушеное яблоко. – Половину ночи я, половину ночи ты.

Максимилиан кивнул, задумчиво разгрызая сухой, словно древесная кора, кусок вяленого мяса. Конечно же, у него не было трав для изготовления «бессонного отвара», но ему уже приходилось обходиться без него. Не хотелось думать, что еще одна тварь из иного мира видела его лицо, а значит, тоже начнет искать, охотиться, пытаться напасть во время сновидений. Очень хотелось надеяться, что старые фокусы помогут и в этот раз.

– Я буду дежурить первым, – сказал он. – Тебе надо выспаться, отдохнуть. Потом будешь следить за мной.

– Ой, точно! – Цапля был в курсе его ситуации. – А как же ты? Ты скажи, какие травы надо, я метнусь, поищу!

– Не надо никуда идти, – отрезал Максимилиан. – Обойдусь так. Ты, главное, смотри: если я подергиваться начну или глазами водить, сразу буди, понял?

– Ох, ты, Свет Единый, – заохал друг. – Вот же незадача.

Фурадор хотел сказать, что это, в том числе, плата за их спасение, но промолчал. Цапля, чего доброго, воспримет его слова как укор.

Отужинав, устроились наконец на ночевку. Цапля завалился на лавку, со стоном удовольствия вытянул свои длинные ноги. Максимилиан сел в стороне, положив на колени нож.

За стенами шелестел лес, что-то пощелкивало, похрустывало. Мерещились чьи-то тихие шаги, голоса, скрытое движение. Масляный фонарь почти потух, лишь крохотный желтый огонек дрожал за закопченным стеклом, не в силах разогнать подступающую темноту.

Только сейчас Максимилиан понял, насколько устал. Глаза будто песком припорошены, челюсть то и дело ломала неудержимая зевота. Ноги превратились в пульсирующие очаги ноющей боли, им вторили руки и спина. И спать хотелось так, что он начал сомневаться, продержится ли свою часть дежурства. Решил, что будет колоть пальцы ножом, если станет совсем невмоготу.

Рядом сопел и постанывал во сне Цапля, мерцал в полумраке фонарь. Мысли сами собой перетекали с одного на другое, мешались и путались. В памяти вдруг всплыли убитые родители, брат, бегство из горящего дома, страх и отчаяние. Но сейчас воспоминания казались бледными, чужими, будто картинки в старой книге. Даже обещание стать достойным наследником фамилии Авигнис, найти убийц и отомстить больше не вызывали той ярости и злости, что раньше. Наверное, привык. Наверное, смирился.

Максимилиан попытался покопаться в своей душе, выяснить причины такого безразличия, но в такой час это оказалось не под силу. Мысли всплыли на поверхность, вернулись к насущным вещам: к смерти мастера Крюгера, к потере всех вещей, к досадной утрате трактата Первопророка Эброна. Вспомнил слова светочея Варнавы о том, что все утраты и потери – это Высший план бытия, что они случаются, когда нужно, и что только через них возможно возвышение духа, потому принимать подобное надо с благодарностью.

Какая несусветная глупость! Что плохого в том, живи сейчас Максимилиан с родителями, или с мастером Крюгером, или даже сам по себе, но без вот этих странных и страшных приключений, без смертей и боли?

И что хорошего в расставании с Шарлотой?

При мысли о девушке в груди заболело, а к горлу подступил ком обиды.

Глупая девчонка! Предательница! Крутила им, пока хотела, а после бросила, завидев красивый мундир!

Но какая же она красивая, умная, добрая! И, скорее всего, не хотела ничего дурного, а это он сам себе придумал, сам насочинял. Она ведь ничего ему не обещала! Это он сам, сам влюбился!

Дурак! Безмозглый слабовольный дурак!

Нет, надо было ей всё высказать прямо там, в лицо! Сказать, кто она на самом деле, как ошиблась в своем выборе, как больно делает!

– …сказать, что люблю ее, – прошептал Максимилиан, окончательно запутавшись в собственных чувствах.

Фонарь мигнул, испустил последний вздох – и погас.

И тут же вспыхнул яркий зелёный шар, зависнув в центре своей полупрозрачной клетки. Качнулся воздух, протолкнувшись внутрь землянки, а вместе с ним завалился и щит, прикрывающий вход.

Максимилиан охнул, вскакивая на ноги.

– Цапля! – громко зашипел он, боясь повысить голос. – Цапля, проснись!

Проникая под полог ткани, в комнату друг за другом заходили лесорубы. Они неторопливо подходили к лавкам, рассаживались, словно гости на званом ужине. Без масок, худые и грязные, с растрепанными бородами и волосами, в которых застрял лесной мусор. И все, как один, с закрытыми глазами.

За спиной сдержанно выдохнул проснувшийся Цапля. Максимилиан краем глаза видел, как гуляет в его побелевших руках копье.

Лесорубы вели себя странно, пугающе. Они скалили зубы, их лица и плечи подергивались. То один, то другой зачерпывали суп из стоящего по центру котелка, после чего начинали грызть и кусать деревянную ложку, выплескивая на бороды и одежду исходящую паром жидкость.

Всё происходило в полной тишине, не считая чавканья, клацанья зубов и стука посуды.

– Они спят, что ли? – еле слышно прошептал на ухо Цапля.

Максимилиан, который все это время стоял недвижим, будто соляной столб, несмело пожал плечами. Он был в растерянности, в какой-то отупляющей прострации.

А потом он увидел его.

Поначалу показалось, что это тень от фонаря качается под потолком, но, присмотревшись, экзорцист рассмотрел фигуру, похожую на человеческую, неестественно тонкую, застывшую между бревнами крыши. Фантазия дорисовала длинные руки и ноги, потому как видно их не было, но вот что сразу приковывало к себе внимание, так это круглые, будто блюдца, глаза и рот, что беспрестанно жевал, чавкал и клацал зубами.

А глаза те, не мигая, смотрели прямо на них! Они засасывали, погружали в себя, словно в трясину…

– Бежим! – первым очухался Цапля, толкая Максимилиана вперед.

Не имея иной возможности обойти стол, они вскочили прямо на столешницу, затопали прямо по тарелкам, по ложкам, по чьим-то пальцам. Лесорубы за их спинами вставали, тянулись следом, их открывающиеся глаза светились тем же зелёным болотным цветом, что и лампа.

Беглецы вывалились на улицу, заметались у входа, словно слепые птицы.

– За мной! – взял на себя решение Цапля и потащил за собой фурадора.

Они чудом добежали до леса, ничего себе не переломав и не вывихнув. Глаза уже чуть привыкли, благо небо великодушно подсвечивала бледная луна, но все равно Максимилиан пару раз чуть не влетал в появляющиеся вдруг на пути деревья. Несколько раз оглядывался, однако почти сразу потерял землянку и сам лагерь из виду.

Бежали неизвестно сколько, пока не стали спотыкаться и падать почти на каждом шагу. Как только между черными стволами проявилась поляна, на которой уже поднимался предутренний туман, скатились под корни упавшего дерева и затаились, вслушиваясь и с трудом сдерживая разрывающее грудь дыхание.

– Никого, – наконец выдохнул Цапля.

– Никого, – подтвердил Максимилиан, еле ворочая языком.

Даже если бы и был кто, он все равно не смог бы больше убегать. Тело налилось свинцом, ноги не слушались, а глаза моргали все медленнее и медленнее. И земля между корнями, такая мягкая, такая теплая…

Цапля что-то сказал, но молодой экзорцист его уже не слышал. Лишь успел понадеяться, что черное забытье не прервется сновидениями. Впрочем, с этим он уже тоже ничего поделать не мог.

* * *

– Ты точно уверен, что мы идем в правильном направлении?

Этот вопрос Максимилиан задавал уже не первый раз, наблюдая за задумчивым другом. Цапля всем видом показывал, будто знает, что делает, однако, чем гуще и непроходимей становился лес, тем чаще он останавливался и тем дольше выбирал новое направление, задумчиво потирая подбородок под платком.

– Да я этот лес сызмальства знаю, – с раздражением ответил товарищ. – Сейчас должны на просеку выйти, а там до болот рукой подать.

– Ты о просеке еще утром говорил.

– Ну извини, что мне тут не каждый куст известен. Хочешь, попробуй сам.

Максимилиан молча покачал головой. Он не хотел пробовать, не хотел спорить и ругаться. Его терзал голод, болели натертые ноги, и уже возникали мысли, что, возможно, лучше повернуть назад. Ведь они плутали уже полдня, успели изрядно устать, а впереди еще ждали обширные торфяники, путь через которые тоже предстояло найти. Или, чего хуже, заночевать прямо на болоте.

Сразу вспомнились несчастные лесорубы и фигура под потолком. А если это с ними на болоте приключилось? В городе про эти места много нехорошего говорили.

Хрустел под ногами сухой валежник, цеплялись за одежду ветки. Что-то напевал под нос шагающий впереди Цапля.

– Слушай, – Максимилиан решил отвлечься разговором. – А твой дядька поможет нам дальше перебраться?

– Дальше? – спросил друг через плечо. – А куда тебе надо?

– На юг, в Стоунгард. Не сидеть же теперь до конца времен в захолустье.

– Скажешь тоже – «захолустье». Глинвин никакое не захолустье, а большой поселок. Там и рыбой промышляют, и торфом, и по камню работают. Говорят, раньше тамошние камни аж в столицу возили, дороги мостить. Уж больно хорошие.

– А дядька твой нас точно не прогонит?

– Нет, – однако в голосе Цапли не было полной уверенности. – Я его, правда, видел только раз, но что с того? Не выгонит…

Какой-то звук на самой границе слуха привлек внимание Максимилиана, будто шелест веревок по траве. Звук появился и пропал, слившись с шевелением леса.

– Причем, как он выглядит, не помню, – продолжал рассказывать товарищ. – А рыбу, что привозил, помню так хорошо, что нарисовать могу…

Что-то серое, стремительное выскочило из кустов и сбило Цаплю с ног. Максимилиан отшатнулся, выставляя перед собой нож.

Прижав коленом к земле брыкающегося друга, на него яростно смотрела невысокая коренастая девушка с убранными в хвост на макушке волосами. Черненное углем круглое лицо с полосами хитрого рисунка и мешковатая одежда выдавали в незнакомке представительницу народа саал, о том же говорил хищный треугольный нож, направленный Максимилиану в лицо.

– Тише, щенки! – прошипела она сквозь зубы. – Тише, если жить надо!

Странный голос, будто раздвоенный. И глаза – один черный, бездонный, а другой – зеленый, цвета молодой травы.

– Слезь с меня! – сдавленно взмолился Цапля. – Больно!

– Тише! – девушка стукнула его ладонью по затылку. – Слушай лучше!

– Рэкис! – попытался обратиться за помощью Цапля. – Помоги!

– Замолчи! – Максимилиан понял, что хочет незнакомка. – Дай послушать!

Друг заворочался, но подчинился, затих.

Тот самый шелест, что ранее слышался экзорцисту, никуда не исчез, теперь он звучал явственно, он приближался! И он шел верхом, по кронам деревьев!

– Шумные дети, – девушка зло оскалилась, слезла с Цапли и закружилась, словно выискивая что-то. – Глупая добыча!

Цапля торопливо вскочил, хватаясь за копье и намереваясь проткнуть обидчицу. Максимилиан схватил его за плечо.

– Кажется, она хочет нам помочь!

Незнакомка сделала несколько движений ногой, приминая траву, упала на колени и с остервенением принялась ножом чертить вокруг себя крупный треугольник.

– Сюда! – скомандовала она. – В углы вставай!

Не дожидаясь, пока ребята сообразят, что она хочет, распихала их по нужным местам, сама заняла свое. Рыкнула:

– Тут стой! Не двигаться!

Полоснула себя ножом по ладони, ножом указала на руки мальчишек.

– Давай сюда! Быстрее!

– Зачем это? – возмутился Цапля.

Максимилиан первым протянул ладонь и лишь поморщился, когда острое лезвие оставило на его коже неглубокий порез. Следом настала очередь Цапли, который ойкнул от боли.

– За руки держитесь! – скомандовала девушка. – Чтобы цуус[22] смешался! Чтобы как один стать!

Было видно, что она очень торопится, нервничает, то и дело бросая быстрые взгляды в сторону далеких деревьев. Затараторила что-то на непонятном языке, вытащила откуда-то из-за пазухи кривую птичью кость, зажала в зубах.

Теперь увидел и Максимилиан – нечто странное приближалось к ним, стремительное, раскачивающееся между крон, словно живой маятник.

– Руки! – рыкнула дикарка. – Быстро, щенки!

Друзья схватились за руки, сверху легла сухая и горячая ладонь дикарки.

– Молчать, не шевелиться…

По кронам деревьев прошла дрожь, они затряслись, роняя ветки. Какие-то нити хватались за них, подтягивались, натягивались. Их было множество, они хлестали пространство перед собой, цепляясь за всё подряд. Наконец появился хозяин этих нитей, центр клубка – белесое существо, отдаленно напоминающее человека.

Белесое существо с совиной маской на лице!

– Сестрица Дилан, – одними губами прошептал пораженный Максимилиан.

То, что он когда-то считал маленькой девочкой, зависло над ними на большой высоте, покачиваясь в переплетении нитей. Из невидимого рта донесся низкий клекот, после чего чудовище выбрало новое направление и двинулось туда.

Оно не заметило стоящих прямо перед ним людей. Какие бы силы ни использовала девушка-саал, они сработали!

Когда тварь скрылась из виду и шелест ее движения растворился в лесном воздухе, незнакомка вышла из треугольника, плюнула вслед исчезнувшему существу и не то выругалась, не то прокляла на своем языке. Потом развернулась к мальчишкам, прошипела, недовольно скалясь:

– Глупые щенки! Зачем здесь? Куда шли?

– На восток, – ответил Максимилиан. – В Глинвин… Спасибо, что помогли!

– На восток? – лоб девушки наморщился. – Этой дорогой?

– Это же Дилан! – Цапля наконец смог выговориться, подпрыгивал на месте от переполняющих чувств. – Ты видел? Дилан! Свет Единый, что же с ней случилось?

– Постойте, – Максимилиану не понравились слова дикарки. – Мы что, неправильно идем?

– Брат-Рэкис! – вдруг осенило Цаплю, и он сам ужаснулся от такой мысли. – А уж не по наши ли души она объявилась?

Девушка-саал, которая вытаскивала из-за кустов ворох хвороста, который, должно быть, собирала перед их встречей, проигнорировала вопрос Максимилиана, зато среагировала на реплику его друга:

– Отчего за вами? – подступила она ближе, лоб ее нахмурился. – Вы откуда идти?

– Из Ноиранта, – гордо ответил Цапля. – Слышала о таком?

Незнакомка вперила в него немигающий взгляд своих разноцветных глаз, отчего долговязый смущенно отступил, потом также долго смотрела на Максимилиана. Наконец, скомандовала:

– Со мной идёте. Ты, длинный, хворост брать, нести будешь. Ты, орденский, не отставай!

– Никуда я с тобой не пойду! – возмутился Цапля. – С чего бы?

– Жить хочешь – пойдешь, – отрезала дикарка. – Или аялла заберет.

И пояснила, ткнув в лес:

– Аялла, «мертвые глаза».

И, больше ничего не поясняя, пошла мягкой кошачьей походкой прочь.

Друзья думали недолго. Через минуту они уже шагали следом, разделив между собой хворост.

* * *

По лесу девушка двигалась легко, будто всю жизнь здесь прожила. Впрочем, может, так оно и было – хотя, насколько Максимилиан знал, саалы предпочитали селиться на побережьях.

Цапля попытался заговорить с дикаркой, но та лишь шикнула, чтобы «щенки молчали». Поэтому дальше дорога проходила в тишине, лишь слышалось сопение ребят да хруст веток под ногами.

Понемногу угас страх перед чудовищной сестричкой Дилан, однако Максимилиан поймал себя на том, что по-прежнему прислушивается, присматривается по сторонам, опасливо и напряженно. Очень хотелось положиться на новую знакомую, которая явно знала, с чем имеет дело, и точно сможет в случае чего вовремя отреагировать, защитить, укрыть.

Он наблюдал за ней, за ее маячившей впереди спиной, за качающимся хвостиком на голове, за болтающимся концом пояса, в который были вплетены обструганные палочки и маленькие косточки. Почему-то казалось, что она моложе, чем он поначалу решил. Что-то было такое в движениях, в манере говорить, в самом голосе. А еще в глазах. О, да, пусть черненное лицо, иссеченное тонким рисунком, сбивало с толку, но глаза врать не могли – а это были хоть и странные, но молодые глаза. Как представитель третьего поколения, носящего маски, Максимилиан хорошо научился читать по ним. И всегда подмечал, когда, к примеру, спокойный взгляд мастера Крюгера становился колючим, что не предвещало ничего хорошего.

Или как при очередной шалости у Цапли, как говорилось, в глазах «демоны танцевали».

Или как лучились глаза Шарлотты, когда она с упоением декламировала поэтическую оду. Или когда смотрела на него, называя своим «рыцарем».

Выбралась ли она из Ноиранта? Смогла добраться до гарнизона?

Вот почему его это волнует? Не пора ли…

– Смотри, куда идешь, щенок! – его грубо толкнули назад.

Задумавшись, Максимилиан чуть не наступил на торчащего из земли деревянного идола с грубо вырезанным лицом.

– Я не увидел, – зачем-то решил оправдаться экзорцист, а потом добавил: – И хватит называть нас щенками!

Губы девушки скривились в ухмылке.

– Щенки слепые и шумные, как вы. Не хочешь щенком – хочешь птенцом?

Максимилиан промолчал, гордо подняв подбородок.

Дикарка хмыкнула себе под нос, указала рукой, чтобы Цапля тоже видел:

– Тут не ступай. Вон спуск. За мной иди.

Ее стоянка оказалась расположенной в пойме высохшего ручья, укрытая от чужих глаз кроной поваленного дерева. Максимилиан прошел бы рядом – не заметил.

– Тут хворост кладите, – вновь указала девушка. – И стойте, надо вас показать.

И скрылась за пологом спутанных и высохших ветвей.

Максимилиан и Цапля остались одни в ожидании неизвестности.

– Мне это не нравится, – пробурчал Цапля.

– Мне тоже.

– Мне вообще всё это не нравится, – нервно уточнил товарищ. – Почему всё так внезапно полетело в пекло? Как вдруг целый город превратился в чумную яму? Я не понимаю – как, почему?

– Пустоши, – попытался объяснить Максимилиан.

– Я много от кого слышал о приходе Пустошей, у нас половина Пристенка – беженцы с севера. Но чтобы так! Нет, здесь что-то другое… И девка эта мне тоже не нравится! Чего она так уши навострила, когда мы ей про Ноирант сказали?

– Она нас спасла.

– А я вот не знаю, Рэкис. Я уже ничему не верю… Спасала лисица курей, как же.

Он перехватил копье, наклонился к Максимилиану, сказал:

– Пойдем-ка подобру-поздорову. Сами как-нибудь…

– Стойте, где приказано, – раздался за спиной спокойный мужской голос, густой и негромкий.

Ребята обернулись.

В нескольких метрах от них, скрестив ноги, сидел массивный мужчина в плотном кожаном жилете. Безоружный, но длинные, увитые мускулами и покрытые шрамами руки сами по себе вызывали уважение. Голова и лицо были замотаны длинным клетчатым платком цвета спелой малины, но больше всего пугали глаза – цвета осеннего дождя, холодные и безразличные.

Что бы эти мужчина и девушка ни делали в лесу, оказались они здесь не случайно. И отчего-то Максимилиан очень не хотел знать причину. Еще меньше хотел иметь к ней хоть какое-то отношение. Но уже понимал – убежать не получится.

Он крепче сжал рукоять висящего на поясе ножа, с горьким отчаянием понимая собственную беззащитность, мысленно обратился к Свету Единому, вопрошая, за что именно на его долю выпали эти испытания?

Раздался хруст веток, шаги, глухой кашель. После чего голос, до боли знакомый, почти забытый, пробирающий до мурашек, произнес:

– Господа, вы действительно прибыли из Ноиранта?

А в голове у Максимилиана вспыхнули совсем другие слова:

«Бегите! Демон возвращается!» – и вырастающая фигура чудовища, закрывающая собой небо.

– Капитан Равс? – произнес он враз пересохшими губами. – Вы живы?