Нотариус (1983), Жан-Мишель Баския

«Нотариус» – это слепок души и сознания художника, а также картина того, как мы все мыслим и воспринимаем мир. На что бы мы ни смотрели, мы видим это сквозь беспорядочный коллаж разрозненных мыслей, мерцающих ощущений и периферийных образов. Ничто и никогда не воспринимается в отрыве от всего остального.

Работы, которые Жан-Мишель Баския создал в начале 1980-х годов, очень хороши. Но «Нотариус» (1983) – просто шедевр. Ни до, ни после никто не создавал ничего подобного. Это громоздкий, расползающийся клубок идей, эмоций, мнений, цитат, диалогов, наблюдений, портретов, репортажей, словесных игр, закрашиваний и недокрашиваний, переделок, сокращений, перерисовок и переосмыслений. Полотно выглядит беспорядочным, оно словно разваливается на куски, но на самом деле это ни с чем не сравнимая виртуозная композиция. Это симфония города, размышление о сложности современной городской жизни и о нашем перегруженном стимулами сознании.

В искусстве часто видят процесс отсечения лишнего с целью добраться до сути вещей. Пусть так. Но в действительности мы не смотрим на мир через узкую призму, ограничивающую наше восприятие. Если мы и в состоянии полностью сконцентрироваться на чем-то одном, то лишь изредка. Запри нас в камеру, где не на что смотреть, кроме голых стен, – мыслями мы все равно окажемся где-то еще: в голове будут возникать идеи, а звуки и запахи вызовут ассоциации и воспоминания. Мы постоянно жонглируем множеством данных и впечатлений. Все, что мы «видим», существует в контексте и встраивается в постоянно меняющийся визуальный коллаж из связанных и бессвязных мыслей, осознаваемых и подсознательных образов. В нашей голове царит хаос, и именно эту тему раскрывает Баския в своем «Нотариусе».

Эта картина представляет собой своеобразную опись всего, что занимало живой ум молодого художника, уроженца Бруклина, в 1982 году. Ему было слегка за двадцать, он жил в Нижнем Манхэттене и радовался жизни: его недавняя выставка неоэкспрессионистских картин имела грандиозный успех. Он давно уже сделал себе имя, нанося поэтичные надписи на стены зданий в Ист-Виллидже и Сохо вместе со своим приятелем Алем Диасом. Они подписывали свои загадочные афоризмы вроде «Булавка падает как острый запах» псевдонимом SAMO^© (произносится «сеймо», как в выражении same old shit – «всё та же хрень») в надежде привлечь внимание хипстеров из художественной тусовки. И им это удалось. О SAMO^© заговорили, Баския признался в своем авторстве – и не успел глазом моргнуть, как оказался в числе завсегдатаев контркультурного ночного клуба Mudd Club и стал одним из основателей экспериментальной группы Gray.

Не то чтобы Баския был отличным музыкантом, но в те дни достаточно было назваться музыкантом, художником, моделью, модельером, актером, режиссером, писателем, поэтом и так далее – и вы тут же им становились. Никаких резюме и портфолио не требовалось. Можете заниматься хоть всем сразу: Баския, например, был одновременно художником, диджеем, поэтом, писателем, актером и продавцом футболок со своими рисунками. В Mudd Club стекались все, кто жаждал славы и признания. Крутилась здесь и одна танцовщица с огромными амбициями и замашками рок-звезды. Ее заметили. Затем она начала петь и привлекла к себе уже гораздо больше внимания. Заинтересовался ею и Баския. Парочка встречалась, пока обоим не вскружила голову слава. Девушку звали Мадонна. В клуб частенько заглядывала и Дебби Харри из группы Blondie – считается, что именно она первой купила работу Баския (примерно за 200 долларов, что в десятки и сотни тысяч раз дешевле, чем они стоят сегодня). В тех же кругах вращался художник Кит Харинг.

Именно из этого бурлящего котла богемных персонажей, жаждущих чужого внимания пижонов, контркультурных творцов и всевозможных чудаков вышел художник Жан-Мишель Баския. Он всегда много рисовал – возможно, пытаясь отвлечься от семейных невзгод: его отец-гаитянин Джеральд и мать-пуэрториканка Матильда то и дело дрались, расходились, мирились и вновь ссорились. Со стороны он казался благополучным ребенком из семьи среднего класса: его отец работал бухгалтером и мог позволить себе неплохую европейскую машину, особняк в Бруклине, членство в местном теннисном клубе и оплату частной школы для сына. Но семья разваливалась, у Жана возникли проблемы в школе, и оба родителя, по его воспоминаниям, поколачивали его.

Пару раз он убегал из дома, а когда ему исполнилось семнадцать, стал жить отдельно. Самые грязные кварталы Нью-Йорка манили его, как серфера манит волна. Он не мог устоять перед энергичным напором Нижнего Ист-Сайда конца 1970-х. Это было настоящее дно. Здания стояли заколоченные досками, многие из них постепенно разрушались. Преступность процветала, наркотики водились в изобилии, на каждом углу стояли проститутки и сутенеры. Для богатых и влиятельных обитателей Верхнего Манхэттена, в чьих руках были сосредоточены власть и деньги, Нижний Ист-Сайд был сущим адом. А для Баския – раем на земле.

Он полагался только на себя. Пил вино с пьяницами, нюхал дурь в Вашингтон-сквер-парке, при необходимости попрошайничал, вписывался на полу у любовниц и друзей, ночевал где придется или вовсе шатался без сна, рыскал в поисках мелочи по грязным углам злачных мест. Словом, чего только не делал, лишь бы закрепиться в том мультикультурном, мультидисциплинарном, мультимедийном эпицентре художественной жизни, каким был Нижний Манхэттен в конце 1970-х. Среди панков и поэтов, хип-хоперов и граффитистов он чувствовал себя как дома. Эта культура существовала под девизом «сделай всё сам», и ее подпитывали таланты и идеи, а не деньги и крупный бизнес.

Баския начал рисовать открытки и продавать их по всему району. Однажды он увидел в ресторане Энди Уорхола, набрался смелости и тут же продал знаменитому мастеру поп-арта три свои открытки. Баския хотел стать как Уорхол. Он жаждал такой же славы, признания и восхищения. Уже тогда он четко знал, чего хочет: стать номером один. Но чего он не знал, так это того, что его кумир Энди Уорхол станет ему близким другом и наставником. И уж никак не предполагал, что его американская мечта воплотится в жизнь лишь для того, чтобы обернуться сущим кошмаром.

В Ист-Виллидже он уже стал знаменитостью, его узнавали на каждом углу и считали неординарным персонажем. Когда этот тощий двадцатилетний парень выходил на танцпол, народ расступался, чтобы смотреть и восхищаться. Им заинтересовались газеты. Потом один приятель дал ему денег на покупку кистей, красок и других материалов для живописи, и Баския создал ряд работ, уже содержащих черты того стиля, который впоследствии принесет ему мировую славу. Уже тогда он смешивал слова и образы, закрашивал детали и писал поверх другие, пренебрегал пространственной глубиной и рисовал нарочито неуверенные линии. За счет такой небрежной, набросочной манеры его картины производили впечатление непосредственной импровизации, и он подчеркивал этот эффект, тщательно накладывая краску так, чтобы она выглядела словно бы нанесенной спросонья, без особых раздумий. Баския стремился передать динамизм и спонтанность, присущие творческой среде Даунтауна.

Когда Жан-Мишель был ребенком, мать, любившая искусство, регулярно водила его в музеи и галереи Бруклина и Манхэттена. Любознательный мальчик не мог не заметить, что в экспозициях почти не было работ чернокожих художников. В самом деле, они были настолько недопредставлены, что таких художников даже пытались «отбеливать». Об этом дефиците красноречиво говорит тот факт, что первым произведением искусства с отсылкой к африканской культуре, которое Баския увидел вживую, была вовсе не картина или скульптура чернокожего мастера, а «Герника» Пикассо. Баския влюбился в нее с первого взгляда. Он много читал об истоках этого стиля и выяснил, что испанский художник вдохновлялся традиционным искусством Африки. Баския решил вернуть назад то, что позаимствовал у африканцев Пикассо: овальные глаза, упрощенные формы и двухмерные фигуры.

Богемная среда, жизнь которой отражал Баския, была этнически разнообразной, либеральной и инклюзивной, чего не скажешь об остальном Нью-Йорке. Баския каждый день сталкивался с проявлениями расизма – то к нему по мелочам придиралась полиция, то таксисты отказывались его везти. Его раздражали и злили глупые, бесцеремонные вопросы журналистов – вопросы, которые никто не стал бы задавать белому художнику. Например, назвал бы он свои работы «примитивными»? Или правда ли, что ему приходилось запираться в подвале, чтобы рисовать? А в одном телеинтервью у него спросили, считает ли он себя «примитивным экспрессионистом». Баския счел этот вопрос настолько идиотским и оскорбительным, что потребовал от журналиста объяснений. «Что, как обезьяна? – спросил Баския. – Как примат?» Интервьюер запнулся и не нашелся что ответить, а его гость сидел и терпеливо ждал разъяснений.

Примерно в тот же период он написал «Нотариуса» – и оказался у всех на устах. Его интересы взялся представлять влиятельный арт-дилер, который выделил пространство в своей галерее и устроил для Баския персональную выставку. Она имела оглушительный успех. Жан-Мишель Баския стал Художником с большой буквы, всего за пару месяцев превратившись из бездомного бродяги в преуспевающего миллионера. Теперь все жаждали его общества и мечтали заполучить его работы. Поначалу это воодушевляло, затем стало раздражать. Баския вдруг обнаружил, что «задолжал» картины коллекционерам, которые – без его ведома – заранее подписали контракты на покупку еще не созданных картин. Он ощущал необходимость «держать марку», но опасался, что качество работ пострадает, если он станет торопиться. Его тревожность росла, а с нею увеличивались и дозы наркотиков. Ходили слухи, что Мадонна бросила Баския, потому что он подсел на героин.

Именно под влиянием этих событий и переживаний Баския взялся за «Нотариуса». Жана-Мишеля называли «черным Пикассо». Но он им не был. Великий новатор Пикассо получил академическое образование и создавал живописные полотна и скульптуры в самых разных стилях, отчасти изобретенных им самим. Баския тоже обладал выдающимся талантом, изобретательностью и знаниями, но он не обращался в своем творчестве к глубоким философским вопросам восприятия и репрезентации. Пикассо находился под влиянием Сезанна; а Баския штудировал справочную литературу, ходил по музеям, смотрел телевизор, читал комиксы, интересовался спортом и, что самое главное, слушал джазовых музыкантов, любовь к которым привил ему отец. Баския был не «черным Пикассо», а Чарли Паркером от живописи. Если Энди Уорхол – король поп-арта, то Баския – бесспорный лидер бибоп-арта. Он писал так, как играл Паркер: отдаваясь пульсирующему ритму, вдохновенно импровизируя, виртуозно играя с нотами – то есть со словами, цветами, формами – и добиваясь поразительного эффекта.

Жан-Мишель был не из тех художников, кто любит рассказывать о своих работах. «Это все равно что спросить Майлза [Дэвиса], как звучит его труба», – говорит Баския в посвященном ему документальном фильме Тамры Дэвис «Лучезарное дитя». Однако он все же дал кое-какие пояснения к «Нотариусу» – картине, наполненной причудливой смесью отсылок к классической античности, диснеевским мультфильмам, расизму, анатомическим рисункам Леонардо да Винчи, работорговле, марксистской теории, Библии, современному искусству, планетологии, химии, граффити, африканским племенным символам, хип-хопу и египетским иероглифам.

Начнем с верхнего левого угла, где Баския изобразил планету Плутон, опираясь на изображения Луны, выполненные Галилеем. Надпись «Плутон» (PLUTO) он сопроводил знаком © (который использовал со времен SAMO^©) – вероятно, на случай, если на это имя предъявит права Disney. Аналогичную надпись ниже он перечеркнул, потому что она его не устроила. В нижнем левом и нижнем правом углах написано слово «Соль» (SALT); оно отсылает к тому, что этот ценный минерал в Древнем Риме использовали в качестве валюты.

Тема торговых сделок поддерживается надписью «Нотариус» (NOTARY). Нотариус – профессиональный юрист, который заверяет документы и коммерческие контракты. Зазубренная фигура под надписью, напоминающая корону, которую Баския часто включал в свои работы, – это сорванная печать нотариуса. Контракт прочитан. Коммерческий посыл картины выражен в надписи внизу картины, под двумя центральными фигурами: «Эта банкнота для всех обязательств, государственных и частных» (THIS NOTE FOR ALL DEBTS PUBLIC + PRIVATE). Такие слова (а также «законное платежное средство») напечатаны на каждой долларовой купюре. Баския, вынужденный писать новые работы для заждавшихся клиентов, превращает свои картины в платежное средство и использует их так же, как римляне использовали соль, – в качестве валюты. Композиционно картина напоминает долларовую купюру, в частности, этому способствуют два изображения слева: круг, похожий на спасательный, и «дурной глаз», как называл его художник, который отсылает к глазу наверху пирамиды на оборотной стороне банкноты в один доллар. Но Баския изобразил не одну голову, как на купюрах, а две: первая – это шлем (CASCO на пуэрториканском испанском и означает «шлем»), а вторая – почти наверняка автопортрет, вероятно, вдохновленный ацтекской маской Тескатлипоки, бога ночного неба.

Чем дольше смотришь, тем больше замечаешь. Художник явно думал о кровососах – паразитах, блохах и пиявках (PARASITES, FLEAS, LEECHES). Последние помечены номерами 46 и 47, поскольку список пиявок очень длинный, объяснял Баския. Имел ли он в виду ненасытных коллекционеров, высасывавших из него все соки и превращавших его в выжатый лимон (DEHYDRATED)? А что насчет слов в центре? Поначалу они трудноразличимы (Баския считал, что в полузакрашенную надпись зритель будет вглядываться пристальнее), но, приложив усилия, можно прочесть: «Тараканы обезвожены с помощью борной кислоты» (ROACHESS DEHYDRATED AS A RESULT OF BORIC ACID). Радуется ли художник успешному изгнанию насекомых из своей мастерской при помощи борной кислоты (популярного вещества для травли тараканов)? Или же он намекает на мир искусства? Или на наркотики? А может быть, вновь делает отсылку к соли? Справа мы также видим белые буквы на черном фоне, складывающиеся в слова: INTRODUCTION (закрашено) TO PLUTO, а выше – ACADEMIC (почти полностью закрашено) STUDY OF THE MALE TORSO («академический этюд мужского торса»).

Единственный мужской торс на картине принадлежит темнокожей фигуре, и если предположить, что это автопортрет, то понятно, почему замазано слово «академический»: ведь Баския не обучался искусству в художественной школе, зато тщательно изучал анатомические рисунки Леонардо да Винчи. Человеческое тело интересовало его с детства; в семь или восемь лет его сбила машина, он долго лежал в больнице, ему удалили селезенку. Мать подарила ему «Атлас анатомии» Генри Грея (возможно, в честь его автора Баския и назвал впоследствии музыкальную группу), и он вдохновлялся этой книгой, когда рисовал.

Отсылки к Библии и истории рабовладения можно увидеть в словах «серпы» (SICKLES) и «мотыги» (MATTOCKS), написанных в нижней правой части картины. Они намекают на первые минуты фильма «Даунтаун’81» (снят в 1980 году, вышел на экраны в 2000-м) с Баския в главной роли. Художник идет по Нижнему Манхэттену в своем фирменном безразмерном пальто, а голос за кадром представляет нам героя (по сути, Баския играет сам себя):

ЖАН [голос за кадром]: Не все ли цари князья? У старцев и знатных не было ни меча, ни копья, рассеянных от четырех концов земли. И сошники, и заступы, и топоры, и кирки. И земля была пуста. И тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И было это хорошо[5].

Можно потратить дни на расшифровку и интерпретацию образов и слов, рассеянных по огромной картине размером 180 × 401 сантиметр, но так и не понять, как все они соотносятся между собой. Я подозреваю, что и сам Баския не смог бы дать объяснение всем деталям. Он обожал «метод нарезок» Уильяма Берроуза, «принцип случайности» Марселя Дюшана и диджейскую технику сэмплирования. Ему нравилась идея о том, что озарения можно достичь путем случайных действий и произвольных сочетаний. Он любил брать детали из разных источников и смешивать их. Он работал одновременно над пятью-шестью картинами, добавляя что-то в одной и закрашивая в другой. Идеи кочевали с одного холста на другой по мере того, как художник создавал визуальный аналог знаменитой «стены звука» Фила Спектора: многослойное произведение, которое, если рассматривать его целиком, выражает симфонию личности Баския, его таланта и жизни в Ист-Виллидж начала 1980-х.

«Нотариус» – очень личная и вместе с тем универсальная работа. Это слепок души и сознания художника, а также картина того, как мы все мыслим и воспринимаем мир. На что бы мы ни смотрели, мы видим это сквозь беспорядочный коллаж разрозненных мыслей, мерцающих ощущений и периферийных образов. Ничто и никогда не воспринимается в отрыве от всего остального.

После «Нотариуса» дела у Баския пошли в гору, но позднее вся жизнь его покатилась под откос. С одной стороны, ряды поклонников его искусства продолжали расти. У него сложились тесные и плодотворные отношения с Энди Уорхолом, который стал его добрым другом, наставником и сподвижником, – в 1984‒1985 годах они даже провели выставку совместных работ, которую, впрочем, публика приняла прохладно. Тот факт, что интересы Баския представляли самые авторитетные арт-дилеры, принес свои плоды. Но у его успеха была и обратная сторона. Баския постепенно утрачивал контроль над собственной жизнью, подобно своему герою Чарли Паркеру. Оба они стали заложниками героина, выпивки и потакателей. Конечно, Баския прекрасно знал, что Паркер сгорел в тридцать четыре; возможно, он даже считал такой конец романтичным, достойным художника. «Если так надо», – любил повторять он. Баския умер от передозировки наркотиков в 1988 году, в возрасте двадцати семи лет, оставив после себя более тысячи картин и тысячи рисунков. Он был плодовит, но истощен. Незадолго до смерти у него возникла идея стать писателем, ведь он уже оттачивал литературное мастерство в самой короткой форме, создавая граффити и рисунки. Безусловно, Баския был способен на большее, был готов и дальше делиться своим бесконечно меняющимся взглядом на мир.

В детстве он хотел стать пожарным, потом – мультипликатором, а в пятнадцать лет окончательно решил быть художником. Искусство стало его жизнью, а жизнь – искусством. Его взгляд на современный мир как на изменчивый коллаж из множества стимулов, воздействующих одновременно, был оригинальным сорок лет назад и весьма актуален сегодня, в эпоху социальных сетей. Баския понимал, что мы все видим мир сквозь лавину образов, звуков, запахов и ощущений. Ничто не воспринимается вне контекста; все взаимосвязано со всем. Да, это хаос, но Баския показал нам, что и хаос тоже бывает прекрасен.