Мирошников вышел из комнаты. В дверях, которые открыла испуганная Глаша, стоял усталый парень Степка из Липок.

У Константина мучительно сжалось сердце: «Что-то случилось».

Степка увидел его и крикнул:

– Константин Павлович, это я, Степка. Меня барыня прислала. У нас там такое… такое!

– Идем в кабинет. Глаша, там есть чем накормить парня? Он наверняка голоден, – распорядился Мирошников и повел парня в кабинет.

– Садись на стул. В Липках все у вас живы? – был первый и самый главный вопрос.

– Так все живы, – принялся рассказывать Степка, осторожно присаживаясь на стул, а потом поправился: – я уезжал – все были живы.

И от этой оговорки сердце Мирошникова зачастило, будто хотело кого-то нагнать или остановить.

Пока Константин читал письмо Любовь Викентьевны, надушенное до головокружения и украшенное вензелями и росчерками, Степка с любопытством оглядывал кабинет. Константин отрывисто спросил:

– Как мадемуазель Рахель себя чувствует? Не сильно испугалась?

– Не-е-е! Она хоть и дамочка, а крепкая. Только чуточку поорала, а там садовник дед Кирьян прибежал, так она командовать начала. Еще Петруха с кухни прибежал, они вместе за энтим нехристем кинулись. Свойская дамочка.

Мирошников сквозь зубы прошипел:

– За опасным человеком с дедом и вечно пьяным мужиком помчалась. Дева-воительница нашлась! Амазонка иудейская. Забирать их оттуда надо, пока не влипли в историю какую-нибудь. Понимаю ее отца, который пытается за дочуркой уследить.

Степка, которому Глаша принесла поднос с чаем и бутербродами, с увлечением жевал и говорил с набитым ртом:

– Барыня написала письма, да меня послали к вам с обозом Ивана – брательника нашего управляющего, а Фомку на коне послали за Егорием Василичем и доктором.

– Георгием Васильевичем, – машинально поправил Константин.

– Ага, – с готовностью подтвердил Степка, впиваясь зубами в булку, – Егорием Василичем. Обоз-то дядьки Ивана дальше поехал, а мне она с вами велела приехать. Вы же на коляске поедете. А че? Я и поехал, хотя завтрева с утра там страсть как интересно будет. Облаву наши готовят на энтого ирода черного. Там всех мужиков с работы снимают, все шариться по лесу будут.

Мирошников отбросил письмо на стол и крикнул Глаше:

– Я завтра уезжаю на пару дней. Вы с Дуней продолжайте обживаться. Деньги на хозяйство я оставлю. Парнишку на лавке на кухне уложите спать. Я утром схожу на службу, потом приеду за Степкой, мы с ним отправимся в Липки. Все, давайте укладываться, а то ночь на дворе глубокая. Забирай постояльца.

***

Утром у Мирошникова в умывальном кувшине была теплая вода для бритья и горячий завтрак на столе. Надевая свежую рубашку и собирая походный саквояж, он уже не переживал за свой гардероб, только подумал, что сходить к портному Гасану ему все же придется самому, чтобы заказать комплект форменной одежды вместо испорченного на пожаре в Липках. Липки, ох уж эти Липки.

Закончить дела на службе удалось не сразу. Канцелярия выдала ему пачку писем, поэтому пришлось разбираться с ними, потом передать готовые дела в суд, написать записки полицмейстеру Горбунову и судье Дорохову, что его срочно вызвали в Липки. Уже на самом выходе из здания, когда казалось, что все самое важное сделано и можно ехать, Мирошникова перехватил ювелир Ицкович.

Заметив его, Мирошников даже попытался повернуть назад, но Ицкович принялся звать его по имени. Пришлось остановиться и довольно сурово посмотреть на подбежавшего ювелира. Голос Константина тоже был не слишком способствующим долгим разговорам:

– Слушаю, господин Ицкович, только полминуты времени. Я очень тороплюсь по важному, государственному делу.

На это Ицкович, который уже успел ухватиться за пуговицу на сюртуке Мирошникова, ответил:

– Я вас очень хорошо понимаю, но у меня важный вопрос, как у законопослушного гражданина этого государства: когда вы мне вернете мою дочь?

Высвобождая пуговицу из цепких рук ювелира, Мирошников строго ответил:

– Со всей уверенностью могу сказать, что очень скоро. Ждите. А сейчас мне пора.

***

Выехав за город, Константин принялся расспрашивать Степку о деталях предстоящей облавы. Степка сначала сильно задумался, потом с удивлением заметил:

– Какие такие детали? Пойдут все цепью, вот и все детали. Если найдут где-то схрон, оттуда искать будут. Схрон ведь у него где-то есть, он же где-то скрывается, где-то спит.

– Где-то, – передразнил Мирошников, – великие стратеги вы там в Липках.

– Кто? – не понял Степка. – Кто мы там?

Мирошников отмахнулся:

– Забудь. Лучше расскажи, как дворецкий себя чувствует. Любовь Викентьевна написала, что он вставал в тот день.

– Дядька Зосим что ли? – охотно переключился на другую тему Степка. – Не знаю, как он мог вставать. Маруська, племяшка нашей знахарки, говорила, что он не жилец на этом свете. Так ей тетка сказала.

Вслед за этим Константин услышал, что Степкин дед перед смертью все райские кущи описывал, говорил, что его туда зовут прекрасные девы, что у самого Степки скоро родится пятый брат, и мать очень тяжелая ходит, соседские куры поклевали у них в огороде посадки, а поп Флегонт читал проповедь, что нельзя злиться на ближних своих.

Мирошников почти полностью отключился от разговора, строя в голове все те же гипотезы, которые обдумывал уже много раз. Ничего нового не придумывалось. Он один раз отвлекся, когда увидел чуть в стороне от дороги знакомый трактир и сказал завернуть лошадей в ту сторону.

Во дворе трактира Константин позвал Степку в трактир, тот почему-то нахохлился и сказал, что подождет «его благородию» во дворе. Пришлось прикрикнуть на него:

– Что еще за выдумки. Идем обедать. Я угощаю, ты же по делу приехал.

Как Константин и предположил, дело было в отсутствии денег у Степки. Услышав про угощение, Степка с удовольствием отправился в трактир.

После обеда показалось, что лошади бегут живее, или так сказывалось приближение места назначения. Степка с удовольствием оглядывался по сторонам, рассказывал истории, связанные с тем или иным местом.

Пришлось выслушать историю про жуткую Ерошкину Погибель – лес, где происходят страшные события, и туда ни один самый лихой мужик не решается ходить, особенно ночью. Потом была рассказана история про колдуна Горюху, который помогает бабам, если у тех случается какое-то горе. Этот Горюха по какой-то причине не жалует мужиков. История про мельницу традиционно сопровождалась описанием нечистой силы, которая там шалит.

За этими страшными сказками местного значения незаметно доехали до Липок. Когда уже стали видны крайние дома деревеньки, Степка приподнялся в коляске, пристально вглядываясь вдаль.

– Что там, Степа? – спросил Константин.

– Никак наши мужики бегут. Куда это они? Вроде как там дальний угол забора от усадьбы. В другую же сторону хотели идти. Да, гляньте, как быстро бегут!

Мирошников видел только черные точки на горизонте, но на зоркие глаза Степки можно было рассчитывать. Когда подъехали еще ближе, Степка даже увидел, что мужики перелазили через забор.

– Может, этот мужик в черном в сад полез? – вдруг встрепенулся Мирошников и нетерпеливо подтолкнул кучера, чтобы поторапливался.

На воротах стоял совсем древний дед. Видимо, его мобилизовали стоять на воротах, забрав всех с охраны сада и дома. Степка еще издали принялся кричать:

– Дядька Лука! Отворяй ворота! Это я, Степка! Отворяй!

Мирошников не стал дожидаться, когда дед рассмотрит Степку и отворит ворота. Он спрыгнул с коляски, оттолкнул деда с дороги и забежал в маленькую калитку.

Было видно, что-то происходит. От дома в сторону аллеи, по которой Константин ходил в сторону семейной усыпальницы, бежали люди. Самым последним бежал садовник Кирьян, останавливаясь и хватаясь за сердце. Перед ними, спотыкаясь, бежал странный длинноволосый дед в белой рубахе и тапках на босу ногу.

Уже обогнав Кирьяна, который, кажется, никого не видел и только непрерывно лепетал: «Ох, Зосимушка, ох, Васятка», Константин понял, что дед в рубахе – это Зосим. Зосим, которому деревенская знахарка прочила, что он не жилец, бежал! Константин догнал его и увидел, что старик вряд ли что видит, все его лицо было залито слезами, а бескровные губы шептали: «Дитятко, дитятко».

Поняв, что вся процессия бежит в сторону усыпальницы, Константин прибавил скорость и обогнал Рахель и Инну, которые радостно кричали ему вслед: «Приехал, приехал, Константин Павлович!».

Вскоре деревья расступились, и показалась семейная усыпальница рода Аристовых-Злобиных. На белых плитах, которыми были выстлана площадка перед сооружением, ничком, раскинув длинные руки и ноги, лежала неподвижная фигура человека в черном балахоне. Вокруг него в мертвой тишине стояла толпа деревенских мужиков.

Мирошников подскочил к телу, перевернул его, пощупал пульс и тяжело поднялся, произнеся: «Мертв».

Через минуту на полянке начали появляться люди, которых Мирошников обогнал на бегу. Дворецкий Зосим бежал, вытянув дрожащие руки и шепча все громче и громче: «Васятка, дитятко!»

Подбежав к трупу, Зосим задрожал всем телом, постоял несколько секунд и рухнул на него. Еще несколько мгновений его тело судорожно двигалось, но очень быстро замерло.

Мирошников постоял немного, потом нагнулся к старику, обследовал его и сказал то, что всем было уже понятно: «Кончился».

Еще через пару минут на полянку выбежал управляющий Афанасий Петрович и незнакомый франтоватый мужчина с саквояжем доктора. Оказалось, прибыл вызванный хозяйкой доктор Шварц.

Мирошников, представившись доктору, попросил его сделать вскрытие обоих тел. Как оказалось, доктор сотрудничал с полицией и мог это сделать. Управляющий быстро и дельно распорядился перенести тела в один из сараев на территории, выделил на это мужиков, а остальных выгнал с территории, чтобы не путались под ногами.

Оба тела положили на широкие скамьи в сарае. Мирошников попросил доктора, который готовился провести вскрытие, начать с незнакомца. Доктору было все равно, а Мирошников вышел на улицу, потому что с трудом переносил эту процедуру. На улице он сел на деревянную чурку, приготовившись долго ждать. Девушек Рахель и Инну, которые появились на территории хозяйственных построек, он отогнал нетерпеливым движением руки.

Буквально через пару минут из сарая выглянул доктор и подозвал Мирошникова:

– Константин Павлович, взгляните на это сами.

Ожидая, что его опять охватит дурнота и тошнота, Константин зашел в сарай, но оказалось, доктор еще не начинал саму процедуру. Он просто откинул с лица капюшон, который всегда был накинут очень глубоко. Никто еще не видел всего лица страшного человека, только оскал зубов.

Оказалось, там было что скрывать. Череп мужчины оказался чудовищно деформирован, а лицо сдавлено посредине.

Доктор тихо произнес:

– Я бы сказал, что это смесь известных видов деформации черепа: плагиоцефалия, когда ребенок рождается с черепом ассиметричной формы, когда одна сторона сглажена, и акромегалия, когда происходит увеличение костей лица. И то, и другое, к счастью, не часто встречаются, но чтобы вместе у одного несчастного… Думаю, это совершенный уникум, отягощенный деформацией центральной части лица. Я не понимаю, как он мог дожить до такого возраста.

Если такие деформации не лечить, то жизнь у несчастного больного бывает очень непростая: задержка умственного и физического развития, проблема с речью вплоть до немоты, эпилептические припадки, психическое расстройство, повышенное давление в сосудах. Да мало ли еще что может быть, особенно, когда индивид как-то умудрился прожить столько лет.

Проблемы могли быть любые, и они не прекращались, а усугублялись с годами. Мужчина прожил непростую жизнь, и она могла оборваться в любую секунду от любой мелочи. Но оборвалась сегодня.

Договорившись с доктором, что он сделает протоколы обоих вскрытий, Мирошников отправился в дом. Более удивительной новости, чем он узнал, уже вряд ли можно было ожидать.

В доме, ожидаемо, было тягостное настроение. Оно усугублялось непрерывным причитанием Любови Викентьевны, что весь мир ополчился против нее, и только в ее имении происходят необъяснимые события. И эти события уважаемый господин Мирошников должен немедленно объяснить, иначе она (Любовь Викентьевна) ни за что не отвечает.

Митя, который оказался дома, пытался успокоить мать, но только вызвал бурю эмоций. Оказалось, он не сказал матери, что будет участвовать в облаве, и она сейчас его обвинила в том, что он добивается ее скорейшей смерти. Доктор Шварц же вместо того, чтобы осматривать ее, свою постоянную пациентку, режет негодяя, который ее эпатировал. Это была истерика.

Личная горничная Арина носилась с успокаивающими каплями и, кажется, немного переборщила, потому что Любовь Викентьевна вдруг неожиданно не очень аристократично зевнула и вскоре отправилась отдохнуть.

Мирошников утомленно смотрел на эту вакханалию, не делая попыток кого-то успокаивать. Он думал, даже не слыша шум и причитания. Ему не давала покоя мысль, что он что-то упускает из вида.

Как только хозяйка, которую на фоне странных событий даже не очень вдохновил приезд Мирошникова, удалилась в свою комнату, Константин внезапно понял: «Кирьян! Кирьян что-то знает!».

Он сорвался с места и помчался в район хозяйственных построек. Кирьян нашелся в своем сарайчике. Он сидел на перевернутом ящике в окружении лопат, грабель, леек и тихо плакал. Слезы лились нескончаемым ручьем.

Мирошников взял в углу такой же ящик, как у Кирьяна, перевернул и уселся на него. Потом вытащил из кармана чистый платок и протянул его старику.

– Кирьян, вытрите слезы. Нам надо поговорить.

Казалось, Кирьян только сейчас заметил, что он не один. Он послушно взял платок и принялся вытирать лицо. Старик вытирал слезы, а они все лились, лились и не думали прекращаться.

Мирошников достал из кармана четки, вытянул ноги и приготовился ждать столько, сколько нужно. Он уже пожалел в свое время больного Зосима и не расспросил его подробно, а сейчас холодное тело Зосима лежало в соседнем сарае, и бывший дворецкий уже точно не сможет ответить ни на один вопрос. Подождав еще несколько минут, он осторожно начал:

– Кирьян, Зосима уже не вернешь. Нам надо разобраться, почему все так странно случилось. Вы давно его знаете?

Кирьян немного застыл, потом хрипло ответил:

– Мне было лет десять, когда дед взял помогать ему в саду. Ему казалось, что из восьми внуков и трех сыновей только у меня самая большая взаимная любовь с растениями. Потому меня и взял. Зосим тогда уже работал в доме, у него отец тогда дворецким был, так он ему помогал. Так-то хорошо с юных лет учиться у того, кто готов тебе передать все свои знания и ничего не утаить. Обычно так делают, если есть возможность.

Мирошников понял, что выбрал правильную тактику сначала успокоить старика разговором о всякой всячине. Он начинал вспоминать о не столь болезненных вещах и немного успокаивался. Но следующий вопрос наверно был лишним:

– Вы все время говорите, что нет сил ухаживать за всем садом. Почему не учите своих сыновей и внуков?

Кирьян долго молчал, прежде чем начать говорить:

– Никого у меня не осталось. Жена и дети лежат на кладбище. Жена и трое детей Зосима тоже. После эпидемии одни мы с ним остались – свояки.

– Так вы родственники?

– Женились на родных сестрах. Свояки. И оба после тех страшных дней больше не женились. Это очень страшно, барин, когда уходят близкие люди, когда уходят дети.

Это было неожиданно, зато стало понятно, почему Кирьян так тяжело переживал смерть Зосима.

Константин решил осторожно подвести разговор к сегодняшней ситуации.

– Кирьян, тогда вы наверняка многое знали о жизни друг друга. Мне показалось, что вы тепло относились к Зосиму.

Кирьян неожиданно понимающе хмыкнул: «Это, барин, вы про облаву, Васятку и Зосима». Я понимаю. Спрашивайте свои вопросы. Я постараюсь ответить. Зосима не вернешь, Васятку тоже. Что уж там – придется рассказывать.