Инна откровенно скучала. Веселья в доме не предвиделось никакого. Хозяйка большей частью лежала в своей комнате и даже редко выходила к столу. Когда она себя чувствовала немного лучше, то приглашала девушку к себе, и они долго беседовали о моде, общих знакомых, книжных новинках и театральных постановках.

Однажды Любовь Викентьевна спросила Инну о Мирошникове, приезд которого ожидали. В ответ на рассказ, тяжело вздохнув, дама пожалела, что больна. Иначе, по ее мнению, смогла бы очаровать неприступного следователя. Вслух Инна ничего не ответила, но про себя подумала, что Константин Павлович обычно стойко отражает все попытки дам. Даже супруге предводителя дворянства с коих пор не удается его женить, хотя она давно уже городскому женскому сообществу обещала это устроить.

Молодой хозяин Дмитрий Андреевич, которого пришлось так называть, потому что он не стал просить именовать его по молодости просто именем, вел себя очень сдержанно, если не сказать – сухо. Он по-прежнему с утра уходил и возвращался поздно. Горничная Анюта говорила, что деревенские видели его с племянницей местного священника, потому вердикт был общий: «у молодого хозяина время пришло». Вряд ли чем-то можно было оторвать его от дамы сердца.

Сложнее всего было с Рахель. Все же Инна обещала подруге помочь в архивных изысканиях, но ее энтузиазма обычно хватало на час-другой с утра – не больше. Было утомительно и пыльно листать старые ветхие страницы, которые рассыпались при прикосновении. Рахель очень ревностно относилась к такой потере информации о ценных описаниях урожая и засухах. Да и расшифровывать записи, сделанные старым стилем, было скучно.

Зато Рахель блаженствовала. В доме старые документы сохранились в гораздо лучшем состоянии, чем в библиотечном архиве в подвале, поэтому она листала древние страницы с большим удовольствием, углубляясь в историю. Было очень интересно разбирать письмена древних священнослужителях, которые отмечали, что у Симиона и Аришки родился сын богатырских статей, а Федюня ушел в лес и не вернулся, и мать его Дунька «зело рыдала».

Не было никакой возможности разложить найденные документы в хронологической последовательности, потому что летописцы почему-то не отмечали точные даты, только число и месяц. Именно из-за этого было непонятно, какому году принадлежала запись о том, что боярские дети Аникита и Аникей потравили общинные посевы.

Рахель дисциплинированно переписала это упоминание боярских детей в отдельную тетрадь, сделала закладку в книге, чтобы показать Мирошникову. Следом также без хронологической последовательности появилась в этой тетради запись о бесчинствах боярского сына Егория, попортившего деревенских девок. Рядом с этой записью была приписка, что из боярского дома были присланы обиженным девицам по двугривенному и по живой курице.

Встретилось несколько записей о набегах «ворогов», которые разорили крестьянские дома, но до боярского дома не дошли. В боярском доме озлились на татей пришлых и отправились их наказывать. Правда, они попутно в кураже потравили у своих же холопов то, до чего у пришлых руки не дошли.

Письменных материалов было немного, но их приходилось расшифровывать, переводить на современный язык, поэтому работа шла медленно. Пока в заведенной для Мирошникова тетради были записи в большинстве своем о бесчинствах обитателей боярского дома. Рахель иногда думала, что не зря наказание настигло род за все обиды, творимые их предками. Правда, нигде не фигурировала фамилия Аристовых-Злобиных. Видимо, летописцы не считали это важным, или думали, что это очевидный факт.

Рахель наслаждалась. Работать без Инны ей было удобнее. Никто не отвлекал предложением сходить погулять в саду, не ныл, что написано совершенно непонятно, и не утверждал, что смерть Савки Барсука от побоев на боярской конюшне неинтересна.

Зато с котом Кузьмой у Рахель сложились самые прекрасные отношения. Чаще всего кот спал на столе, за которым она сидела, изредка вскидывая полосатую головку и поглядывая на странную двуногую самку. Время от времени девушка запускала руку в пушистую шерстку, и тогда приходило время немного потискать знатного охотника.

Свою славу крысолова Кузьма подтверждал ежедневно. Иногда спящий кот вдруг вскакивал, бросался куда-то в сторону, оттуда слышались шум борьбы, сдавленный писк, и Кузьма ненадолго удалялся, как будто понимая, что поедание такой свежепойманной пищи человеку вряд ли понравится.

Однажды Инна с прогулки из сада принесла странную весть. В заброшенном, удаленном садовом уголке, который она ранее считала безлюдным и оттого безопасным, девушка рассмотрела мелькнувшую высокую черную фигуру. Ей даже показалось, что фигура ей пригрозила кулаком.

Когда она возбужденно рассказывала за вечерней трапезой о странной встрече, больше всего историей заинтересовался молодой хозяин. Он даже несколько раз переспросил, где она видела черную фигуру. Любовь Викентьевна тоже немного всполошилась, в основном из-за того, что у нее из-за жары часто бывало открыто окно, которое выходило на ту сторону, и она испугалась, что незнакомец залезет к ней в комнату.

Срочно вызвали дворецкого Зосима Ивановича. Тот тоже встревожился и сказал, что немедленно вместе с садовником Кирьяном обойдет территорию вдоль забора. Он предположил, что где-то завалился старый забор, оттого какой-то странник мог зайти, не предполагая, что это частное владение.

Когда он вышел, тяжело шаркая ногами, хозяйка вздохнула и проговорила очевидное:

– Стар стал Зосим. Не справляется уже. Надо бы нового найти, да как сказать старику, что не годится для работы. Он еще моим дедом был назначен.

***

– Наверно, ты была права, – говорил Митя, помогая Соне выбраться через провал в заборе, – все же здесь кто-то ходит. Эта пронырливая Инна тоже видела черного человека. Правда, он был в другом конце сада.

– Я видела здесь неподалеку. Ему ничего не стоит заявиться сюда.

– Конечно, – Митя тяжело вздохнул, – и Инна тоже сказала, что он грозил ей кулаком.

– Получается, это точно не садовник Кирьян, на которого ты думал?

– Не похоже, что он. Инна несколько раз повторила, что фигура была очень высокая, а Кирьяна ты же знаешь, он совсем невысокий.

Ребята медленно брели к реке.

– Думаешь, на прежнем месте опасно встречаться?

– Да, я не хотел бы, чтобы недоброжелательный тип наткнулся на тебя, если ты будешь одна.

– Митя, а тебе не интересно, кто это? Может, его надо выследить? Вдруг он замышляет что-то плохое против вас, поэтому гонит прочь всех посторонних?

– Сонька, даже не думай! Это может быть опасно!

Митя нахмурился и даже остановился, как будто собирался задержать девушку, которая собралась в сомнительное приключение. Но Соня уже знала, как вести себя с впечатлительным другом. Она кротко взглянула ему в глаза и проворковала:

– Конечно, Митенька, как скажешь.

Носик, усыпанный еле заметными веснушками, чуть наморщился, непокорный локон возле ушка снова выпрыгнул из-под гребня, и Мите стало легко и спокойно.

До облюбованного места – ивы, наклонившейся над речкой Змейкой – они дошли, уже забыв о тревожной новости.

Они так и не увидели высокого мужчину в черном балахоне, который появился на месте обычных встреч ребят сразу после их ухода. Он посидел под деревом, под которым любила сидеть Соня, потом встал и, чуть покачиваясь, побрел в сторону семейного склепа Аристовых-Злобиных.

***

Когда Рахель с неизменным воодушевлением рассказывала за завтраком о том, что она нашла упоминание о приезде к хозяевам гостей из Польши, Любовь Викентьевна совершенно равнодушным тоном сказала:

– Думаю, мадемуазель Рахель, об этом и в нашей семейной хронике может быть упоминание.

Рахель насторожилась:

– О какой семейной хронике вы говорите, Любовь Викентьевна?

– Ну как же! Наша семейная хроника, которая передается от одного главы рода другому. Это тоже прописано в том старом завещании, которое мы всегда включаем в современные завещания. Так принято у нас, – хозяйка пожала плечами.

– Но вы не говорили о ее существовании, – немного растерянно проговорила Рахель.

– Так вы и не спрашивали. Сразу пошли в кабинет искать бумаги, а ключ от стола не спросили. Хроника лежит в столе, – Любовь Викентьевна налила себе чай и продолжила, – и я тоже передам Митеньке этот фолиант, как завещали предки. Последнюю запись в нем делала я, когда умер мой батюшка.

– А я могу посмотреть эту хронику? – почти умоляющим тоном произнесла Рахель.

– Конечно, если хотите. Только вряд ли что там интересное найдете. Я смотрела ее. Что написано в самом начале, я совсем не поняла, там очень непонятно все изложено. Но уже ближе к середине становится более-менее ясно. И записи там о том, что кто-то родился, а кто-то умер. Там написано, что я родилась, что Митенька родился.

– Любовь Викентьевна, пожалуйста, дайте эту хронику. Возможно, именно в ней кроется ключ к вашей загадке.

– Думаю, никаких ключей нет. Это Георгий Васильевич что-то придумал. Просто у нас такая судьба. Но если хотите, я пришлю ключ от стола вам в кабинет. Вы же там работаете?

Воодушевленная Рахель даже вскочила с места, готовая бежать и изучать интересный документ:

– Я прямо сегодня начну его изучать, отложу то, что начала вчера. Да там уже совсем мало бумаг осталось. Я как раз собиралась спросить у вас, нет ли в доме еще архивов. Все же раньше в доме одновременно жило много людей. Кто-то тоже мог вести записи.

– Теоретически, конечно, кто-то мог. Но мне дедушка рассказывал, что в старые времена далеко не все бояре и их дети могли читать-писать. Это сейчас образование в чести. Были времена, когда грамотность не очень нужна была. Гораздо важнее было уверенно сидеть в седле и метко стрелять. Про грамотность женщин вообще речь не шла. Для них было важно уметь шить, вышивать, вести хозяйства и воспитывать детей.

– Да, я знаю об этом.

Инна вступила в разговор:

– Я давно хотела спросить, а комнаты в закрытых частях дома пустые? Или там что-то есть?

– Не знаю, милые. У Зосима спросите. Я туда совсем не ходила, уже при моем деде там все было закрыто, потому что людей в роду оставалось совсем немного.

– Но туда мы тоже сможем зайти?

– Наверно, мадемуазель Рахель. Думаю, ключи у Зосима, если только не затерялись за столько лет. Скорее всего, там полная разруха.

***

Стол был практически пуст, только в верхнем выдвижном ящике лежала внушительного размера книга в переплете из телячьей кожи. Возможно, когда-то хотели стол вынести, потому и убрали все остальное, что раньше хранилось в многочисленных ящиках.

Бумага в семейной хронике не в пример прочим найденным документам оказалась хорошего качества, поэтому разобрать старые записи Рахель казалось несложным. Было очевидно, что жизнеописанию рода придавали большое значение.

Начинались записи с описания того, как боярский сын Евстрат Аристов взял в жены девицу Глафиру Злобину. На целую страницу был дан перечень приданого, которое молодая жена принесла в дом мужа.

Видимо, в то время оба семейства были высокого статуса, потому что в книге сразу было написано о начале истории рода Аристовых-Злобиных. Для житья молодому семейству была выделена деревенька Липки, которую Иван Грозный, который тогда звался просто великий князь Иван Васильевич, даровал боярину Аристову. Там же и свадьбу играли. Не обошлось без неприятностей, о которых автор записи нашел необходимым написать.

Как поняла Рахель, известный и почитаемый в те времена юродивый Матюша Шмель встретил молодую пару, которая выходила из церкви, и наговорил про «страшныя злочестия» и «великыя плач», который выпадет на долю потомков молодоженов.

Юродивых в то время почитали, поэтому вестнику бед ничего плохого не сделали, но он долго плакал в уголке, а потом ушел и больше в имении не появлялся.

Молодой муж сдержанностью и благоразумием не отличался и частенько поколачивал супругу, считая это своей мужской обязанностью по воспитанию. В книге об этом было написано очень сдержанно, но упоминание того, что после рождения первенца Глафира регулярно недонашивала детей или рождала мертвых, говорило само за себя.

После скорой смерти Глафиры семейство Злобиных отдало Евстрату вторую дочь Евпраксию, чтобы связь фамилий, задуманная отцами семейств, не ослабла. Видимо, Евстрату было сделано внушение, и его новая супруга жила относительно свободно и ежегодно рожала детей.

Рахель долго возмущалась по поводу предка семейства Аристовых-Злобиных и вполголоса спорила с заботливым папочкой, желающим выдать ее немедленно замуж:

– Я вас умоляю! И это я должна иметь за счастье терпеть такое чудовище, которое будет делать мне больно? Ищите другие свободные уши, а мне оно не надо. Вы, папенька, делаете мне смешно, а я еще с мозгами не поссорилась. Оставьте меня жить спокойно!

Рахель сделала вывод о том, что начало истории семейства приходилось на время правления Ивана Грозного, поскольку в книге упоминалось, что Евстрат, его отец и дважды тесть гуляли с дружинами, и у них к поясам были приторочены песьи головы.

Тогда же были многочисленные записи о даровании опричному боярину Евстрату множества движимого и недвижимого добра, деревенек с людишками и домашней рухлядью и обиходом. Практически всегда рядом с описанием милости государя было указано, в чьей собственности данное имущество находилось раннее, чаще всего, с пометкой: убит, повешен, сослан, заточен.

Не удивительно, что все чаще стали встречаться записи о том, что представители самых известных фамилий стремились вступить в брак с многочисленными детьми Евстрата и присылали в Липки сватов. Видимо, не все дети, которых выдавали замуж, были брачного возраста, потому что даже довольно покорная Евпраксия пыталась отстаивать маленьких дочек, что тоже иногда попадало в записи:

– Государь мой возлюбленный, пожалей чадо свое родное, дщерь младую! Ея же малые леты еще слабы, играти ей подобает меж подружек да слушати родительских наставлений! Оставь дитятку нашу во дому телом врослети да душой и разумом крепчати! На погибель шлешь кровиночку нашу!

Тем не менее, родственные связи устанавливались, сила и богатство семейства крепчали. Множество страниц были плотно усеяны сообщениями о рождении детей, о свадьбах и прирастании имущества.

В негативном плане пошли записи, когда по России во времена Алексея Михайловича Тишайшего прокатилась волна соляных бунтов из-за высоких налогов на соль. В обширном хозяйстве Аристовых-Злобиных бунты были отмечены кровопролитиями. Из среды крестьянства выделился даже вожак, который так организовал сопротивление, что бунтовщики дошли до Липок и осадили боярские хоромы в надежде его захватить, пока хозяина не было на месте. На их беду, владелец имения как раз в это время возвращался из поездки по делам государственным в Польшу.

Нестройный стан бунтовщиков заметили издали и моментально смяли малой дружиной. Боярин, вынужденный долгое время в поездке сдерживаться в эмоциях и соблюдать дипломатический этикет, озверел при виде восстания холопов и устроил массовое наказание. Неизвестный летописец писал:

– Землю реки крови омывая, зело боль терпяше.

Осуждающий тон записи свидетельствовал о том, что в то время вряд ли сам глава рода вел хронику. Скорее всего, он был не слишком грамотен, а хронику вел, как обычно, грамотный писец, не побоявшийся открыто выразить неодобрение.

Следующий раз список победных реляций, записей о появлении новых членов семьи и создании союзов с именитыми родами сменился печальными событиями во времена правления Софьи Алексеевны. Тогда военные полки, созданные силами Аристовых-Злобиных, участвовали в неудачном походе Василия Голицына против крымских татар. Из трех полков домой вернулось два десятка измученных ополченцев, а из четырех братьев Аристовых-Злобиных вернулся только один, который вскоре скончался от ран.

Рахель справедливо решила, что вряд ли судьба могла наказывать семейство за неудачный поход, независимо от того, что творили братья во время кампании.

Рахель вдруг озарила совсем простая мысль, когда она дошла до описания этих событий. Для того, чтобы понять, в какой период особо набедокурил род, надо просто найти события, после которых дела пошли совсем плохо. Мысль была настолько простой, что девушка очень удивилась, что не пришла к ней давно. Отныне она собиралась искать именно такой случай.

В тот момент, когда она радостно тискала кота Кузьму, довольная сложившимся планом поиска, раздался крик:

– Пожар! Горим!