Информация была очень занимательной. По какой-то причине дед Семен Семеновича заинтересовался этой историей. В то время фамилия Аристовых-Злобиных еще не была забыта в обществе, странную историю обсуждали и строили догадки. Возможно, это и привлекло внимание Вавилова-старшего.

Он сфокусировался на усадьбе Аристовых – одной из ветвей-родоначальников вымиравшей фамилии. На тот момент старая родовая усадьба еще существовала, но чуть позже сгорела со всем имуществом. Один из листков содержал историю, которую на то время рассказывали старики, жившие на территории имения Аристовых. Причем, рассказывали все одно и то же, практически слово в слово. Листок с историей лежал самым первым в папке.

История по боярина Ерофея

Среди густых лесов и тучных полей, на земле плодородной, да богатой жил–не тужил знатный барин, имени не ведаю, пусть будет Ерофей. Жизнь была в его вотчине сытная да сладкая. Поля щедро родили хлеб, сады радовали своими дарами, в лесах водилось разное зверье, в реках плескалась рыба. И была у него жена – лебедь белая, да ребятишек целый рой.

Все у барина в жизни было налажено, все своим чередом шло. Оставалось ему только с дружиной верной по полям, по лесам зверя гонять, да силушкой меряться. Однажды забрели они в погоне за диким кабаном в чащу лесную. Подустали охотнички, да есть захотели.

А тут видят – поляна круглая, а на ней камни диковинные. Один камень черный, самый большой в центре, на нем сверху лежит малый камень, вокруг – белые камни поменьше, а уже совсем на опушке – совсем малые и тоже белые. На белом камне, что в самой середке на черном камне лежал, вроде письмена какие-то вырезаны. И все камни такие ровные, гладкие, как будто кто специально их гладил. И барин тот решил на них пир затеять. Спешились все с коней лихих. Кто огонь разводит, кто дичь готовит, кто стаскивает малые камни в круг, чтобы стол сделать большой.

Вдруг из леса показался мужичок малый, да седой. Принялся он увещевать барина Ерофея, что нельзя осквернять древние молельные места, да никто его не слушал. Костры горели, мясо жарилось, охотнички в самый аппетит вошли. Уже предвкушали, что сейчас пир на весь мир закатят. Прогнали мужичка. Тот, когда уходил, обернулся и сказал барину:

– Не послушал ты доброго слова, пеняй теперь на себя. Озлились древние силы на тебя. Беда придет в дом богатый.

– Иди-иди, прохожий! Не мешай честной компании пировать! – только закричали дружиннички. Хорошо, хоть не обидели ничем.

Вечер дружина пировала, ночь. Вернувшись в свой дом, барин велел мужичкам привезти с той поляны камни белые, на которых пировали. Уж больно они были белые, да ладные. А барин как раз хотел молельню себе делать. Да только не успел он мечты свои исполнить, как беда напала на семью да имение богатое.

Самым первым тот барин помер, потом брат, да сразу вся его семья. На землях неурожай случился, солнце жгучее все посевы сожгло, в лесах мор прошел, по рекам рыба кверху брюхом поплыла.

– Интересно, зачем ваш предок записал эту историю? – спросил Мирошников, сидевший в самом дальнем углу кабинета.

– По моему опыту, в любой подобной сказке, которую настойчиво рассказывают местные жители, всегда есть глубокий смысл, потомки первых рассказчиков истории могут даже не знать, почему она возникла, но пересказывают ее, потому что деды велели рассказывать, – задумчиво произнес Вавилов, – думаю, мой дед прекрасно знал такое свойство древних сказов. На секунду подойдите сюда, пожалуйста, Константин Павлович.

Константин приблизился. Семен Семенович протянул ему листок из папки с записанным преданием. В самом конце записи дед краеведа поставил три восклицательных знака и написал слово «жаль».

– Мне кажется, это рука моего деда.

– Интересно, о чем это он, – протянул обескураженный Мирошников, возвращаясь в свой угол.

– Да, очень интересно, к чему относится это замечание. Имеет ли оно смысл – думаю, да. Дед Иван Семенович был очень образованным и проницательным человеком. Ну, смотрим дальше, что он там еще накопал. Давайте начнем с конца папки. Может, что-то наведет нас на мысль, чего было жаль деду.

Скорее всего, Ивану Семеновичу было разрешено пользоваться архивом на свое усмотрение, поскольку совсем не нужны были старые бумаги потомкам древних Аристовых. Во всяком случае, в папке оказались оригиналы некоторых бумаг, они писались явно во времена Петра Великого или позже. Возможно, более старые бумаги Ивана Семеновича не интересовали, или их не было совсем.

Древние Аристовы сильно тяготели к полякам. Нашлись записи на польском языке, явно переписка велась активно. Семен Семенович немного владел польским языком, он перевел Мирошникову ему понятные выдержки. По меркам современного законодательства, документы свидетельствовали о предательских намерениях, поскольку по контексту было понятно, что разрабатывались некие планы. Исполнились они или нет – было непонятно.

Семейство очень сильно тянуло к иноземщине. В папке также нашлось несколько очень старых сообщений, написанных незнакомым почерком на немецком языке. Не все слова были понятны, но общий смысл уловить было можно. Одобрительный тон писем говорил о том, что адресат с русской стороны ранее писал интересные сведения о настроениях в военной среде, с которыми были знакомы Аристовы, служившие по военной части.

Константину это было знакомо, потому что такие же выводы делала Рахель, изучая архивы Аристовых-Злобиных, зато Вавилов возмущено фыркал.

На этом фоне логично выглядела ссылка трех братьев Аристовых за Урал. Поскольку архив был выборочный, не оказалось бумаг о том, что случилось с ним потом, и кто остался в родовом имении. Но фамилия продолжала существовать, сообщалось об успешном участии Аристовых в многочисленных военных компаниях.

В частности, тот Аристов В.Ю., информация о котором оказалась в архиве Вавилова, храбро воевал с французами, был удостоен наград и рос по службе. Вернулся он домой без одной руки, но вскоре женился и нарожал несколько детей.

Наконец, стало понятно, почему важные документы из жизни Аристовых оказались в материалах про Аристовых-Злобиных и их имении Липки. На отдельном листке рукой Ивана Семеновича было написано, что в архивы Аристовых-Злобиных его не пустили, хотя это было в их интересах.

Зато Иван Семенович провел солидное изыскание и расписал всех несчастных членов рода, которых постигло странное проклятье. Среди них были только потомки Аристовы-Злобиных. Просто Аристовых и просто Злобиных проклятье не задевало. Всего было перечислено сорок восемь человек из тех, про кого краевед точно знал. Он справедливо приписал в конце, что реальное число должно быть значительно больше.

Еще было приписано, что придется обращаться к двум ветвям Аристовых и Злобиных отдельно, раз Аристовы-Злобины не допустили в архивы.

Мирошников подумал, что вряд ли у Аристовых-Злобиных деду Семен Семеновича повезло бы, поскольку Рахель там ничего сверхъестественного, что помогло бы в расследовании, не нашла. Хотя мелькнула шальная мысль, что архивы проклятого рода кто-то подчистил, оставив только события, не имевшие отношения к делу.

Следующая бумага сообщала, что фамильные книги Злобиных в основном погибли в пожаре, когда сгорела церковь, потому что их вели приходские священники, а остальные архивы сгорели во время войны с Наполеоном. Свободолюбивое население не стало привечать врага, а ушло в густой лес и увело с собой скотину и имущество, которое смогло утащить. Осталось непонятным, кто устроил пожар – обозленные французы или патриотично настроенные холопы. В бумагах было просто написано, что случился великий пожар, горело все. Никто не пытался тушить.

И тут Мирошников вспомнил про архивы Ивана Сыча. Возможно, это были злобинские фамильные книги. Он не помнил, какое селение упомянул Иван, но оно точно принадлежало Злобиным, и совершенно точно книги были спасены из горевшей церкви. Видимо, об их спасении ни Злобины, ни Иван Семенович не знали. Краеведу оставалось только изучать бумаги Аристовых, что он последовательно и делал.

Далее в папке оказался еще один листок с той же самой легендой про боярина Ерофея и белые камни, но она была написана в старорусской манере другой рукой на бумаге желтоватого оттенка и явно казалась позаимствованной из архива. Семен Семенович хотел отложить листок в сторону, но Константин, привыкший все проверять и перепроверять, вскочил с места и побежал сличать две записи.

Мирошников начихался вволю, но при сличении выявилось очень интересное. После слов, которыми заканчивалась легенда на втором листке, были слова, которых не было на первом экземпляре, написанном рукой Вавилова-старшего. Неизвестно, обратил ли на это внимание Иван Семенович, однако следователь не мог проигнорировать несколько слов: «Однако есть надежда исправить…»

На этих четырех словах запись обрывалась, потому что страница закончилась. Но тон текста подразумевал, что должно быть окончание фразы. И возможно именно этого было жаль Вавилову-деду, что не нашлось рецепта, как изменить ситуацию.

Два краеведа долго сидели и фантазировали, о чем могла поведать вторая страница с легендой. Было очевидно, речь шла о том, как остановить неприятности, настигшие потомков неразумного Ерофея.

***

Мирошников потом неоднократно вспоминал, какими пирогами его угощала на ужине Ольга Максимовна, какие вкуснейшие жаренные бараньи ребрышки довелось попробовать, какой нежный жюльен в тарталетках с грибами и сыром может приготовить настоящая хозяйка!

За жаркими разговорами и версиями, которые высказывали гость и хозяева, не заметили, как пришла ночь. Для гостей в Вавиловых был выстроен крошечный домик в глубине сада, потому что в основном доме из-за архива места для гостей не было. В домике была только одна кровать, да маленький стол. Постельное белье было пропитано ароматами скошенной и немного подсушенной травы.

Мирошников спал крепко, без сновидений, а проснулся рано утром, когда на улице послышалось характерное покашливание хозяина, который собирался поливать грядки. Вдвоем они быстро справились с работой, а потом Константин долго крутил ворот колодца, поднимая воду, которую наливали в большой бак, чтобы она нагревалась под солнцем. В который раз он думал, что простая физическая работа отвлекает от тяжелых мыслей и приносит удовлетворение.

Потом пили чай из самовара с вареньем и вчерашними пирожками, после чего мужчины отправились снимать копии с особо ценных бумаг, а Ольга Максимовна затеяла что-то аппетитное на кухне. Бесподобные ароматы проникали даже в кабинет на втором этаже, когда пришла внучка хозяев и принялась носиться по дому, мешать дедушке и гостю, но делая вид, что помогает бабушке.

Работа по копированию шла не очень быстро все из-за особенности Мирошникова. Он даже пытался перевязать нос платком, чтобы не дышать специфическими ароматами древности, но это мало помогало, посколькустали чесаться руки. Вавилов посмотрел на мучения Мирошникова и выгнал его в сад дышать свежим воздухом.

Закончив работу, он тоже вышел в сад, сел рядом с гостем на ступеньках веранды, и потекла неспешная беседа. Когда Ольга Максимовна позвала всех к столу, Вавилов внезапно сказал:

– Жаль, Константин Павлович, что у вас с пылью такая несовместимость. А то прикупили бы где-то здесь домик, чтобы жить в старости, а я завещал бы вам архив. Три поколения Вавиловых его вели, а у нас с Оленькой только дочь, которой все это неинтересно. Она с радостью уехала из дома, где все посвящено архиву. Зять – инженер до мозга костей и постоянно что-то изобретает, чинит, отлаживает. Внучки тоже не интересуются. Вырастут, замуж выскочат, и не дождешься их здесь. Не знаю, что делать с архивом.

– Что если я поговорю с нашей библиотекой. Может, им будет интересно получить такой обширный архив в дар. Как думаете?

– Боюсь, что в библиотеке особенно некому будет следить, чтобы никто не нарушил заведенную систему. Без системы архив является только сборищем пыльных бумаг. Знаю я, какие порядки царят в библиотеках.

Было видно, что эти мысли очень волновали Семена Семеновича, потому что он надолго замолчал, даже немного осунулся, и только Ольга Максимовна смогла его немного расшевелить, обещая, что всех ждет богатый стол.

Насытившись, оба мужчины снова отправились в хранилище. На ветку Злобиных в архиве краеведа почти ничего не было, только рассказ о том, что во времена восстания Пугачева центральная усадьба несколько дней была в руках повстанцев. Барский дом разграбили, причем, больше всего старались нажиться Злобинские холопы.

Но тут прибыли правительственные войска, которых привел старший Злобин. Пугачевцев выбили, холопов, которые не сбежали с повстанцами, выпороли. Разграбленное добро потом долго собирали по всей округе. Главным итогом этой истории было то, что с повстанцами сбежал средний сын барина. Мальчика не нашли, через какое-то время пришла весть, что он погиб в боях.

***

Уезжал Константин расслабленный, умиротворенный, как будто скинувший десяток лет. Поездка была исключительно удачный: познакомился с интереснейшими людьми, появились документы в деле, которые дали новое направлением мыслям, а в корзинке, стоявшей в ногах у Мирошникова, лежали еще теплые пирожки с яйцом и луком, пирог с тыквой и кулебяка, распространявшие восхитительный аромат, несмотря на несколько слоев бумаги и полотенец, в которые были завернуты.

Кроме того, не получилось отказаться от банки вишневого варенья, банки меда и мешочка с травяным чаем. Семен Семенович сказал, что не позволит обидеть супругу отказом. Коляска уже отъезжала от дома, когда Ольга Максимовна всплеснула руками и с криком «чуть не забыла!» сунула в руки Мирошникову вязаные шерстяные варежки.

Настроение не испортило даже то, что на въезде в город встретили коляску с предводителем дворянства Неклюдовым. Пришлось останавливаться, долго стоять и слушать многословный унылый рассказ о том, что надо готовиться ко дню рождения города, и что каждый достойный гражданин должен взять на себя какую-то задачу, чтобы организовать празднование в лучшем виде. Особенно это важно, поскольку, по некоторым данным, приедет с поздравлениями сам губернатор.

У Мирошникова не было никакого сомнения, что руководит всеми подготовительными работами деятельная супруга предводителя дворянства. Всем достойным горожанам она расписала роли по своему разумению и целыми днями ездила по городу и требовала от назначенных ею лиц выполнения предписанного. Домой она приезжала теперь поздно и валилась спать без сил, предводитель несколько раз это повторял, а потом завершил восхваление супруги словами «Святая женщина!»

Приходилось стоять, кивать головой и мечтать о чашке ароматного чая с пирожками и вареньем. Потом к этой мысли присоединилась мысль, что самовар придется ставить самому, и настроение заметно ухудшилось. Отвлекло Мирошникова от этой печали только осторожное похлопывание по руке. Господин Неклюдов внимательно заглядывал ему в глаза и спрашивал: «Что с вами, Константин Павлович?»

Пришлось извиняться и говорить, что случайно задумался, на что услышал: «Наверняка о невесте думаете, господин Мирошников. Конечно, это понятно. Ах, молодость, молодость! Чувства и постоянные мысли о любимой».

К счастью, Мирошников ничего не забыл и не принялся уверять, что у него нет никакой невесты. Он хорошо помнил пущенный им слух о московской невесте, потому утвердительно покивал, соглашаясь с предположениями собеседника, и даже развел руками, дескать, вы меня понимаете.

С трудом расставшись с Неклюдовым, Мирошников поехал в библиотеку, чтобы рассказать Рахель новости. Но ее опять не оказалось на месте. Оказалось, полчаса назад за ней приехала Инна, и они срочно уехали к какой-то заболевшей подруге по гимназии.

Бронислав Бенедиктович не знал, как продвигается ее работа над книгами, но сказал, что девушка работает и часто пишет что-то в тетради. Можно было предположить, что если бы были интересные факты, она обязательно чем-то проявила радость.

Ближе к дому праздничное, какое-то детское настроение улетучилось совсем. Мирошников отпустил коляску и вошел во двор, ощущая, как на лицо опускается привычная маска чиновника. Стало совсем грустно.

Константин открыл ключом дверь и сразу насторожился. В квартире кто-то был.