Когда-то давно здесь была домовая церковь. В небольшом помещении, увешенном иконами и картинами на религиозные сюжеты, много лет назад собирались люди рода Аристовых-Злобиных и молили Всевышнего о прощении за прегрешения или о новых милостях.

Солидные мужи, их дородные супруги и многочисленные чада преклоняли здесь колена и шептали жаркие молитвы, надеясь, что Всевышний их услышит и наградит, как награждал предыдущие поколения.

Почему-то убранство этой церкви, ее иконостас так и не сняли, когда давным-давно это крыло покидали последние жители, в то время как ни в одной жилой комнате Мирошников не увидел икон. Можно только предположить, что надеялись на восстановление рода, когда комнаты крыла снова наполнятся жильцами, а в маленьком помещении церкви снова начнет проводить службы священник, удостоенный чести быть священником домовой церкви рода, или сам глава рода, читающий Библию склонившимся членам клана.

Крестьянские мальчишки, которые поняли, что ищут книги и бумаги, быстро отыскали дверцу, похожую на дверцу шкафа, но дверца вела не в шкаф, а в совсем крохотное пространство, отгороженное от основного помещения только тонкой перегородкой. Там нашлось пропыленное облачение священнослужителя, висевшее на стене на крюке, яркая скамья, расписанная цветами, и небольшой камень белого цвета с удивительно ровными гранями. На этом камне были нанесены непонятные знаки.

Афанасий Петрович заметил:

– Похожие камни, только больше размером, лежат перед усыпальницей семейства. Там тоже какие-то значки нарисованы.

Мирошников, который уже плохо видел из-за слез, катившихся из красных глаз, хриплым голосом спросил:

– А где эта усыпальница?

– В парке. Там уже места нет для новых усопших. Даже Любовь Викентьевну, когда она изволит почить, и то с трудом можно будет упокоить.

– Она совсем еще живая, – прохрипел Мирошников, которого еще совсем недавно будущая покойница донимала планами выезда на пикник.

На это управляющий рассудительно заметил:

– Кто знает, что будет завтра? Только Богу то известно. А она сама уже дала распоряжение готовиться.

– Интересно, что эти знаки обозначают?

– Не знаю, только в склепе похожие рисунки.

– Я сейчас зарисую, а то Рахель мне не простит, что ее услали, и она не увидела интересный камень.

Афанасий Петрович, уже изрядно уставший, чуть вздохнул и проговорил:

– Рисуйте, господин следователь.

Мирошников пристроился на лавке и принялся рисовать, поминутно стряхивая с глаз слезы.

***

Конечно, Любовь Викентьевна ничего не знала о существовании домовой церкви в левом крыле, но она видела, в каком состоянии вернулся из похода Мирошников, и потому не переживала, что сама не увидела заброшенное сооружение. Зато Рахель была не на шутку раздосадована. Она разглядывала рисунок Мирошникова и строго вопрошала:

– Вы точно все зарисовали?

– Абсолютно. Ни один ювелир в мире не зарисовал бы точнее.

Рахель только фыркнула, услышав язвительный намек на папу-ювелира:

– Шутить изволите, господин следователь. Значит, выживете.

Однако у Мирошникова не было плана быстро выздоравливать. Весь ужин он просидел, изображая недомогание. Любовь Викентьевна изо всех сил старалась втянуть его в увлекательный разговор, но неразговорчивый Константин сообщил, что после ужина пойдет опрашивать Зосима Ивановича, а потом ляжет спать, утверждая, что в таком болезненном состоянии ему обычно помогает только сон.

Разочарованная хозяйка, которая надеялась, что хотя бы вечер Мирошников проведет с ней, была вынуждена сквозь зубы восхититься его приверженностью своей службе.

***

Старый дворецкий действительно был плох. Местная деревенская знахарка привела его в сознание, сбила жар и напоила успокаивающимися отварами, но старик неважно выглядел, постоянно растирал грудь с левой стороны и еле слышно говорил. Из его глаз постоянно текли слезы, и он утирал их большим платком.

Увидев Мирошникова, он ощутимо задрожал и прикрыл глаза. Константин осторожно спросил:

– Зосим Иванович, вы можете говорить? Мне надо уехать, дела службы призывают. Хотелось бы услышать ответы на несколько вопросов.

Не открывая глаз, слабым голосом дворецкий прошептал:

– Спрашивайте.

– Вы знали, что в тех комнатах жил посторонний человек?

Зосим Иванович помолчал и проговорил:

– Нет, откуда. Стар я стал. Только по жилому дому и ползаю. В закрытые помещения давно никто не ходит, может уже лет двадцать, да вот вы сегодня сходили, как мне сказали. Там нечего смотреть.

Мирошников согласился:

– Да, особо нечего смотреть. Тем не менее, кое-что интересное увидели.

Глаза старика распахнулись:

– Что же?

– Оборудованную домовую церковь в хорошем состоянии.

– Ах, это, – с явным облегчением проговорил дворецкий, – да, я еще у деда нашей хозяйки хотел спросить, почему она осталась, да все забывал. А как его не стало, так и спросить не у кого было. Когда меня взяли в дом, это крыло уже было закрыто, но несколько раз пришлось там походить.

– А где ключи от нее? Мы не смогли подобрать. Вообще во многие комнаты нам пришлось взламывать дверь, только дверь в обгоревшие комнаты не стали ломать, потому что с улицы туда заходили и все видели.

Зосим Иванович удивился:

– Все ключи должны были быть вместе на связке, которая сейчас в столе в большом кабинете.

– Ни один ключ не подошел к помещению домовой церкви. Ну, хорошо. А с улицы вы давно обходили это крыло? Не видели, что там обитаемо?

– Давно не ходил. Мы тут с Кирьяном два древних старика, у него тоже нет уже сил на весь сад. Заросло там все. Мало нас, слуг, при доме, потому что редко хозяева приезжают, некому обихаживать хозяйство.

– Но человек как-то там жил, чем-то питался, наверняка выходил. Никто вам не говорил, что видел чужака в саду?

Старик полежал с закрытыми глазами, потом проговорил:

– Никто, вот только барышня Инна кого-то видела в саду. Кирьян потом дырку заделал в заборе, может это какой-то прохожий нечаянно зашел.

Не сказать, что Мирошников был доволен разговором. Ему казалось, что дворецкий не договаривает. Не хотелось думать, что обманывает. Уклончивость в ответах могла быть вызвана чувством вины за недосмотр. В таких случаях человек старается тщательно следить за своими словами, чтобы не обвинили в халатности. Но Константин понимал, что старик плох, и было нехорошо слишком долго его мучить. Поэтому он счел правильным распрощаться:

– Я вас понял, Зосим Иванович. Спасибо, что ответили на вопросы. Выздоравливайте. Я пойду пока. Но я обязательно вернусь в Липки, как только с делами по службе будет чуть полегче. Тогда, может, вернемся к разговору. Вы пока подумайте, вдруг что-то вспомните.

Когда он повернулся в дверях, то увидел, что Зосим Иванович хочет что-то сказать. Константин даже немного постоял, но слов не дождался.

Выйдя из комнаты дворецкого, Мирошников яростно высморкался в уже мокрый платок и направился в свою комнату, тихонько костеря особенность своего организма, которую считал постыдным проявлением слабости.

Он быстро поднялся по лестнице, опасаясь, что настойчивая хозяйка где-то ждет его, но никого не встретил. Добежав до комнаты девушек, он коротко стукнул в дверь, и Рахель быстро его впустила. Они договорились об этом заранее, поскольку другого времени поговорить об изысканиях Рахель у Константина пока не нашлось, а он планировал назавтра уехать.

Склонившись над тетрадью, в которой девушка записывала все интересное, что получилось найти, они долго сидели, разговаривая вполголоса, чтобы их никто не услышал.

В целом Мирошников был согласен, что все боярские и дворянские кланы не без греха: молодые мужчины портили крестьянских девок, воевали между собой, участвовали в кровавых бойнях, стремились урвать больше милостей от властителей, предавали по-малому или по-крупному. Аристовы-Злобины явно тяготели к полякам, которые, судя по записям, довольно часто их навещали, иногда тайно.

Все это было интересно, но достаточно рутинно и вряд ли могло стать причиной столь ярко выраженного вырождения рода. Инна совершенно точно выразила общее мнение:

– Конечно, интересный роман по этой истории можно написать, но не более.

Рахель надеялась, что дальнейшее изучение хроники семейства еще сможет пролить свет на что-то более серьезное.

На том и порешили: продолжить изучение хроники и досмотреть документы из кабинета и библиотеки, которые еще остались неизученными. Мирошников собирался на следующий день уезжать, только хотел с утра сходить посмотреть на усыпальницу рода. Если девушки найдут что-то важное, они должны были известить Мирошникова, послав к нему гонца. Управляющий имением Афанасий Петрович обещал помочь в этом.

Узнав, что в городе ее ждут три книги, выданные Иваном Сычом во временное пользование, Рахель твердо пообещала, что закончит работу в Липках достаточно быстро. Конечно, в библиотеки еще были книги, изданные очень давно, но все больше религиозного плана. И хотя старые книги Рахель очень любила, но религиозные книги ее не очень привлекали, и она не думала, что надолго задержится в библиотеке. Мирошников непривычно жалостливым тоном обратился к ней:

– Вы же не бросите меня с этими старыми книгами? Вы же видите, что со мной творится, стоит мне почувствовать какую-то ветхость или пыль.

Рахель важно кивнула:

– Старые книги – это не ювелирный бизнес. Это интересно!

– Это скучно и пыльно, – состроила гримаску Инна.

Инну пришлось просить, чтобы она не гуляла одна в саду, потому что может появиться погорелец. Его продолжали ждать в комнате мужики, которых выделил управляющий. Но он мог просто ходить по саду.

В конце концов, Рахель не выдержала серьезного разговора и тоном заговорщика заявила:

– Не уедете вы завтра, Константин Павлович.

– Почему? – удивился тот.

– Одна дама сделает все, чтобы задержать вас.

Обе девушки расхохотались, а Мирошников сокрушенно пожал плечами, но в долгу не остался.

– Надеюсь все же уехать, а вы пишите письма родителям. Должен же я привезти им свидетельства того, что вы живы-здоровы и вас можно выдавать замуж. Пусть готовят женихов.

И тут расхохотались уже все трое. Давясь от смеха, Инна высказалась:

– Молитесь, чтобы наши родители все разом не сочли именно вас достойным женихом для нас обеих. Не знаю, как они вас тогда поделят.

Мирошников развел руками:

– Я надеюсь, что Борис Иванович очень благоразумный отец и не станет ни на чем настаивать. Правда…

– Правда, господин Ицкович вызывает опасения, – догадливо продолжила Рахель, – но письма мы с Инной написали, завтра утром передадим вам.

***

Утром за завтраком Мирошников уже был свеж и совершенно здоров. Он активно поддерживал разговор с Любовью Викентьевной, с аппетитом ел и уже в самом конце приема пищи проговорил:

– Любовь Викентьевна, я хотел вас поблагодарить за радушный прием, который вы оказываете моим помощницам. Насколько я их понял, им очень комфортно живется и работается именно благодаря вашему доброму участию.

Хозяйка имения чуть порозовела, скромно опустила глазки и проворковала:

– Ах, они такие приятные девушки. Мы с ними совершенно подружились. Я очень рада, что странная, на первый взгляд, задумка Георгия Васильевича привела в мой дом таких милых гостей как вы и ваши очаровательные помощницы.

Мирошников услышал в словах Любови Викентьевны что-то опасное для себя, и потому быстро перевел разговор в нужную сторону:

– Я рад, что так прекрасно все сложилось. Я еще хочу сходить посмотреть на вашу родовую усыпальницу, а уж потом поеду домой, служба ждет. Я велел подготовить лошадей и коляску. Вернусь скоро, потому что мадемуазель Рахель обещалась быстро завершить работу здесь. Может, что-то новенькое появится о нелегальном жильце. Мне нужно завершить расследование. Да и Зосим Иванович будет лучше себя чувствовать, я с ним еще раз поговорю.

Любовь Викентьевна не сразу поняла, что объект ее интереса собирается уезжать, а когда поняла, то принялась упрашивать его остаться хотя бы на день, ведь они совершенно не успели хорошо познакомиться и наговориться. Мирошников был тверд в своем намерении, поэтому, в конце концов, хозяйка имения была вынуждена отступить. Она сидела сильно недовольная, а после завтрака сразу ушла к себе в комнату, наказав обязательно зайти попрощаться с ней.

Мирошникову объяснили, по какой аллее можно дойти до усыпальницы, и после завтрака он сразу пошел туда, отклонив предложение Инны проводить его. Ему хотелось пройтись одному, потому что заросшие сады, дикий лес были его страстью. Он любил пробираться сквозь заросли, перешагивать через поваленные деревья, наблюдать, как природный лес побеждает творения рук человека. Это была его маленькая тайна, в которой он никому не признавался.

С первой минуты, как он въехал на территорию поместья, он ждал, когда сможет окунуться в свежесть и прохладу вырвавшейся на свободу природы.

Наличие мощеной дорожки, которую ему показали, не давала возможность заблудиться. Константин шел не торопясь, вдыхая всей грудью ароматы летней зелени, наблюдая над перелетающими с ветки на ветку птицами и тихо насвистывая в ответ на их щебетание.

Дорожка временами пропадала под порослью травы, пробившейся между стыков камней, но вскоре снова находилась, и Мирошников уверенно шел к цели.

Внезапно раздался высокий женский крик. Кто-то отчаянно кричал на одной ноте:

– А-а-а!

Мирошников насторожился, определяя, откуда идет крик. Почти тотчас он услышал, как кто-то бежит за ним следом и истошно кричит. Он увидел молодого хозяина Митеньку, который мчался изо всех сил по дорожке и кричал:

– Сонька! Я бегу! Держись! Сонька! Убью гада!

Заметив молодого человека, Мирошников устремился вперед, чуть притормаживая, чтобы Митя его догнал. Когда тот поравнялся с ним, Константин спросил:

– Кто кричит?

Молодой человек, не снижая скорости, посмотрел на него ничего не видящими глазами и крикнул «Сонька моя» и продолжил бег, зовя неведомую Соньку.

Но Мирошников уже понял, что мешкать нельзя. Когда Митя свернул чуть в сторону с дорожки, он последовал за ним, с тревогой прислушиваясь к временами проявляющемуся женскому, даже, скорее, детскому крику:

– А-а-а!

Крик появлялся и тотчас захлебывался, как будто кричавшему затыкали рот.

Они с Митей практически одновременно выскочили к небольшому пятачку земли возле забора, свободному от деревьев. Они увидели, как по другую сторону от забора высокий мужчина в черном балахоне тащит извивающуюся женскую фигурку.

Митя зарычал и кинулся к небольшому проему в заборе, образовавшемуся из-за обвалившейся кирпичной кладки столбика перемычки. Юркий подросток легко проскочил в дырку, а для Мирошникова дырка оказалась маловата. Поняв, что не получится ею воспользоваться, Константин по геометрическим фрагментам изгороди взлетел наверх, услышал треск ткани сюртука, обреченно подумал: «Еще один костюм испортил, Клавка пилить будет» и спрыгнул на землю.

Человека в черном, несущего девушку, уже не было видно, он скрылся в ближайшем леске, но отчаянно бегущий Митя был как на ладони. Мирошников помчался за ним и вскоре догнал:

– Он в лесу?

– Да! – зло выкрикнул Митя.

Но Мирошников уже сам увидел черную фигуру, петляющую среди деревьев. Его непокорная ноша продолжала сопротивляться, тем самым тормозила бег своего похитителя. Вскоре стало очевидно, что преследователи догоняют преступника. Он, видимо, тоже это сообразил, как и то, что ему мешает его жертва. В какую-то секунду он отбросил маленькое тело в сторону и помчался вперед быстрее.

Митя и Мирошников подбежали к лежавшей на земле девушке. Константин крикнул: «Митя, останься с ней», – а сам бросился веред.

Погоня продолжалась долго. То ли похититель слишком хорошо знал окрестности, то ли мужчине просто сильно везло, но ему все время удавалось ускользнуть, когда казалось, что стоит протянуть руку, и он будет пойман. Похититель много раз оборачивался, смотрел на своего преследователя, скалил зубы и в очередной раз находил возможность вырваться вперед.

Константину казалось, что негодяй нисколько не устал. Освободившись от своей ноши, он стал гораздо маневреннее и быстрее, зато Мирошников чувствовал, что дыхания ему уже не хватает. Стараясь не отставать от высокой фигуры в черном балахоне и капюшоне, он краем сознания отметил:

– Сдаю. Надо физическую подготовку подтянуть, совсем отяжелел.

В какую-то минуту он и вовсе потерял похитителя из виду.