Воспитание (2010), Линетт Ядом-Боакье
Мы знаем, что искусство лишь подражает жизни, что оно фикция; так почему бы не создать полностью сфабрикованную реальность, иллюзию внутри иллюзии? Таким вопросом задалась британская художница Линетт Ядом-Боакье, и ответ открыл ей совершенно новый способ ви́дения.
В октябре 1996 года молодой британский политик по имени Тони Блэр произнес страстную речь на конференции Лейбористской партии. Амбициозный лидер был одержим идеей разгромить Консервативную партию на предстоящих всеобщих выборах в мае 1997 года. «Спросите меня о трех моих главных приоритетах для правительства, – обратился он к восторженной аудитории, – и я отвечу: образование, образование и еще раз образование!» Зал конференц-центра Winter Gardens в Блэкпуле разразился аплодисментами: сторонники Блэра почувствовали пьянящий аромат власти. Их оптимизм оправдался; семь месяцев спустя Тони Блэр привел Лейбористскую партию к убедительной победе и положил начало эпохе «клевой Британии» (Cool Britannia).
В то время девятнадцатилетняя Линетт Ядом-Боакье, родившаяся в Лондоне в семье двух медработников из Ганы, училась на художника. Она тоже верила в образование. Настолько, что посещала три разные художественные школы – и в итоге получила в 2003 году степень магистра в Королевской академии. Именно там она начала понимать, что знание, вопреки распространенному мнению, далеко не всегда дает свободу. Оказалось, что порой оно удушает. Было одно особое обстоятельство, из-за которого страсть к познанию лишь уводила ее все дальше от понимания.
Ядом-Боакье называет свое художественное образование классическим. Она говорит, что ее обучение заключалось в том, чтобы «проводить уйму времени в стенах мастерской, работая с тем, что находилось перед глазами. Будь то какой-то предмет или натурщик, задача всегда сводилась к попыткам перенести реальность на бумагу или холст». Поначалу она с удовольствием изучала искусство портретной живописи, но со временем поняла, что все меньше интересуется натурщиком и его индивидуальными чертами. Куда больше ее интересовала сама технология изображения фигуры на холсте. И она была не первым художником, который задался таким вопросом. Знаменитый постимпрессионист Поль Сезанн заставлял натурщиц сидеть перед ним днями напролет; бедняги уставали от бесконечного процесса и то и дело спрашивали от скуки, как продвигается портрет. Однажды художник, раздосадованный тем, что ему мешают сосредоточиться, прорычал: «Сорочкой я уже вполне доволен».
Сезанна совершенно не интересовал характер человека – гораздо больше он беспокоился о создании удачной картины. Для французского мастера не имело значения, человек перед ним, ваза с фруктами или пейзаж; он был сосредоточен на технических вопросах: как нанести на холст линии и цвета, чтобы создать эффектное изображение? Ядом-Боакье тоже была поглощена самим процессом и основное внимание уделяла тем интеллектуальным и техническим препонам, которые должен преодолеть художник, чтобы создать впечатляющую композицию. Итак, что же ей оставалось делать? Хотя фигуры людей по-прежнему казались художнице привлекательной темой и она хотела над ней работать, Линетт чувствовала себя связанной по рукам требованием правдиво передавать на холсте портретные черты и индивидуальность натурщика.
Решение оказалось простым, как и многие хорошие идеи. Ядом-Боакье перестала беспокоиться о портретах и начала думать о живописи. Она продолжила писать людей, но уже не пыталась вывести натурщика реалистично и достоверно. Хватит писать ради сходства. Есть ведь и иной путь…
Вдохновение пришло из другой творческой области, поскольку Линетт еще и писательница («Я рисую то, что не могу написать», – поясняет она). Если не зазорно выдумывать героев на страницах книги, то почему бы не выдумать их на холсте? Решение придумывать своих «натурщиков» сразу же освободило ее от основной обязанности портретиста – правдивого визуального репортажа (говорят, что портрет – единственный жанр искусства, в котором объект зачастую важнее художника). Отныне она была вольна исследовать механику создания картины, не беспокоясь о сходстве. Она могла подчинять вымышленных персонажей своей воле и следить за тем, чтобы они играли именно ту роль, которую она отвела им в сюжете, складывавшемся у нее в голове в процессе работы. Она могла наконец-то сосредоточиться на базовых вопросах, например о влиянии одного цвета на другой, когда они соседствуют на картине. И на том, как определенные сочетания порождают тот или иной настрой, который может стать отправной точкой для импровизированной истории. Затем в этой истории появляются протагонисты, выстраиваются связи, намечаются характеры… Так Линетт Ядом-Боакье совершила серьезный концептуальный прорыв.
Стоило мне отказаться от попыток изобразить тех людей, которых я знала, или добиться портретного сходства – и я получила свободу, ощущение, что тело может быть любым, человек может быть каким угодно, персонаж может значить что угодно: я почувствовала, что мои возможности безграничны.
Начинающая художница перевернула с ног на голову то, чему ее учили. Вместо того чтобы пытаться отражать в портретах реальность, она писала вымышленные лица, стремясь создать нечто реальное. В конце концов, содержание картины – это всего-навсего изображение предмета, но не сам предмет. Вы не можете съесть апельсин из расписной вазы на картине Сезанна. Мы знаем, что искусство лишь подражает жизни, что оно фикция; так почему бы не создать полностью сфабрикованную реальность, иллюзию внутри иллюзии? Такой подход открывал новый способ видения, при котором за основу берется визуальная база данных всех когда-либо виденных людей, а затем эта информация воплощается в одном зримом образе, чтобы выразить сущность вымышленного персонажа, несущего некую универсальную истину. Ядом-Боакье пришлось создать в голове «банк памяти» для хранения образов, к которому ее воображение могло обратиться в любой момент, чтобы позаимствовать для картины образец позы, улыбки или взгляда. Она изо дня в день присматривалась к тому, как кто-нибудь из ее подруг откидывается на диване, скрестив ноги и выгнув корпус, или обнажает зубы в легкой улыбке. Ее натурщиком стал весь мир.
Накопив богатый запас наблюдений, она начала писать картины с приглушенным, пятнистым, невзрачным фоном, на котором появлялись выдуманные персонажи. Эти картины выглядят как портреты друзей или родственников, но это ошибочное впечатление. Кажущиеся реальными люди на самом деле представляют собой составные портреты, созданные по обрывкам воспоминаний и газетным вырезкам, старым фотографиям и случайным рисункам. На большинстве картин Ядом-Боакье изображен один персонаж, на некоторых – двое, изредка – группа из трех и более человек. Среди таких групповых портретов – «Воспитание» (2010), на котором изображены четверо стоящих вместе мужчин. Здесь преобладает мутная, оливково-зеленая палитра; более светлые тона служат фоном, более темными оттенками написаны пиджаки, джемперы и брюки на мужчинах. Их темно-коричневая кожа выдержана в теплой гамме, которая подчеркивается мягким желтым светом, падающим на их лица. Резкий контраст, создаваемый их белоснежными рубашками, подобен звону тарелок в увертюре Чайковского «1812 год» – он придает композиции четкий фокус.
Название картины – «Воспитание» – дополнительный элемент истории, разворачивающейся перед глазами зрителя. Оно не призвано объяснить происходящее и выполняет скорее вспомогательную функцию. Или, как говорит художница, это «еще один штрих, дополнительный мазок» – не суть картины, а ее часть. Сцена открыта для интерпретаций; возможности бесконечны.
Мне кажется, что в роли воспитателя здесь выступает мужчина постарше, стоящий в центре группы лицом к нам. Его и остальных персонажей объединяет давняя, полная уважения дружба: на это указывают добродушное выражение его лица, его открытые ладони, а также почтительное внимание на лицах трех молодых людей. Возможно, это университетские преподаватели, участники научной конференции – или отец, болтающий с тремя взрослыми сыновьями. Решать вам. В своих работах Ядом-Боакье не дает подсказок, где и когда происходит действие или о чем говорят ее персонажи. Художница намеренно не уточняет пространственно-временные координаты – так ее картина становится безграничной и универсальной.
Это большая картина, ее присутствие ощущается зрителем. Стоя перед ней, вы в какой-то момент понимаете, что включились в беседу. В этот миг ваши отношения с картиной в корне меняются. Вы больше не смотрите на нее – вы стали ее частью. Мужчина в центре не обращается к своим спутникам, он обращается к вам, и вы испытываете неловкость. Вы вовсе не хотели встревать в частную беседу, и все же вы здесь, в самой гуще событий!
«Воспитание» – типичная работа Ядом-Боакье в том смысле, что выглядит она обманчиво простой и скупой, но на поверку оказывается сложной и увлекательной. Во многом потому, что многие из придуманных ею персонажей поселяются в вашем воображении.
Ядом-Боакье признавалась, что на нее повлияли работы американского художника Джона Сингера Сарджента и французского реалиста Эдуарда Мане. Можно заметить, что некоторые позы ее персонажей позаимствованы у этих художников. Я не удивлюсь, если среди ее вдохновителей был и испанский художник-романтик Франсиско Гойя. И смею предположить, что из современников ее внимание могли привлечь Керри Джеймс Маршалл, Марлен Дюма и Питер Дойг. Но тот, чье влияние на свой стиль она считает основополагающим, – это художник из Камден-Тауна Уолтер Сикерт (1860–1942). Он тоже был большим ценителем землистой цветовой гаммы и атмосферного повествования. На него самого заметно повлиял Эдгар Дега, французский художник-импрессионист, известный тем, что рисовал танцовщиц; эту тему не обошла вниманием и Ядом-Боакье (правда, она в основном писала танцоров в трико, а не юных балерин в пачках).
Сикерта привлекали унылые домашние интерьеры и мрачная, убогая жизнь ночного Лондона, которую он писал с истинным мастерством колориста. У Ядом-Боакье схожее чувство цвета и тона, но нет сикертовской мрачности. Ее сюжеты более неоднозначны, а ее неизвестные персонажи универсальны. В них есть шекспировская глубина и размах. Статный юноша в шелковой бирюзовой рубашке с гофрированным воротником с картины «Юнец» (2012) мог бы быть Паком из «Сна в летнюю ночь». Юноша и девушка с диптиха «Лихорадка лилий» (2016) игриво отсылают к Ромео и Джульетте.
Британский драматург ХХ века Гарольд Пинтер говорил, что его произведения всегда начинаются с образа, который возникает перед его внутренним взором, а затем развивается, пока не рождается полностью оформившаяся пьеса. Нечто подобное, на мой взгляд, можно сказать и о картинах Ядом-Боакье, каждая из которых представляет собой моментальный снимок некой истории; это может быть начало, середина, конец – или всё сразу, запечатленное в одном изображении. Зависит от того, что вы видите в конкретный момент. В этом смысле они бесконечно притягательны.
Решение Ядом-Боакье писать вымышленных персонажей освободило ее как художницу, а нас освобождает как зрителей. Ее картины предлагают нам взглянуть на мир иначе, дают ощутить безграничность всего, что мы видим и чувствуем. Разница между фактом и вымыслом часто сводится не к реальности предмета, а к нашему восприятию; и если посмотреть на реальность определенным образом, можно обрести удивительную свободу.