Константин не считал нужным скрывать материалы расследования от Сыча. Расследование было частным, касалось очень старой истории и не могло нести никакой секретности. Иван слушал с неподдельным интересом и вниманием.

Когда Мирошников кратко рассказал все, что удалось узнать, Сыч в первую очередь очень уважительно высказался о проделанной работе:

– Наверно никто кроме вас не мог все это собрать и сделать правильные выводы и наметить конкретный план. Уважаю.

Константин счел необходимым восстановить справедливость:

– Работу с архивами вела в первую очередь госпожа Ицкович.

– Да, барышня Рахель, конечно, для вас находка. Скажем прямо, яблочко от яблони иногда очень далеко откатывается.

– Родители, господа Ицкович, очень достойные граждане нашего города, – почему-то Константин обиделся на некий уничижительный тон по отношению к ювелиру.

– Не спорю, не спорю, Константин Павлович, – быстро отреагировал Иван, – а насчет вашего вопроса дайте мне немного времени подумать. Может, что и вспомню. Я же уехал из дома совсем подростком, а потом редко и очень ненадолго заезжал к родителям, пока они были живы.

Иван в задумчивости походил по кабинету.

– Какую-то историю, подобную зачитанной вами, я слышал еще в раннем детстве. Эта история рассказывалась всегда у нас в воспитательных целях, когда даже подзатыльники и порка не могли развить у мальчишек уважительное отношение к чужому имуществу. В основном это касалось яблок в саду барина. Никакие меры не помогали сторожу сохранять урожай.

Сыч снова замолчал, и через некоторое время спросил: «А какое имя у барина называлось в вашей версии? Я вот что-то имени никакого не припомню в тех историях».

– В обоих записях указывалось имя Ерофей.

– А-а-а! Тогда я, скорее всего, смогу помочь вам. Если указывалось имя Ерофей, то вполне возможно, речь шла о Ерошкиной Погибели – это лес недалеко от моей деревни. Туда категорически никто не ходил, все чего-то опасались. Я плохо представляю, где он находится, но такой точно существовал в моем детстве, нас им страшно запугивали. И с этим место как-то был связан колдун то ли Горюха, то ли Горюн. Я точно не помню. Но говорили, что он один туда может ходить.

– Иван, вы не представляете, как вы мне помогли! У меня все сразу стало на свои места, – Константин даже вскочил с кресла и забегал по кабинету, – когда вы объединили Ерошкину Погибель и колдуна Горюху, я сразу вспомнил, к кому можно обратиться с вопросами! Теперь я знаю, что делать. Еще раз благодарю. Над вашими книгами еще работает Рахель. Когда буду возвращать, обязательно расскажу вам о дальнейших событиях!

Иван с любопытством наблюдал за бурной реакцией обычно очень сдержанного Мирошникова, а потом предложил:

– Вы что же – уже собрались бежать? Мы с вами еще не посидели, не попили вина, то есть, сока. Там на кухне готовится индивидуальный обед для нас с вами. Останьтесь еще. Никуда не денутся ни Ерошкина Погибель, ни колдун.

– Прошу простить, но у меня действительно очень много дел по службе, к тому же, надо проверить вашу версию. Мне не терпится. Возможно, придется выезжать в Липки. Тогда тем более надо завершить дела по службе.

Иван Сыч встал с места и с искренним огорчением развел руки:

– Ну вот. Надеялся, что посижу с приятным, умным человеком, а не получилось. У меня слишком часто бывают встречи в парадном кабинете с не столь интеллигентными собеседниками, а теми, кого надо припугнуть, привести в чувство, поставить на место, указать на это самое место, чтобы запомнилось на всю жизнь

– Тем не менее, вынужден откланяться.

– Ну, что же! Если что нужно будет – заглядывайте. Всегда рад помочь, – Иван подошел к двери, спрятанной за шторкой. – Синица, зайди-ка.

Через пару секунд в кабинете появился Егор Синица.

– Синица, проводи господина Мирошникова, он уходит. Сделай все чин чинарем, чтобы никто ненароком не обидел гостя. Когда уедет, зайдешь ко мне и доложишь, что все в порядке.

– Сделаю.

Синица обратился к Мирошникову:

– Твое благородие, пойдем что ли.

***

Мирошников с трудом заставил себя заниматься служебными делами, понимая, что надо сделать как можно больше, раз опять придется ехать в Липки.

Вечером он отправился в библиотеку, чтобы рассказать Рахель свои предположения. Пришлось подождать, пока Бронислав Бенедиктович и Рахель работали с посетителями. Мирошников сидел за столом и гладил Вольтера, ловя на себе быстрые взгляды девушек у конторки библиотекаря. Наконец, все читатели разошлись, и можно было говорить о своих делах.

Константин рассказал о встрече с Сычом, а потом о том, что совершенно выпало из памяти и вспомнилось только сейчас – о поездке с деревенским парнем Степкой в Липки, когда вполуха слушал болтовню Степки о колдуне Горюхе и Ерошкиной Погибели.

Первая реакция была от Рахель, которая завизжала от радости. Константина порадовала такая ее эмоция, ведь он сейчас сам был близок к ликованию. Конец расследования казался близок. Но Бронислав Бенедиктович немного остудил горячие головы:

– А если это ложный ход? Такая репутация у Ерошкиной Погибели может быть совсем по другой причине. Ерошка – это не всегда Ерофей. Это и Ермил, и Еремей, и Ермолай.

Рахель тряхнула кудрявой головой и заявила:

– Надо ехать и проверять. Правда, я не могу в ближайшие дни, вы уж простите. Приезжают родственники из Одессы, аж восемь человек, и мама очень просила помочь.

– Значит, я еду один. Только на завтра у меня еще много дел. А вот послезавтра надеюсь выбраться, если ничто не помешает. Рахель, вы еще работаете над книгами Сыча?

– Да, работаю. Но ваша сегодняшняя информация, конечно, сногсшибательна. Хочется верить, что это верный след.

***

Хорошо, когда дома все налажено и предсказуемо. Но бывают в самой предсказуемой предсказуемости небольшие неожиданности.

Мирошникова дома снова встретила песня – русская народная, печальная и распевная. На кухне на лавке сидела Клавдия и жалостливо выводила пьяным голосом:

– Напилася я пьяна,

Не дойду я до дому,

Довела меня тропка дальняя

До вишневого сада.

Взглянув на Мирошникова слезящимися глазами, певица откашлялась и грянула с новой силой:

– Там кукушка кукует,

Мое сердце волнует.

Ты скажи-ка мне, расскажи-ка мне,

Где мой милый ночует.

Константин сел на лавку рядом с Клавдией и дослушал до конца:

– Если он при дороге,

Помоги ему, Боже.

Если с Любушкой на постелюшке,

Накажи его, Боже. (Русская народная песня)

В таком виде Клавдия бывала только в одном случае. Мирошников чувствовал себя немного виноватым, потому что невольной причиной загула Клавдии был все же он. Опасаясь, что певица начнет новую песнь, Константин сочувственно спросил:

– К Гасану ходила? Форму мне заказывала?

Клавдия, которая уже развернула широкое «Иэ-э-эх», остановилась, развернулась всем телом к Мирошникову и сказала:

– Ох, Киститин Палыч, Киститин Палыч, и дали же тебе родители имя несуразное. Бывают же приличные имена. Архип, например. Григорий. Федор – уж чего краше! Так нет же – придумали Кис-ти-тин! Язык сломаешь! Гасан вот – тоже хорошо, но это только для нехристей басурманских.

Так было каждый раз, когда Клавдия ходила к портному Гасану. Мирошников ругал себя за малодушие и за то, что подставлял Клаву, но ходить самому к безбожному матершиннику, беспардонному пьянице и самовлюбленному сквалыжнику было выше его сил.

Было непонятно, как этот крайне неприятный человек умудрялся в любом состоянии безупречно шить и уже долгие годы быть главным портным городских чиновников всех рангов. Шил он чаще всего только с одной примеркой и помнил все особенности своих клиентов.

Мирошникову каждый раз после общения с ним хотелось арестовать этого стервеца, но, видя прекрасный итог его работы, он каждый раз оттаивал. Поэтому ходила к Гасану Клавдия, а Константин появлялся только на единственную примерку, вторая примерка никогда не была нужна. Клавдия с Гасаном на удивление ладила, но возвращалась она всегда пьяненькая.

Понимая, что с Клавдией сейчас говорить не о чем, Константин отволок нетрезвую экономку в ее комнату на кровать, укрыл покрывалом и строго приказал: «спать». Певица послушно закрыла глаза, потом жалобно попросила:

– Водичку, рассольчик и тазик.

Константин буркнул:

– Несу уже.

Когда все насущные потребности Клавдии были исполнены, Константин пошел к себе, сбросил сюртук и брюки и завалился на кровать. Никаких планов засыпать у него не было, но сон накрыл внезапно.

Проснулся он, когда Клавдия за дверью бухнула на пол кувшин с теплой водой для умывания. Это было привычное начало каждого дня.

Клава, от которой нестерпимо разило перегаром, подавая завтрак, буркнула:

– Кашу сегодня не варила. Ешь вчерашние булки с маслом. Гасанка передал тебе прийти пятнадцатого на примерку. Уф, не пойду больше к этому аспиду басурманскому. Всегда до греха доводит чепушило узкоглазое. Хозяин, я вчера не слишком чудила? Опять я тебя опозорила, баба дурная деревенская.

Константин поспешил ее успокоить:

– Нет-нет, все нормально, Клавдия. Я от этого Гасана еще не так напиться готов. Я могу и пообедать, и поужинать где-то в ресторане. Отдыхай сегодня.

– Ох, спасибо тебе, золотой хозяин. Голова раскалывается и внутрях все крутит. Прилягу, пожалуй. Ты иди на свою службу, я потом уберу все.

На службе все было по-прежнему. Казалось, что поток бумаг не закончится никогда. Потом пришлось выезжать с Горбуновым на убийство. По дороге он рассказал Аркадию Михайловичу ход неофициального расследования, и тот воспринял версию с Ерошкиной Погибелью с большим энтузиазмом.

***

Каждый раз, выезжая за город, Мирошников радовался небольшой передышке от рутинных дел. Давно знакомая дорога до Липок порадовала его новыми видами – поля желтели, приобретая желанную для каждого крестьянина зримую надежду на хороший урожай.

Вид усадьбы в Липках привел его в радостное недоумение. Несколько женщин и мужчин под руководством молодого хозяина Митеньки, направляемого садовником Кирьяном, занимались расчисткой территории вокруг заброшенного левого крыла здания. Это было именно то крыло, в котором проживал Васятка, и которое Кирьяну пришлось искусственно делать сильно заросшим и недоступным. Часть территории была уже очищена.

Самым интересным оказалось то, что активное участие в работе принимал сам Митенька, неумело, но с большим энтузиазмом вырубающий сплетенные ветви. На это с восхищением смотрела Сонечка. Не менее интересно было видеть Любовь Викентьевну, которая под зонтиком прогуливалась вокруг центральной клумбы и поглядывала на сына. Константин раньше ни разу не видел ее на улице, она предпочитала гулять по галерее на втором этаже.

Когда коляска с Мирошниковым въехала на территорию, к ней бросились почти все работавшие. Первым подбежал парнишка Степка, который радостно закричал:

– Барин! А меня дедка Кирьян учеником взял. На садовника буду учиться! Ух, здорово!

Степку отодвинула Любовь Викентьевна, которая с царственным видом подала руку для поцелуя и заговорщицки прошептала:

– Благодарю, что не забываете затворницу. Это приятно. Мне надо с вами поговорить про Митеньку. Он меня пугает. Сонечка эта…

Митенька солидно пожал руку Константину и проговорил:

– Вот, работаем. Надо приводить все в порядок.

Константин почувствовал, какая крепкая ладошка стала у мальчика. Он уважительно пожал руку, покрытую царапинами и свежими мозолями.

Потом Мирошников обратился к обоим хозяевам и сказал, что у него есть новости, но для беседы нужен управляющий Афанасий Петрович, как местный житель. Степку тотчас послали за управляющим, а горничная Анюта побежала готовить комнату для Мирошникова.

Только сели пить чай, чтобы поддержать силы Мирошникова перед скорым обедом, как во двор въехали дрожки, которыми управлял Георгий Васильевич Житников. Для Константина это было особенно ценно, потому что он не видел заказчика расследования с памятного вечера в честь дня рождения жены полицмейстера. Почти следом верхом на лошади въехал Афанасий Петрович. Все, кто был нужен Константину, оказались в сборе.

После того, как Мирошников рассказал все новости, воцарилось молчание, а потом Митя удивленным голосом сказал:

– Странно, но я слышал первую часть истории, причем, совсем недавно. Это было в тот день, когда приехали мадемуазель Рахель и мадемуазель Инна. Нам с Соней ее рассказал какой-то прохожий старичок.

Афанасий Петрович подтвердил, что историю еще рассказывают старики в деревнях, но связать историю с Ерошкиной Погибелью никому не приходило в голову.

Сразу стало понятно, что надо обратиться к колдуну Горюхе. Правда, управляющий сказал, что колдун никогда не показывается мужчинам, а имеет дело только с женщинами.

Мирошников упрямо заявил, что рискнет и пойдет к колдуну, ему надо только знать, где тот обитает. Другого варианта развития событий он предложить не мог. Но Афанасий Петрович возразил:

– Нет, Константин Павлович, при всем уважении к вашим личным качествам, колдун не станет с вами встречаться. Он закрутит вам дорогу, и вы только проплутаете. В лучшем случае, выйдете прямо на деревню, не солоно хлебавши. Такое уже бывало с заезжими мужчинами.

– Но женщины же к нему как-то попадают? Они знают, куда идти. Мне нужен намек, остальное я постараюсь сделать сам. Меня крайне интересует развязка этой истории.

– Женщины попадают, конечно, но тоже не все. Единственная, кто имеет постоянную связь с Горюхой, это наша знахарка Иулия. К ней приходят женщины, которым нужно помочь. Она старается сделать то, что в ее силах. Если ничего не может, то ведет женщин к Горюхе. Не знаю, куда они ходят, но за день чаще всего оборачиваются. И не каждый день можно попасть к колдуну, она ходит в особые дни.

Неожиданно раздался спокойный голос Любови Викентьевны:

– Я. Я сейчас глава рода. Я и пойду к Горюхе. Я уже неплохо себя чувствую и надеюсь выдержать дорогу. Афанасий, договорись с Иулией, когда и как это сделать.

Отговорить хозяйку Липок никто не пытался. Мужчины чувствовали себя немного неловко, но все видели, что другого выхода нет.

***

Знахарка Иулия долго отказывалась проводить Любовь Викентьевну к Горюхе. Главный довод у нее был, что хозяйка больна и не выдержит дорогу. Под нажимом Афанасия Петровича она, наконец, сдалась и нехотя велела передать барыне, что ждет ее на рассвете в своей избе. Сказала иметь удобную обувь и теплую одежду с собой, потому что даже летом перед домом Горюхи иногда бывает очень холодно.

Приняв решение, Любовь Викентьевна была очень решительно настроена: перебрала с причитающей Ариной одежду, нашла меховую душегрейку и шерстяной платок, долго выбирала самые удобные ботинки и рано легла спать.

Утром все встали еще затемно, наскоро позавтракали и собрались ехать. Мирошников, Житников и Митя отправились вместе с Любовью Викентьевной. Мрачная знахарка их ждала и варила какое-то зелье. Перед выходом она велела барыне выпить несколько глотков этого напитка. С собой Иулия взяла только небольшой узелок, и женщины отправились к Горюхе пешком, Иулия сказала, что так надо. Мужчины ушли ждать их возвращения в дом Афанасия Петровича.

***

Любовь Викентьевна начала уставать, едва они дошли до леса. Иулия остановилась и терпеливо подождала, пока женщина отдохнет. Когда уже собрались идти, она спросила барыню, не хочет ли она передумать и возвратиться домой. Любовь Викентьевна молча зашагала по едва заметной тропинке. Вскоре довольно удобная тропа исчезла, и идти стало заметно труднее. Ноги путались в высокой траве, в которой то тут, то нам были вырыты кротовьи норы, куда было легко провалиться.

Несколько раз Любовь Викентьевна была на грани падения, но Иулия все время ее подхватывала. Остановки для отдыха становились все чаще и чаще. Разлохматившаяся, бледная барыня умоляюще смотрела на свою провожатую, и та не могла ничего возразить. На очередной остановке Иулия дала женщине еще немного своего зелья. Идти стало легче, но очень ненадолго. Вскоре стало опять тяжело, но знахарка сказала, что зелье часть пить нельзя.

На каком-то этапе Иулия начала что-то искать в кустах и вытащила две большие суковатые палки. Дальше пошли, опираясь на них, но палки были не для облегчения пути, а для преодоления болотистого участка. Под ногами земля заходила ходуном, моментально в том месте, где ступала нога человека, собиралась вода, а вскоре ботинки стали проваливаться в воду почти полностью.

Усталая Любовь Викентьевна не замечала, что давно уже не слышно пения птиц, а вокруг потемнело, как перед большим дождем. Но наступивший холод проигнорировать не получалось. Сначала прохлада помогала немного охладить разгоряченных путниц, но уже скоро холод принялся щипать пальцы рук и носы.

Женщины кутались во все теплое, что у них было с собой, но уже ничего нельзя было сделать с ногами. Тонкие ботинки Любови Викентьевны промокли, а холодная вода быстро сделала любой шаг мучительным. Казалось, что мороз, поднимавшийся от стоп, хватал ледяной рукой за сердце. Даже привычной Иулии было не очень хорошо, она тихонько проворчала: «Рановато в этот раз».

Когда измученные женщины выбрались на полянку, где стоял невысокий дом, окруженный огородом, у Любови Викентьевны не было даже сил реагировать на это. Она судорожно дышала, схватившись за плетень и глядя на кряжистого мужчину, который стоял к ним спиной и колол дрова.