Домой Мирошников вернулся далеко за полночь. Пока нашли того, кто бросил камень в полицейский экипаж, пока собрали всех арестованных с той и другой стороны, пока выдержали натиск нахрапистых цыганских женщин, пока разнимали назревавшую бабскую драку, пока Садырин и Михальчук провели первичные опросы, пока приехали пролетки, в которые загрузили арестованных хулиганов, прошло немало времени.

Мирошников приказал привести к себе на допрос завтра к обеду цыганского паренька, который подозревался в том, что бросил камень в полицейский экипаж, его отца, главу табора, как бы он не назывался в цыганских кругах, и старосту деревни Медведково.

Дома было тихо, скучно, душно и безжизненно. Константин долго рассматривал свои запыленные штиблеты, основательно измятые брюки, пятно на одной фалде фрака, уныло обвисшие уголки воротника рубашки и тяжело вздыхал. Раньше такие проблемы рассасывались, казалось, сами по себе.

Потом кое-как помылся холодной водой, потому что бак с водой, который у Клавдии всегда стоял на плите, давно остыл. Не успел он лечь в кровать, как моментально уснул. Снилась ему фигура в черном одеянии, она тащила через плечо супругу предводитель дворянства, согнувшись под ее тяжестью. Та, видя, что Мирошников догоняет их, била черную фигуру кулаками по спине и истошно кричала:

– Скорее, скорее, он нас догоняет! Беги, разбойничек! Расцелую, если убежишь!

Во сне Константин понимал, что не стоит спасать настырную женщину, но все равно исполнял свой долг.

Утром он проснулся рано от стука в дверь. Чертыхаясь, что так и не выспался, а дела приходят прямо на дом, он кое-как дошел до входной двери.

Стучал дворник. Увидев лохматого, сонного Мирошникова, он принялся оправдываться:

– Прощения просим, что побеспокоили, да только сегодня обязательно надо заказать лед для ледника. Вам нужОн, ваше благородие?

– Лед? Для ледника? – спросонья у Мирошникова лед ассоциировался исключительно со льдом в мертвецкой. Только чуть позже он сообразил, что речь шла о холодной кладовой для продуктов.

– Э-э-э. Надо. Как обычно Клавдия заказывала, столько надо.

Дворник осторожно спросил:

– А куда выгружать-то? Всегда ближе к обеду привозят, когда ваше благородие на службе изволит быть.

Пришлось искать срочно выход:

– Голубчик, ты можешь пока у себя выгрузить? Вечером разберемся. Я пока не успеваю за всем уследить.

– Это да. С Клавдией-то ловчее было, – подлил масла в огонь дворник.

– Еще как ловчее, – подумал Мирошников.

Только дворник с деньгами и дополнительным рубликом за беспокойство ушел, как появилась молочница, потом пришел посыльный от булочника. Мирошников уже начал опасаться стука в дверь.

Бурча и чертыхаясь, он растопил самовар, потому что связываться с растопкой плиты не хотелось. Кипятком согрел воду в умывальном кувшине и тщательно побрился. Потом попил чаю со свежими булками и почувствовал себя, наконец, готовым к новому дню.

К счастью, свежие рубашки еще были, но их количество катастрофически уменьшалось. Если не решить вопрос с прачкой, дело может быть плохо.

В прихожей смахнул пыль с форменных ботинок, с сожалением посмотрел на бальные туфли, изрядно испачканные вчера в Медведково, и решил отнести их к чистильщику обуви дяде Сене в будку на углу улицы. Уж он-то точно сможет вернуть штиблеты в нормальный вид.

Константин с удовольствием вышел из дома, потому что за пределами квартиры можно было не думать о немытой посуде, плохо заправленной кровати и скорой катастрофе со свежими рубашками. Да, еще и лед для ледника привезут сегодня – видно мало у него проблем было.

***

Еще издали, не доходя до присутствия, Константин Павлович понял, что проблемы только начинаются.

Перед самым зданием расположился цыганский табор. Десятки мужчин и женщин в ярких нарядах, куча пронырливых детишек и человек пять-шесть горластых курпулентных тетушек преклонного возраста в многочисленных ярких юбках создавали ощущение цирка под открытым небом. Мужчины в разных местах толпы принимались на гитарах наигрывать различные мелодии, и женщины голосисто подхватывали песни.

Мелодии звучали со всех сторон разные, и женщины, казалось, соревновались в том, кто кого перепоет и чья песня лучше. Разноголосица должна была быть оглушающей, тем не менее, поражала своей стройностью. Петь в таборе умели.

Пением дело не ограничивалось. Развевались в воздухе черные кудри, украшенные яркими цветами и лентами, высоко над землей взметались широкие юбки, демонстрировавшие стройные ножки, в руках танцовщиц появились ложки и кастаньеты.

Неожиданное громкое развлечение привлекло внимание горожан, и те, кому не нужно было бежать на работу, стекались к месту представления, и вокруг табора сгрудилась толпа не менее ста человек. Полицейский, стоявший на охране заведения, демонстрировал полное равнодушие к происходящему. Тем не менее, мимо него не удалось просочиться ни одному пронырливому мальчишке.

Хотя создавалось впечатление веселья и хаоса, кто-то явно руководил всем действом. К каждому служащему, спешащему в контору, подходили серьезные смуглые мужчины и что-то спрашивали. Услышав ответ, они отходили к следующему служащему.

Мирошников издали немного полюбовался на неожиданное развлечение и хотел уже идти дальше, как появился новый персонаж. Константин счел за лучшее продолжить наблюдение, причем издали, потому что встречаться с ювелиром Ицковичем совсем не хотелось.

Скоро по поведению ушлого ювелира стало ясно, кого ожидает табор. Впрочем, некоторое подозрение у Константина уже было. Конечно, после вчерашнего события в Медведково ожидали именно его. Судя по всему, Ицкович пришел тоже по его душу, причем его появление облегчило поиск Мирошникова, ведь ювелир знал его в лицо.

Возникло немного малодушное желание не ходить в присутствие, а отправиться… ну, хотя бы к Горбунову, чтобы узнать, как тот чувствует себя после вчерашнего приключения. Но тут из-за плеча раздался голос станового пристава Садырина:

– Доброго денечка, ваше благородие. Вот чертяки! Они же вас ожидают, ваше благородие. А Ицкович-то! Ицкович!

– Я тоже так думаю, Харитон Иванович. Приветствую вас. С музыкой встречают!

– Так, может, в городской сад сходите? Прогуляетесь? Там сейчас хорошо, народа еще мало. Отдохнуть надо после ночных разборов.

Предложение Мирошникова удивило. Уж он-то точно знал, что Садырин неробкого десятка. Зато легко принялось правильное решение:

– Ну что ты, Садырин! Дел полно. Пойду потихоньку, дружище.

Харитон Иванович вздохнул и добавил:

– Ну и я с вами. Вдвоем-то точно веселее. Только Ицковича на себя берите. Не могу терпеть этого зануду репейного, дождется он у меня как-нибудь. Боюсь, что не удержусь, да по пейсам чернокудрым настучу. Вы уж извольте отвернуться в нужный момент.

– Согласен, отвернусь. И как-нибудь в следующий раз с удовольствием его арестуем. Операцию с пейсами не обещаю.

– Ну и ладно. Я тогда как-нибудь его ночью поймаю и все же настучу.

– Как знаете, уважаемый. Всякое бывает в нелегкой полицейской службе, особенно по ночам. Не все может заметить следователь, у которого полно дел.

Мирно беседуя на тему того, как можно поступить с Ицковичем, Мирошников и Садырин медленно шли по направлению к пестрой толпе. Их заметили, толпа загомонила, очень быстро выстроилась в колонну и направилась навстречу, продолжая петь и танцевать на ходу.

Первый ход сделал солидный Садырин. Растопырив усы и вытаращив глаза, он заорал:

– А ну, что здесь пр-р-роисходит? Что за сходку устр-р-роили! Р-р-разойдись! Кто зачинщик? Запор-р-рю!

Из толпы выступил невысокий мужчина лет пятидесяти в красной рубахе:

– Ай, не сердись, начальник. Мы же с добром пришли, зачем пугаешь?

– С каким-таким добром, – продолжил орать Садырин, – не мешайте горожанам. Р-р-разойдись!

Раздвинув толпу девиц, показалась красивая цыганка в красно-синем платье и цветастой шали:

– Зачем Джанго моего забрали в кутузку? Не может цыган в четырех стенах находиться. Цыгане – вольный народ.

Мирошников уже хотел что-то сказать, но Садырина было не остановить:

– Вчера только одного звали Джанго. Это тот самый парень, что камень бросил в полицейский экипаж, в котором ехали господа полицмейстер и судебный следователь. А если бы он зашиб кого из них? По твоему Джанго каторга плачет, мамаша, а не то, что ночевка в четырех стенах.

Толпа цыган что-то нестройно закричала. Мирошников выступил вперед и молча стоял, ожидая, когда все замолчат. Дождавшись тишины, он очень тихо произнес:

– Я сегодня вынесу заключение. Любые акции, подобные этой, могут повлиять на то, вернется ли Джанго в ваши шатры, или нет. Ступайте.

В пестрой толпе наметилось ощутимое волнение, потом все тот же мужчина в красной рубахе бросил несколько слов на незнакомом языке, после чего народ медленно двинулся назад. Потом мужчина обратился к Мирошникову:

– Вот спасибо, господин хороший. Прекрасно объяснили. Мы все поняли и пойдем к своим кибиткам. Вы уж сделайте для Джанго скидку, все же молодой, горячий парень. Ошибся немного. А уж его отец и наш уважаемый барон Махал точно ничего не делали. Надеемся, что доблестные защитники порядка быстро все выяснят и вернут их в наши шатры.

Мы уходим, любезный господин следователь. Ромалы, возвращаемся к своим кибиткам и шатрам.

Возможно, этому краснорубашечнику что-то доложила его разведка, потому что не успели цыгане развернуться и с песней и танцами двинуться прочь, как из-за угла выбежала группа полицейских, которых наверняка вызвал дежурный охранник. Они притормозили рядом с Садыриным, ожидая приказа, а Мирошников направился в здание.

Ицкович с трудом выбрался из толпы цыган и вприпрыжку направился за Мирошниковым с криком: «Константин Павлович! Ваше благородие!».

Мирошников услышал, повернулся, строго погрозил пальцем и отправился дальше. Зато ювелира перехватил Садырин. Он с очень серьезным выражением лица сообщил:

– Господин лавочник. У господина судебного следователя сегодня сильное желание кого-нибудь осудить на каторжные работы. Советую не крутиться под ногами, можете попасть под горячую руку. А на каторге шаббат не соблюдают – такие вот там суровые законы.

***

До обеда в кабинете Мирошникова побывали и судья Дорохов, и полицмейстер Горбунов, и прочие полицейские и судебные чины, которые не застали цыганскую манифестацию, зато были наслышаны о том, как Мирошников одним тихим голосом усмирил скандальный табор. Коллеги поздравляли Константина с этим событием и именовали его Королем Переговорщиков. Напрасно Мирошников пытался доказать, что без грамотной подготовки Садырина ничего не получилось бы, по мнению присутствующих он был героем дня.

Константин с трудом выпроводил толпу из кабинета только словами, что скоро приведут арестованных на допрос, а ему нужно успеть сходить на обед, другого времени у него на обед сегодня не будет.

По дороге в заведение мадам Пятковой Константин размышлял о деле Аристовых-Злобиных. Его оно волновало больше, чем вполне понятное по последствиям дело жителей Медведково и чуть не зашибленных полицейских чинов, разъезжавших в экипаже поблизости свободолюбивого цыганского табора. Конечно, придется затратить изрядное количество времени на допросы и оформление бумаг, но результат был ясен.

Зато с делом Аристовых-Злобиных все казалось слишком запутанным и нелогичным. Скорее всего, уже ко времени правления Ивана Грозного это был богатый боярский род. Судя по записям, расшифрованным Рахель, предки Любовь Викентьевны и Мити были активными деятелями опричнины. Иван Грозный верных слуг жаловал.

Были в бумагах обмолвки о некой непатриотичной активности рода во времена Бориса Годунова, но и после этого милости на род сыпались.

И вот теперь вопрос без ответа. Царь Петр ввел дворянские звания, и многие знатные бояре становились графами и баронами (остзейского происхождения). Его наследники царские милости продолжали, и за определенные заслуги титул можно было получить, в конце концов, купить. Конечно, титула могли и лишить. Но насколько Мирошников знал, Аристовы-Злобины титулов почему-то не имели. Упоминание о титулах он попросил Рахель поискать. Почему никто из монархов не счел нужным отметить старинный знатный род? Неужто провинились предки?

Конечно, это могло быть следствием того, что какой-то далекий представитель рода решил уйти от государственных дел и заняться только своим хозяйством. За это титулов не давали, но могли продать. Титулы легко продавались и покупались. Также было изрядное количество войн, в ходе которых была возможность отличиться и войти вновь в круг государственников или просто получить титул за выслугу.

Да и вообще не очень верилось, что в многочисленном роду не нашлось никого особо активного, кто решил бы вернуть прежний блеск фамилии.

Но и на фоне просматривающегося даже через годы охлаждения вряд ли шла речь об оскудении людьми и богатствами. Даже какие-то царские милости долетали, правда, не столь многочисленные, как раньше.

Скорее всего, что-то произошло на стыке восемнадцатого и девятнадцатого веков.

***

У мадам Пятковой тоже было еще пусто, потому что обеденное время не подошло. Божена Вольфовна даже всплеснула руками, увидев Мирошникова:

– Какая удача, что вы пришли именно сейчас! Я как раз думала, кого бы попросить сообщить вам, что мне срочно нужно увидеться.

– Ну вот, я пришел, – развел руками Константин.

– Очень хорошо. Давайте присядем, – мадам указала на любимый столик гостя.

– Я не совсем уверена, что нашла то, что вам нужно. Тем не менее, один вариант внезапно возник. Честно говоря, не очень качественный вариант, но надо вам о нем рассказать. К моей горничной Глаше приехала из деревни сестра Дуня, которая хочет поступить к кому-нибудь в услужение. Что-то там у нее в деревне не задалось, и родители отправили ее в город.

Девица, конечно, ничему не учена и немного диковата, но готовить умеет, полы помоет, рубашки постирает. Если вы согласны будете на этот вариант, я на пару дней даже отпущу к вам Глашу, чтобы она поучила сестру ухаживать за одеждой и прочим премудростям ведения городского хозяйства.

– Божена Вольфовна! Вы моя спасительница. У меня как раз просто катастрофа в доме! А тут еще сегодня привезут лед для ледника, а я понятия не имею, что с ним делать. И рубашки на исходе.

Мирошников от счастья не знал что делать. Мадам засмеялась и придвинула к нему салфетку.

– Пишите адрес, мои девицы сегодня вечером прибудут. Вы в котором часу дома точно бываете?

– Думаю, сегодня часов в восемь буду.

– Ну, они к восьми заявятся. Только еще раз предупреждаю: девица деревенская и слегка диковата. Но Глаша тоже такая была. Ничего, пообтерлась. Может, вы сначала хотите посмотреть на девушку, она же может вам не понравиться.

– Что вы, Божена Вольфовна! Мне обязательно понравится. Тем более, есть кому ее научить премудростям ведения хозяйства.

Пока Мирошников на салфетке писал свой адрес, мадам Пяткова пристально на него смотрела, а когда он закончил, неожиданно рассмеялась:

– А теперь расскажите, пожалуйста, что за новости я уже несколько раз за сегодня слышала.

– Какие новости?

– О том, что один знакомый мне человек всех обвел всех вокруг пальца. Его все пытаются женить, а у него, оказывается, есть невеста в Москве.

Мадам снова рассмеялась, а Мирошников схватился за голову:

– Что? Уже всему городу разнесли?

– А как вы думали? Такая потрясающая новость! У меня тут уже с утра две дамы об этом разговаривали. Оказывается, господин судебный следователь куда как прыток. У него невеста чуть ли не царских кровей. Она юна, умна, прекрасна. Конечно, господин следователь уедет в Москву, что печально.

– Честно говоря, меня вчера просто вынудили воспользоваться вашей подсказкой. Единственно, рано или поздно, но начнут спрашивать, когда же свадьба.

– Ну-у-у, дорогой Константин Павлович, разве мало свадеб расстраивается? Что угодно может произойти. Даже вы вдруг можете, наконец, встретить достойную девушку. Все будет отлично, только крепко держитесь выбранной версии и ничего не перепутайте.

Ох, время обедов приближается. Вижу в окно, что народ подходит, сейчас здесь будет жарко. Я скажу на кухне, чтобы вам принесли обед, закажу по своему выбору из того, что сегодня особенно удалось.

– Да, спасибо. Буду сегодня ждать ваших девушек.

– Ждите. Прошу прощения, но мне надо идти.

Константин уже допивал свой кофе, когда дверь в ресторацию распахнулась, и вошел человек, которого Мирошников не хотел бы видеть больше никогда.