Мирошников старался не спугнуть Кирьяна, неожиданно начавшего рассказывать. Он осторожно произнес:

– Говорите, что сочтете важным. Если будет непонятно – я задам вопросы. Да, меня интересуют сегодняшние события и его главные действующие лица.

Кирьян помолчал, потом начал говорить:

– Ну, я не большой рассказчик. Расскажу, как умею. У Зосима было четверо детей. Трое похоронены на нашем кладбище во время эпидемии, а дочка Василиска – под березой рядом с усыпальницей хозяев. Не стали мы с Зосимом ее на кладбище хоронить. Васятка любил ходить на могилку. Он хоть и был блаженный, но что-то понимал.

И потом неожиданно добавил:

– А Васятка-то нашей хозяйке брат по крови.

– Как? – сказанное казалось неправдоподобным.

– Да, барин. Только хозяйку родила законная жена покойного хозяина, а Васятку – Василиска, дочка Зосима. Байстрюк он, то есть. Ублюдок, одним словом.

Когда Василиска понесла ребенка этого… Викеши, – Кирьян с трудом нашел приличное имя для бывшего хозяина, – у того намечалась свадьба. А тут еще Василиска со своим брюхом. В общем, Викешка выдал ее срочно замуж за старого мельника Аверьяна. А тот мельник трех жен свел в могилу. Лютый был мужик. Уж как Зосим валялся в ногах у хозяина, чтобы не отдавал Аверьяну. Клялся-божился, что Василиска на глаза ему не будет попадаться, а про ребенка никто не услышит и не узнает.

Гад был Викеша. Сукин сын, мерзавец поганый, – неожиданно зло выкрикнул Кирьян, – нарочно выдал. Выдал, а сам с молодой супругой уехал и редко-редко потом появлялся в Липках.

Кирьян помолчал.

– Смертным боем колотил Аверьян Василису, по пузу бил. Как она дитя не скинула – ума не приложу. Зосим ходил к нему, в ноги кланялся, слезами умывался. Просил вернуть Василису назад, да все напрасно. А однажды ночью Василиса сама прибежала к отцу, чуть дитя по дороге не выронила из утробы.

Тогда мы и решили спрятать ее в дальних комнатах, где была единственная комната с выходом в сад. Еле дотащили бедолагу, она все губы в кровь искусала, чтобы крики ее никто не услышал. Только положили ее на кровать – так она и разродилась. Глянули мы на дитя – мать честная! Урод уродцем! Как Зосим тогда плакал, да проклинал и Викешку барина, и Аверьяна ирода, и себя – отца никудышного, который не смог свое дитятко от изверга спасти.

Не скоро Кирьян продолжил, утиравший катившиеся из глаз слезы:

– Аверьян, конечно, ярился, приходил, искал свою жену. Грозился Зосима убить за то, что спрятал от него законную супругу. Да ведь не нашел он никого у Зосима. Не нашел! – торжествующе выкрикнул Кирьян.

А после уже совсем равнодушным тоном Кирьян сказал:

– Только не долго ярился да грозился Аверьян. Прибил его кто-то. По весне нашли в лесу обглоданные косточки, только по ремню с пряхой опознали мельника.

Мирошникову не надо было объяснять, кто убил изверга. Все было понятно без слов. А Кирьян продолжал свой страшный рассказ:

– Мы уже все поняли, что Васятка – ну как блаженный, или уж дурачок по-простому. Да что с того! Какой бы Васятка ни был страшный да неумный, а Василиса его любила, растила, да только сама уж больно плоха была после перенесенных побоев.

Зосим и я делали все, чтобы они жили уединенно, да никто их не увидел. Я устроил заросли, чтобы сложно было добраться до дверей в их комнаты, Зосим их всем обеспечивал, еду с кухни носил. Пока хозяева в доме не жили – все было прекрасно. Да и хозяева не сильно мешали. Они вообще здесь не задерживались, потому что удобств мало, прислуги мало – неудобно жить. Поживут несколько дней, да уезжают туда, где веселее и удобнее.

Васятка сильный был физически, как здоровый мужик, мы с Зосимом понять не могли, почему так, ведь ничего не делал, чтобы силушку добыть, как-то сама могутность наросла. Зато ума был слабого, как ребенок малый. Сидел себе все на полу, да палочки стругал, радовался и угукал. Зосима он по-своему любил и очень слушался. Никогда раньше не ходил туда, куда ему не позволялось.

А тут видно хоть очень поздно, но все же мужская пора подоспела, к бабам потянуло. Стал он женщинам показываться, очень они его интересовали. Может все потому так и произошло. Однажды выломал замок и убежал, говорю же – силы был немереной. Пожар-то видно случайно разгорелся. Свечечка упала, вот тебе и пожар.

Кирьян еще помолчал.

– Как он выживал за забором – не представляю. Как умишка хватило прятаться! То, что в деревне шалил, да еду тащил, так ведь есть ему надо было. Раньше все так просто ему доставалось. А то, что умирать пришел к усыпальнице, так он часто туда ходил. Лежал или на плитах, или на могилке матери под березой. Тянуло его туда. Зосим думал, что родная кровь его звала. Там же и батька их с хозяйкой лежит – Викешка-душегуб.

Вы же, барин, знаете эти разговоры, что род вымирал от скорых страшных болезней? Вот мы с Зосимом все думали: то ли Васяткино уродство и слабый умишко были из-за этого, то ли это Аверьян забил его в утробе материнской. О-хо-хо.

Вопросов больше не было. Невероятная судьба деда и внука ужасала и вызывала глубокое сочувствие. Немного отойдя от потрясения от рассказа Кирьяна, Константин спросил:

– Но почему после смерти Викентия Зосим не открылся всем?

Кирьян пожал плечами:

– Что он сказал бы? Что скрывал дочь и внука от хозяина? Что обманывал всех? Вы не знаете, как люди относятся к уродцам? Затравили бы. А Васятка очень нежный душой был. Всяк его смог бы обидеть. Да и Зосим боялся, что кто-то вспомнит старую историю, да до хозяйки дойдет весть, что это отцов ублюдок. Очень уж он боялся, что хозяйка осерчает на нежданного урода-брата.

– Сейчас все равно придется ей рассказать.

– Может и надо. Может и не надо. Жила она да жила себе спокойно. Я ей не буду ничего сам рассказывать. Хотите – расскажите. Ваше дело казенное, чтобы все по правде было. А мне это не нужно.

А потом Кирьян со вздохом спросил:

– Так что, барин? Что мне теперь за это будет, что скрывали столько лет?

– Что будет? – Мирошников удивился, – ничего не будет. Почему думаете, что-то будет?

Кирьян пожал плечами:

– Так мужик всегда не прав. За все должен ответ держать. Не доложил хозяевам – значит, виноват.

– Ничего вам не будет, Кирьян. Но хозяйке все же придется рассказать. Она должна принять решение, как их хоронить.

– Делайте, как знаете, барин, – устало вздохнул Кирьян.

***

После ужина, который собрал за столом обычных обитателей дома, Мирошникова и доктора Шварца, Константин попросил внимания:

– Любовь Викентьевна, Митя, у меня для вас есть чрезвычайная новость. Еще я попрошу к нам присоединиться доктора Шварца. Разговор строго конфиденциальный, где мы могли бы поговорить?

– Пожалуй, в гостиной, – предложила Любовь Викентьевна, удивленная просьбой.

В гостиной, пока все рассаживались вокруг ломберного столика, Константин стоял у окна, пытаясь понять, каким образом начать разговор. Наконец, Любовь Викентьевна проговорила:

– Мы готовы, Константин Павлович. Говорите вашу потрясающую новость.

Мирошников сел в кресло, немного помолчал и сказал:

– Думаю, вы должны знать, Любовь Викентьевна, что до сегодняшнего дня у вас был сводный брат.

Подняв руку, чтобы предупредить возможные вопросы, Константин пересказал удивительную историю, которую ему поведал Кирьян, и попросил доктора Шварца рассказать, какие недуги одолевали несчастного Васятку.

Ему хотелось как можно быстрее рассказать эту новость, не дожидаясь, пока хозяйка дома соберется с мыслями и начнет возражать и говорить, что это бред.

Но его поразили и Любовь Викентьевна, и Митя. Оба они слушали внимательно, не сводя глаз с Мирошникова и Шварца. Первым высказался Митя:

– Мама, мы должны видеть несчастного и надо самим расспросить Кирьяна. И потом похоронить достойно и Зосима, и Василия.

Полные слез глаза Любови Викентьевны остановились на сыне.

– Сынок, как они страдали – и Зосим, и Васятка. А как жалко Василису! Я не хочу осуждать покойного батюшку, но он обрек на тяжкие испытания столько людей! Я слышала еще девушкой, что батюшка имел связи на стороне до женитьбы. Даже слышала, что женщины и их дети на деревне ни с того ни с сего умирают. Шептались, что это кровь Аристовых-Злобиных. А я вообще не понимала, о чем речь, такая дуреха была.

Сколько лет было Васятке, интересно? Если он родился примерно тогда, когда женились мои родители, то… ему тоже около тридцати пяти? Тридцать три? И он тоже может быть жертвой этого жуткого проклятия?

– Кхм, – осторожно перебил ее доктор Шварц, – я его обследовал. У него было много заболеваний, связанных с… травмой головы. К сожалению, если таких людей не лечить, то отказывают орган за органом. Так что, я могу вам назвать несколько органов, которые вели беднягу к сегодняшнему исходу.

– Важно только, что он внезапно скончался, а внешних причин смерти вы не нашли. Никто его не подстрелил и не нанес другого увечья.

Митя поднял опущенную понуро голову и спросил:

– Доктор, а что с Зосимом? Сердце?

– До тех пор, пока я не услышал рассказ Константина Павловича, у меня был один вывод – сердце. Да и просто сильно изношенный организм был. Но в свете услышанного, я могу предположить, на этом свете раньше его держала только необходимость содержать внука.

Глядя на Любовь Викентьевну, которая тихонько вытирала слезы, Константин узнавал и не узнавал ее. Наконец, он решил оставить мать и сына одних, чтобы они вдвоем пережили эту новость, и предложил доктору немного пройтись перед сном. Любовь Викентьевна благодарно кивнула в ответ на эту деликатность.

***

Еще долго в этот вечер в комнате Мирошникова они общались с Рахель и Инной. Ему рассказали все новости, которые получилось вызнать из найденных документов, он пересказал историю про Васятку. В конце концов, решили, что можно уезжать. И не потому, что оставаться было опасно, как думалось еще утром, а потому что все материалы в доме были изучены, а у Мирошникова еще ждали книги, переданные Иваном Сычом.

Когда утром во время завтрака Мирошников объявил об отъезде, расстроена была не только мать, но и сын. Они еще надеялись, что хотя бы девушки снова останутся, но надежды не оправдались. Единственное, на что им удалось уговорить Мирошникова, это поддержать их во время визита в сарай, где лежали Зосим и Васятка. Он понимал, это будет очень эмоциональная сцена, видел, как нервничают мать и сын, поэтому не отказался помочь.

Доктор Шварц уверил Константина, что никто не заметит следов его вчерашней работы по вскрытию. Опасаясь за состояние своей пациентки, он тоже пошел вместе со всеми.

Лицо Васятки было прикрыто все тем же капюшоном балахона, как и обычно, а Зосим лежал с открытым лицом – седой, благообразный старик, столько лет прятавший в себе невыносимую боль.

Совсем незнакомая Константину Любовь Викентьевна, строгая и скорбная, и ее сын, внезапно ставший совсем взрослым, подошли сначала к Зосиму и низко поклонились.

Потом они подошли к фигуре в капюшоне, но оба не рискнули отбросить капюшон. Подошел доктор Шварц и открыл лицо покойного.

Митя и Любовь Викентьевна долго стояли, вглядываясь в незнакомые уродливые черты. Наконец, Любовь Викентьевна прошептала побелевшими от напряжения губами:

– Если бы не уродство, он был бы очень похож на отца. Даже больше, чем ты, Митя. Все очень знакомо, только страшно искалечено.

Потом, обратившись к неподвижному телу, она сказала:

– Прости, Васенька, мы не знали. Это очень больно.

***

Пока девушки собирали свои вещи, Мирошников и доктор Шварц прогуливались по галерее второго этажа. Это была инициатива доктора, он и начал разговор:

– Я очень давно знаю госпожу Аристову-Злобину и очень давно наблюдаю, как ее здоровье ухудшается. Не буду утомлять вас медицинскими терминами, но так реально было. Я ее осматривал перед самым отъездом сюда, в Липки. Конечно, ей был полезен свежий деревенский воздух, но я опасался, что ей может понадобиться медицинская помощь в любую секунду, а рядом в такой глуши не окажется доктора. Когда за мной приехал ее посланец, я боялся, что дело совсем плохо.

Сегодня утром я ее осмотрел. Я не знаю, как все это назвать. Но сейчас у нее все не так плохо. Не понимаю, в чем дело. Конечно, я очень рад за мадам, но… так не бывает.

Я тоже знаю эту историю с проклятьем рода Аристовых-Злобиных. Можно что угодно фантазировать на эту тему, но я знал покойного Викентия Николаевича и его двух братьев. Их пользовал еще мой отец, а я тогда только впитывал знания. Все трое буквально сгорели за несколько месяцев. Никому из них так и не исполнилось тридцати пяти лет.

Сейчас Любовь Викентьевна, конечно, опечалена и обескуражена событиями, но ситуация с ее здоровьем не столь печальна. Радуюсь за нее, но ничего не понимаю. Раньше все симптомы были на лицо, а сейчас все смягчилось, сгладилось, что ли. Не знаю, как это объяснить непрофессионалу.

– И вы ей не прописывали никакого лечения, которое она принимала бы здесь?

– Нет, нет. Да мне неизвестно такое лечение. Рекомендации у меня были те же, что и пару последних лет.

– Не могла болезнь принять другую форму? Замаскироваться?

– Нет, там была ясная картина разрушений.

– Хмм. Ну, что же. Буду иметь вашу информацию в виду. Благодарю, что поделились.

Мирошников пожал руку доктору и обратился к горничной, которая их нагнала:

– Ну что? Барышни собрались?

– Да, барин.

***

Прощание было немного сумбурное. Любовь Викентьевна не сразу смогла перестроиться с печали после посещения сарая с телами умерших, и поняла, что гости уезжают, только тогда, когда они зашли проститься.

Она долго обнимала девушек и переживала, с кем теперь будет проводить время, очень интимно пожимала руку Мирошникова и просила приезжать без всякого повода, как к близким знакомым.

Митя вышел провожать к коляске и долго благодарил за участие в их ситуации. Его отношение к «бесполезным незваным барышням» изменилось, Мирошников со времени их совместной погони за похитителем Васяткой и Соней вызывал у него восторженные эмоции. Кирьян тайком крестил гостей вослед, а горничная Анюта сунула кота Кузю в руки Рахель, шепнув:

– Это вам от мамани моей. За доброту вашу ко мне. Он теперь не сможет вернуться к деревенской жизни, привык к вам.

Молчали не очень долго. Стоило барскому дому пропасть из видимости, как начались разговоры, барышни принялись тискать Кузю, который не понимал, что происходит, и с удивлением оглядывался по сторонам. Надо было решить, куда девать внезапный подарок. Решили, что Кузе одна дорога – в библиотеку в помощь рыжему Вольтеру.

Большой компанией ехать веселее и быстрее. Оглянуться не успели, как въехали в город. Сначала отвезли домой Инну и пережили шквал радостных восклицаний и обниманий ее родных.

Потом направились к дому Рахель. Когда повернули на нужную улицу, Рахель вдруг начала подгонять Мирошникова:

– Скорее! Ох, и соскучилась я по своим старикам!

Мирошников, удивленный неожиданным заявлением, с удивлением смотрел на девушку. Еще издали, завидев отца, стоявшего рядом с солидным джентльменом на крыльце ювелирно лавки, Рахель громко закричала:

– Папка! Я приехала, папочка!

Вредный старик Хаим всплеснул руками и бросился навстречу дочке. Слезы! На его глазах были слезы! Константин раньше никогда не видел таких проявлений чувств у занудливого ювелира! Конечно, это были слезы радости, естественные проявления чувств любящего отца.

Хаим настолько был увлечен обниманием и рассматриванием долгожданной дочери, что не заметил, как Мирошников уехал. Константин медленно ехал вдоль улицы, чему-то улыбался и еще долго слышал пронзительные вопли экономного ювелира:

– Кот! Зачем нам кот, у нас есть Гавриэль, который неплохо справляется с мышами! Наш бюджет не выдержит двух котов. Пощади своего папку! Как его зовут? Кузьма? Какой такой Кузьма? Настоящий еврейский кот должен иметь имя из Торы и Танаха! Возьми глаза в руки! Это же настоящий Шмуэль! Шмуэль – прекрасное имя для полосатого кота. Как так, это не наш кот? Какая такая библиотека? Почему? Таки не делай мне нервы, я уже люблю его всем своим пылким сердцем. Шмулик, хочешь молочка? Пойдем, мадам Ицкович тебе нальет немного по случаю такого счастья, шоб я так жил.

В своем дворе Мирошников сразу услышал шум, крики, пронзительные женские вопли и грозный мужской рык. И весь этот галдеж доносился из его квартиры. Константин схватился за голову.

– Костик! Уже у всех все хорошо, даже у Ицковича. И даже у свеженареченного Шмуэля! У одного тебя все идет кувырком!