Братья Сойер (1973), Элис Нил
Элис Нил умела по-настоящему видеть людей. Чтобы разглядеть их получше, нужно преодолеть их защиту. Метод художницы заключался в том, чтобы очаровать, а затем обезоружить: она понимала, что единственный способ заглянуть человеку в душу – дать ему возможность самому ее показать.
В 1970-е годы Элис Нил (1900–1984) шел восьмой десяток и она выглядела как типичная бабушка с дружелюбным лицом и веселым нравом. Она смеялась так, как некоторые чертыхаются: легко и часто. Она очаровывала своей эксцентричностью и манерами «чокнутой старушки» при общении с интервьюерами, которые крутились вокруг нее, когда художницу «открыли» на склоне лет.
Ее рассказы о своей жизни были длинными и запутанными, то и дело переходили в «еще одну забавную историю», которая в итоге оказывалась не такой уж и забавной, но это не имело никакого значения, потому что она была Элис Нил, а Элис Нил любили все. Вот только мало кто знал Элис Нил по-настоящему. Публичный образ доброй и милой бабушки был всего лишь маской, за которой скрывалась беспощадная, смятенная портретистка с острым умом и достойным психиатра интересом к бессознательному.
Те, кто был с ней знаком, сравнивали ее с доктором Джекиллом и мистером Хайдом – и она соглашалась с такой характеристикой. Она не могла объяснить, почему так часто улыбается, и говорила, что улыбка не столько выражает ее собственные чувства, сколько помогает держать на крючке других. Это была маска, за которой скрывалась великая срывательница масок: ее проницательный взгляд проникал сквозь напускное и раскрывал истинную личность человека – к добру или к худу для него самого. Люди приходили в ее мастерскую, чтобы быть запечатленными, а уходили изобличенными. Она хвасталась, что могла бы разбогатеть, став мозгоправом, но «художницей быть веселее».
В 1973 году она написала «Братьев Сойер» – портрет двух художников, своих ровесников и старых друзей. Она изобразила их задумчиво сидящими на красном диванчике в гостиной-мастерской ее нью-йоркской квартиры на углу Бродвея и 107-й улицы. Мозес и Рафаэль Сойеры родились в еврейской семье и в раннем возрасте вместе с родителями эмигрировали из России. Они с трудом пробивали себе путь в художественном мире и были известны лишь в узких кругах. В те годы то же самое можно было сказать и об Элис. Братья как будто размышляют о туманном будущем – отрешенно и в то же время с мрачными предчувствиями. В их позах ощущается уязвимость и безысходность. Эта работа типична для Элис Нил. В ней есть что-то от Эдварда Мунка, от его охваченного тоской одинокого человека на мосту. Вот только Нил не выплескивает сдерживаемую боль Сойеров через экзистенциальный крик – она играет с нею, как кошка с мышкой. Двое немолодых мужчин задумчиво сидят и делают то же, что и многие из нас: прячут свои страхи глубоко внутри, где, как им кажется, никто не увидит их терзания. Но Элис видит. «Мне нравится писать людей, надорвавшихся в бешеной нью-йоркской погоне за успехом», – говорила она позднее.
Беспокойство братьев Сойер – это их проблема, но как только мы понимаем их чувства, она становится и нашей тоже. Это нечто совершенно противоположное фотографиям в соцсетях. Элис Нил показывает не мешковатые костюмы мужчин и не гостиную, где они сидят, а их внутренний мир. Такое невозможно сфотографировать. Она пишет одновременно сознательное и бессознательное, волшебным образом неуловимо превращая одно в другое. Чтобы создавать такие бескомпромиссные портреты в собственной гостиной, требовались мастерство фокусника и проницательность детектива. Элис Нил не просто рисовала лица – она обнажала души.
За ее умением видеть стоял свой отточенный метод. Скрытую истину не всегда легко обнаружить; для Элис Нил это было сродни добыче золота – требовалось тщательное просеивание. Входя в квартиру художницы, Мозес и Рафаэль вряд ли излучали обреченность и страх. Скорее всего, они были в хорошем настроении. В конце концов, они пришли в гости к давней подруге, наверняка выпили с ней кофе и обменялись сплетнями. А затем, через некоторое время, Элис принялась за работу. Сперва она попросила их сесть на диван, а сама отошла к стулу перед холстом в нескольких футах от них. Все это время она продолжала говорить. И говорила, говорила не останавливаясь. Разыгрывала свой эксцентричный богемный спектакль, чтобы натурщики расслабились и почувствовали себя непринужденно. Если она и не гипнотизировала людей, то уж во всяком случае заставляла ослабить бдительность. Она не указывала им, какую позу принять, а ждала, пока человек сам найдет удобное положение. Это был первый шаг ее хитрого плана, нацеленного на то, чтобы позирующий открыл свое истинное лицо.
Если поза казалась Элис скучной, она просила человека сесть по-другому. Она ждала, пока тот наерзается и найдет удобное положение, а затем останавливала его восторженным возгласом: «О, да! Вот так очень интересно!» Для Нил было важно, во что одет натурщик: она считала одежду неотъемлемой частью композиции. Иногда она писала людей обнаженными (ей нравилось рисовать голое тело), но независимо от того, был ли человек одет или раздет, художница говорила, говорила и говорила.
Гипнотический эффект этой непрерывной болтовни можно ощутить по тому, как братья Сойер слушают ее, слегка подавшись вперед. Элис понимала: наблюдая за тем, как человек реагирует на твои слова, можно узнать о нем гораздо больше, чем когда он сам что-то говорит, пытаясь произвести впечатление. Она намеренно вводила людей в нужное ей состояние – сосредоточенное, молчаливое, беззащитное.
Чтобы акцентировать внимание на психологических сложностях, Нил упрощает композицию. На картине практически нет живописных деталей, но изображение тщательно выстроено таким образом, чтобы привлечь внимание к личностям двух седовласых мужчин.
Коричневый костюм и голубая рубашка Рафаэля перекликаются с голубым костюмом и коричневым галстуком Мозеса; это простое сочетание цветов повторяется и в их лицах, и еще раз (в других тонах) – в контрасте задней стены и ковра на полу. По композиции работа напоминает столь же мрачную картину Эдгара Дега «Абсент» (1876) – французский импрессионист тоже смотрит на своих персонажей немного сверху и тоже размещает их спиной к стене, которая словно выталкивает их на передний план. В обеих картинах заметна выраженная диагональ слева направо, которая в «Братьях Сойер» подчеркивается тем, что Рафаэль сидит на самом краю дивана, чуть ближе к художнице, чем Мозес.
Однако есть и существенные различия. Если Дега запечатлел общее отчаяние пьяниц с парижской площади Пигаль, то Нил предприняла гораздо более индивидуальное исследование человеческого духа. Дега интересовало, что делают люди в повседневной жизни; Нил интересовало, что повседневная жизнь делает с людьми.
По большому счету, портрет братьев Сойер дает нам одну-единственную точку входа – их полуприкрытые глаза. Элис Нил всегда уделяла глазам особое внимание, ведь они, как мы знаем, зеркало души. Как всегда, художница немного увеличила глаза на портрете, чтобы позволить нам вглядеться в душу героев. Пока Элис болтает за кадром, Мозес, кажется, витает в облаках, а Рафаэль внимательно слушает. Рассказывая им о чем-то, она не перестает наблюдать. Пока они слушают, она рисует. Она следит за своими героями, позволяя им проявить себя, но сами они этого не осознают: отвлекая их непрестанной болтовней, художница заставляет их утратить бдительность. Когда они расслабляются и реагируют на то, что она говорит, ее глаза превращаются в щелочки и она находит то, что искала: внутреннее беспокойство.
В том же году в той же комнате, но на другом диване сидели Линда Нохлин и Дейзи. Нохлин была выдающимся историком искусства; несколькими годами ранее она прославилась своим эссе «Почему не было великих женщин-художниц?». Дейзи – ее дочь. Они написаны яркими красками, сидят на зеленом диване на том же светло-голубом фоне, и через пирамидальную композицию проходит все та же диагональная линия.
Они сидят почти в одинаковых позах: мама и ее миниатюрная копия, левые руки покоятся на подлокотнике дивана, большие глаза распахнуты и смотрят прямо на художницу. Дейзи увлечена, заинтересована и искренне жаждет услышать еще одну историю от Нил, стоящей по другую сторону мольберта. Линда более сдержанна. Она выглядит собранной и напряженной, подбородок чуть выдвинут вперед: мать готова защитить свое наивное чадо. Пышные золотистые локоны девочки свободно развеваются, резко контрастируя с аккуратно зачесанными каштановыми волосами профессора Нохлин.
По крайней мере, именно это сразу бросается в глаза, когда впервые смотришь на картину. Но первый взгляд на картину Элис Нил – это всего лишь затравка. Посмотрите еще раз – и вы увидите тревогу в глазах Дейзи и скрытый гнев в глазах ее матери. Почему? Что случилось? Сожалеет ли профессор Нохлин о том, что согласилась на просьбу художницы привести с собой дочь? Может быть, ей надоели колкие замечания Нил и пронзительный взгляд ее голубых глаз? Или она увидела неоконченный портрет и огорчилась тем, что ее, человека, как ей кажется, жизнерадостного, изображают суровой и неприступной?
Взгляните на картину в третий раз, и она покажет вам нечто совершенно иное. Гнев и неуверенность сменяются сильным чувством единения между матерью и дочерью – нерушимой преданностью, основанной на доверии и теплоте. Здесь они заодно.
Линда Нохлин все еще выглядит суровой, но это лишь деталь, а не суть картины. Ее главная тема – взаимная любовь, глубокая привязанность между матерью и дочерью. Нил написала немало портретов матерей с дочерьми и хорошо изучила эту сферу.
Элис Нил родилась в аристократической семье и не знала хлопот, пока не вышла замуж за молодого кубинского художника по имени Карлос Энрикес, с которым познакомилась во время учебы в художественной школе в Филадельфии. Они переехали к его родителям в Гавану. Элис попыталась обжиться и провела первую персональную выставку, но очень скучала по Штатам и мечтала туда вернуться. Ей удалось это сделать через полгода после рождения первой дочери, Сантильяны, в декабре 1926 года. Элис устроилась на работу в книжный магазин, а Карлос рисовал иллюстрации для одного кубинского журнала. Но случилась трагедия. Незадолго до своего первого дня рождения Сантильяна умерла от дифтерии. Элис и Карлос были убиты горем. Через одиннадцать месяцев у них родилась вторая дочь, Изабетта, что привело к болезненному для Элис внутреннему конфликту. Она обожала свою маленькую девочку, но кроме нее была еще и живопись. Карлос увез Изабетту домой в Гавану и не вернулся. Жизнь Элис разваливалась. У нее случился нервный срыв, она попыталась покончить с собой, потом связалась с каким-то моряком.
Пока все художники-хипстеры переезжали в центр Нью-Йорка, она уехала на север города, чтобы жить в испаноязычном Гарлеме среди нищих пуэрториканцев. Она могла позволить себе большую квартиру, но не более того. У нее родились еще двое детей от двух разных мужчин.
Портреты чернокожих и латиноамериканцев, которые писала художница, никого особенно не интересовали. Как и портреты белых. В моде был энергичный абстрактный экспрессионизм, а Элис Нил не воспринимали всерьез и считали отставшей от жизни художницей, которая почему-то упорствует в старой и скучной фигуративной живописи. Просторная квартира оказалась очень кстати: ведь нераспроданные холсты нужно было где-то хранить.
Тяжелые для Элис годы превратились в тяжелые десятилетия. Но, как говорят, то, что нас не убивает, делает нас сильнее. Ее палитра стала более яркой, а линии – более плавными и свободными. Все это время Элис Нил шла своим путем, и позже она говорила: «Вы можете сделать все, чего захотите, если будете достаточно упорными и увлеченными. Вы можете добиться в этом мире всего, чего только пожелаете». Сама она хорошо знала, чего хотела: она создавала, по ее словам, «человеческие образы», отражающие культуру Америки того времени. Изображая бедных и угнетенных наравне с богатыми и успешными, она создавала социальный документ эпохи и политический манифест. Она находила во всех своих героях внутреннюю правду, уязвимость и силу, которые и делали их людьми.
Абстрактные экспрессионисты писали картины о собственных тревогах. Элис Нил – о наших. Она много говорила, но видела гораздо больше. Она знала, что нельзя по-настоящему увидеть что-то или кого-то под маской. Если вы хотите хорошенько разглядеть человека, вам нужно отыскать способ обойти или преодолеть защитные барьеры. Метод художницы заключался в том, чтобы очаровать, а затем обезоружить: она понимала, что единственный способ заглянуть человеку в душу – дать ему возможность самому ее показать.