Времена года (1993–1995), Сай Твомбли

«Времена года» – четыре грандиозные картины размером с окна собора. Посмотрите на них и поразитесь тому, что значит быть частью той великой, бурной энергии, которую мы называем жизнью.

Я неторопливо завтракал с друзьями семьи, пил крепкий кофе и намазывал маслом тост, когда разговор вдруг зашел об этой главе моей книги. Как только я назвал имя художника, о котором писал, все дружно спросили: «Кто-кто?» И это понятно. Сай Твомбли (1928–2011) отнюдь не у всех на слуху, и можно с уверенностью сказать, что вкус к его произведениям развивается не сразу. Его абстрактная живопись и скульптура сродни Чендлеру из сериала «Друзья»: поначалу их трудно полюбить, но после нескольких встреч они совершенно неотразимы.

Один из моих сотрапезников решил погуглить. Поисковик выдал картину из поздней серии «Вакх» (2006–2008). «Похоже на кетчуп», – отреагировал хозяин дома. «Какая-то мазня», – вынес вердикт столь же озадаченный сосед по столу. И оба были в чем-то правы. Художник стремился создать цикл больших, динамичных, кетчупово-красных полотен, написанных словно бы мимоходом, впроброс. Он хотел ошеломить зрителей этими полотнами, с которых так и брызжет экстатическая импульсивность – то ли пьяный разгул, то ли беспричинное разрушение. Неудивительно, что этот буйный эмоциональный пыл несколько теряется, когда массивный холст размером 3 × 4,5 метра превращается в снимок размером с ладонь на смартфоне.

Но даже когда оказываешься перед ними в галерее, картины из серии «Вакх» сначала кажутся не более чем бессвязными каракулями, наподобие тех завитушек, которые выходят на бумаге, когда вы расписываете старую шариковую ручку. Это идеальная мишень для пресловутого вердикта всех критиков современного искусства: «Да мой пятилетний ребенок умеет не хуже!» Впрочем, покойный американский художник не обиделся бы, услышав такой комментарий. Фантастически трудно рисовать как ребенок, когда ты зрелый художник с образованием и опытом. Приходится нарушать множество правил, пренебрегать условностями и бежать от заученных академических приемов. Вспомним слова Пикассо: «Мне потребовалось четыре года, чтобы научиться рисовать как Рафаэль, и целая жизнь, чтобы научиться рисовать как ребенок».

В видимом отсутствии утонченности в работах Твомбли есть определенное ребячество, и это совершенно осознанная стратегия в духе высказывания Пикассо. Но присмотритесь получше – и станет очевидно, что серия «Вакх» создана весьма искушенным автором, обладающим редким даром сочетать древнее с современным, умудренность с наивностью, а поэзию – с красками. «Вглядитесь в полотно!» – словно восклицает он, призывая зрителя увидеть в узоре из завитушек самого себя.

Отсюда огромные «петли жизни» на этих картинах, прославляющих Вакха – римского бога вина, мифологического персонажа, известного пьянством и излишествами (у древних греков он звался Дионисом). О Вакхе может знать и пятилетний малыш, но техника, в которой Твомбли создавал картины, недоступна ни одному из знакомых мне детей. Высоченный, ростом под два метра, художник из Вирджинии привязывал пропитанную краской кисть к концу трехметрового шеста и наскакивал на гигантский висящий холст подобно средневековому рыцарю на поединке. С поразительной энергией и точностью он рисовал на необъятном полотне огромные, в человеческий рост, переплетающиеся и словно бы парящие спирали. Художник передавал дух творческого безумия, измененного состояния сознания, которое, как считалось, проказливый Вакх вызывал у своих почитателей. Твомбли давал краске стекать по холсту, как если бы это было красное вино или кровь, сочащаяся из раны. Или и то и другое сразу. Ведь опьяненный Бахус мог быть не только веселым балагуром, но и жестоким маньяком. Твомбли пишет ярко-красным поверх спокойного бежевого фона, гармонизируя картину: в ней есть и затишье, и буря.

Картины из серии «Вакх» посвящены экстремальным явлениям природы и крайностям человеческого поведения, когда кровь бурлит, а эмоции зашкаливают. Они возносят нас ввысь, а затем сбрасывают, как на американских горках, и снова, и снова, еще много раз: это метафора жизненного цикла. Если вы сумеете отбросить вполне понятный скептицизм и довериться таланту художника, то в конце концов попадете под их очарование и ощутите их завораживающий эффект. А потом вы, возможно, захотите отыскать другие картины Твомбли и увидите его четырехчастный шедевр «Времена года» (Quattro Stagioni).

Итальянское название навевает мысли о пицце, да и сами картины наверняка напомнят кому-то это блюдо. Но не поддавайтесь первому впечатлению – и они унесут вас в необыкновенное путешествие от жизни к смерти и обратно. Они отвлекут вас от нескончаемого потока электронных писем, новостей и сообщений и затянут в волшебный хоровод природы, где сменяются времена года и человеческие чувства.

В период с 1993 по 1995 год художник создал две немного разные версии «Времен года». Первая хранится в Музее современного искусства в Нью-Йорке, вторая – в лондонской галерее Тейт-Модерн. Обе состоят из четырех вертикальных полотен размером с окно собора, на которых нанесены пятна краски и нацарапаны надписи. Каждая из четырех картин посвящена одному из времен года: «Осень» (Autunno), «Зима» (Inverno), «Весна» (Primavera) и «Лето» (Estate). Это отдельные холсты, но художник считает их единым произведением искусства и называет «Времена года» четырехчастной картиной.

Времена года. Весна (1993–1995), Сай Твомбли

Дух странствия ярче ощущается в версии из нью-йоркского Музея современного искусства: в ней по трем из четырех полотен плывет древнеегипетская погребальная лодка, которую художник писал с фотографии древнего кельтского корабля. Эта лодка переправляет людские души из мира земного в царство чистого духа, в загробный мир. Но прежде было бы неплохо предаться вакхическим забавам.

Серия начинается с осени, лодка еще не приплыла. Это пора изобилия, когда после долгих месяцев тяжелой работы в поле наконец-то собран урожай. Время праздновать, отдыхать, есть, пить и веселиться. Мы видим переспелые красные ягоды и сочный виноград, словно бы разбрызганные по кремовому фону холста. Перед нами – картина подлинного изобилия, отчасти вдохновленная ежегодным фестивалем вина, который как раз во время создания работы проходил неподалеку от дачи Твомбли в Бассано, к северу от Рима.

Местами на поверхности холста проступают едва различимые обрывки стихотворений, нацарапанные художником по тонкому слою белой краски. Над большим красным пятном в нижней части картины виднеется слово Silenus, напоминающее о том, что на этой вечеринке веселятся как в последний раз: Силен был знатным выпивохой и вечным спутником греческого бога Диониса – то есть все того же Вакха, имя которого тоже можно найти на картине (оно слабо нацарапано слева над пятном пурпурной краски). Справа читаются слова pure wild sex («чистый дикий секс»), подчеркивающие вакхическую, развратную атмосферу произведения.

«Осень» – прекрасно сбалансированная композиция, пробуждающая в сознании удивительно точный ассоциативный образ осени. Но это лишь часть истории, поскольку насыщенные красные и фиолетовые тона, смешанные с мрачным черным, с западным ветром уносят нас в следующее время года: в снежную «Зиму».

Здесь мы видим лодки, которые возвращают нас из мрака загробного мира к желтому весеннему солнцу, рассвету и обновлению. На полотне из нью-йоркского Музея современного искусства можно разглядеть строки из поэмы «Летнее солнцестояние» современного греческого поэта Йоргоса Сефериса. Это призыв погребальным лодкам продолжить свой путь через океан от смерти к жизни: «…поэт <…> Уходи из этого сна»[10].

Диагональная линия, идущая из нижнего левого в верхний правый угол, задает динамику развития и прогресса. Жизненная сила непреодолима, и вот лодки приплывают в цветущую «Весну», третью часть квадриптиха. Они заполняются пульсирующей энергией жизни и продолжают свой путь к восходящему на востоке солнцу. На левом и правом полях холста из коллекции нью-йоркского музея – прекрасные цветочные букеты. Между ними – еще одна цитата из Сефериса:

Ты рассказывал о том, чего они не видели, а они смеялись.

Может быть, это ответ художника на язвительную критику, которой он подвергся несколько десятилетий назад, когда выставлял свои работы в Нью-Йорке? Вполне вероятно. Стоит отметить, что в версии «Весны» из лондонской галереи содержится совершенно другой текст – там Твомбли цитирует десятую Дуинскую элегию австрийского поэта Райнера Марии Рильке о счастье, которое не восходит, а нисходит.

Несмотря на цитаты из разных авторов, обе весенние картины пронизаны общими мотивами. Художник размышляет здесь о быстротечности и изменчивости жизни, опираясь на мифологию, классическую древность, историю искусства и литературу. Все это есть и в заключительной картине, на которой изображено выжженное солнцем лето. Эту картину Твомбли было труднее всего закончить, он жаловался, что перед глазами у него постоянно – утром, днем и вечером – один лишь проклятый желтый цвет!

Он написал «Лето» через несколько месяцев после других полотен серии, когда переехал в свой дом на западном побережье Италии близ рыбацкого порта в заливе Гаэта. Его мастерская располагалась на склоне холма, откуда он мог видеть гавань в обрамлении живописных скал, – в «Лете» мы легко узнаём жаркое солнце, отражающееся в теплом море. Желтая краска растекается по картине, как горячий яичный желток по белой фарфоровой тарелке. На полупрозрачной поверхности мы снова видим слова, а в нью-йоркской версии изображены еще и прибывающие лодки.

Американец Эдвин Паркер Твомбли, известный как Сай, был влюблен в европейскую культуру. Его отец был профессиональным бейсболистом с великолепной подачей, и именно от него художник унаследовал свое прозвище. Отец же получил это прозвище в честь Дентона «Сая» Янга, легендарного игрока, которого за силу броска нарекли Циклоном[11] (мощными подачами Сай Янг разрушил немало оград). Молодой Сай, в отличие от отца, не подавал спортивных надежд, но быстро обнаружил у себя иной талант. Сай рисовал так же, как его отец делал подачу, – быстро и точно, с изящной подкруткой и твердой рукой. В юности Сай брал уроки у одного испанского художника, который переехал в его район в Лексингтоне, штат Вирджиния, спасаясь от гражданской войны в Испании. Его уроки помогли Саю выиграть стипендию в Лиге студентов-художников Нью-Йорка, где он познакомился с другим молодым художником, которого ждало большое будущее, – Робертом Раушенбергом. Они подружились и вместе путешествовали по Северной Африке и Европе. Во время той поездки Сай безнадежно влюбился в Рим, заявив: «Это подобно пробуждению: я как будто обнаружил в доме множество замечательных комнат, о существовании которых даже не подозревал».

Твомбли шел третий десяток, и его, как тогда полагалось, призвали в армию США. Все это было ему чуждо, но армейский опыт во многом поспособствовал его художественному развитию. Каждые выходные он снимал маленький номер в отеле, чтобы уединиться и спокойно рисовать, читать и размышлять. Твомбли начал экспериментировать с сюрреалистической техникой автоматического письма: рисовал ночью, в темноте, в усталом и полубессознательном состоянии, неведущей рукой. Он хотел добиться естественности и отказаться от манерных техник, которым его учили в художественной школе. Позже он скажет, что каракули, которые он выводил теми долгими ночами, легли в основу всех его будущих работ.

Отслужив в армии, он вернулся к гражданской жизни и творчеству; в тридцать лет он уже привлек к себе внимание и начал завоевывать поклонников в Нью-Йорке. Все шло своим чередом. Но он все еще томился по римской dolce vita и твердо решил утолить этот зуд, когда Бетти Стокс, его старая подруга из Лексингтона, пригласила Твомбли погостить у нее в Риме, где она жила с мужем, богатым итальянцем с хорошими связями. Едва успев распаковать чемоданы, Сай был представлен итальянскому высшему свету и познакомился с известным меценатом, бароном Джорджо Франкетти. Итальянскому аристократу пришлись по душе работы Твомбли, а художник влюбился в Татьяну, сестру Франкетти. Через два года Сай женился на ней, и больше ему уже не приходилось беспокоиться о деньгах.

Он продолжил путешествовать по Европе, Северной Африке и Америке. Купил дом в Лексингтоне в придачу к трем в Италии, подолгу принимал у себя гостей и сам гостил у друзей по всему миру. Он редко смотрел телевизор, но много читал, особенно поэтов-символистов и романтиков, а также вечную классику, включая гомеровские «Илиаду» и «Одиссею».

Картины Сая Твомбли не предполагают прямолинейного толкования. Они всегда немного загадочны, каллиграфические элементы на них часто переплетаются с абстрактными формами и потеками краски. В них ощущается ход времени, процесс старения, когда нетронутый холст постепенно превращается в историческую поверхность, подобно древней римской стене, покрытой слоями краски и граффити. Сам Твомбли называл себя романтиком-символистом, и это определение хорошо отражает его ви́дение мира.

Твомбли охватывал взглядом события своего времени – от высадки на Луну до фестивалей вина – и интерпретировал их через произведения великих поэтов и художников прошлого. Он видел жизнь такой, какая она есть: цикличной. Что посеешь, то и пожнешь. Вот почему в его работах так много эллипсов. Они не статичны – движения кисти то нарастают, то затухают, и ритм композиций созвучен природным ритмам. Именно это мы видим в четырех грандиозных полотнах, которые производят наилучший эффект, будучи развешенными по кругу: по одной на каждой стене квадратного зала. Это идеальная конфигурация – она позволяет полностью погрузиться в непрерывный цикл рождения, роста, цветения и угасания. И ощутить, что значит быть частью этой великой циклической энергии, которую мы называем жизнью.