Никогда прежде Мирошников не собирался на мероприятие в таком нервном состоянии. В приглашении была приписка, что для мужчин обязателен фрак, и сейчас замученный Константин, который редко посещал мероприятия, на которые требовался фрак, с трудом его отыскал в большом гардеробе и пристально рассматривал, нет ли на нем помятости. Пришлось признать, что Клавдия следила за одеждой хорошо, и на фраке не было ни единой складочки.

Потом Константин долго вертелся перед зеркалом, не понимая, почему ему неудобно. Казалось, что колет какая-то иголка. Потом ему почудилось, что фрак стал мал. Потом куда-то подевался галстук-бабочка. Потом привиделось, что накрахмаленный воротник-стойка плохо держит кончики, которым надлежало быть строго отогнутыми.

Никто не бегал вокруг него. Никто не старался повысить его самооценку, безбожно нахваливая молодецкую стать хозяина и общую презентабельность. Не на кого было прикрикнуть из-за пылинки, севшей на блестящий лацкан. Все сам, все сам. Одинокий, всеми покинутый Мирошников страдал.

Наконец, он все же собрался, сунул в карман четки и часы на цепочке, подхватил купленный букет роз, который никто не поставил в воду, и отправился в дом Горбуновых на извозчике, целый час маявшемся у двери.

Дом полицмейстера, в котором праздновались именины хозяйки, сверкал всеми источниками света. Мирошников привычно принял решение сменить квартиру на жилье с электрическим освещением, хорошо зная, что он забудет об этом решении, как только покинет дом Аркадия Михайловича.

К парадному входу то и дело подъезжали кареты, и Мирошников также привычно подумал, что надо бы завести собственный выезд, но тут же сам себя остановил, подумав: «Ты с сегодняшнего дня вообще без прислуги. Куда еще свой выезд заводить? Если также с бухты-барахты уволишь конюха или кучера, то придется и лошадок самому чистить и кормить».

Совсем в дурном настроении Мирошников направился в дом. На самом верху парадной лестницы стояли хозяева – сам полицмейстер в парадном мундире и с орденами на лентах и его супруга Капитолина Власовна в голубом платье и с бриллиантами на пальцах и на полной шее.

Полицмейстерша приняла у него букет, преувеличенно громко его расхвалила, затем небрежно передала кому-то из слуг, а самому дарителю жарко зашептала на ухо: «Я вас найду, у меня есть важный разговор».

Припомнив разговор с госпожой Пятковой, Мирошников также на ухо ей прошептал: «У меня тоже».

Капитолина Власовна округлила глазки и медленно кивнула головой, увенчанной многоэтажной прической. Теперь Мирошников мог быть уверенным, что хозяйка поставит его номером первым в списке гостей для конфиденциальных разговоров.

Но Аркадий Михайлович опередил супругу. Почти тотчас он поставил рядом с госпожой Горбуновой старшего сына для встречи гостей, а сам поспешил за Мирошниковым.

– Константин Павлович, постойте. Я хочу с вами поговорить перед приездом Житникова.

– А что, он тоже будет?

– Да, обещал. Гера обязательно спросит, как вы съездили в Липки, да и мне интересно. Он сейчас занят какими-то важными экспериментами у себя в хозяйстве и редко выезжает. Сюда приедет, думаю, ради встречи с вами, он несколько раз переспросил, будете ли вы у нас.

– Кстати, не он ли сейчас заходит в гостиную?

– Конечно, он. Не уходите никуда, я сейчас притащу его сюда, – и Аркадий Михайлович, широко расставив руки, двинулся навстречу Житникову.

Вскоре трое мужчин устроились в небольшом уголке за ширмой, закрывающей их от гостей.

– Ну, Константин Павлович, как съездили в Липки? – с места в карьер начал Житников.

– Съездить съездил, но пока особых подвижек нет, хотя мои помощницы там день и ночь работают. Много интересного они откопали, но вряд ли эти факты могут помочь раскрыть тайну оскудения людьми и богатствами рода Аристовых-Злобиных. Возможно, когда-то эти факты и казались кому-то важными, но по прошествии стольких лет они стали очень незначительными. Просто жизнь обычного рода со своими грехами и подвигами. Немного заговоров, немного сношений с иностранными дипломатами и прочие милые шалости.

Правда, работа еще ведется. И в Липках пока есть бумаги для разбора девушкам, и у меня здесь появились старые материалы, которые ждут своего времени, когда девушки смогут приступить к работе. Я, к сожалению, совсем не могу работать со старьем. Мы там обследовали два давно закрытых крыла дома, так я чуть богу душу не отдал со своей этой особенностью.

Впрочем, кое-что интересное в доме произошло. Пока не знаю, как это квалифицировать.

И Мирошников рассказал своим слушателям о человеке-погорельце в черном одеянии и его неудачной попытке утащить подружку молодого хозяина.

Несколько раз за ширму заглядывала хозяйка, делала знаки Мирошникову, но Аркадий Михайлович каждый раз вскакивал с места, целовал ручку супруге и просил подождать, пока они закончат важный разговор.

Рассказ Константина особенно удивил Житникова, потому что он считал Митеньку избалованным ребенком, с которым ему придется намучиться, когда Любовь Викентьевна изволит скончаться. То, что он подружился с совсем простой девушкой, племянницей деревенского священника, не наследницей миллионов, не носительницей громких титулов казалось ему удивительным. Он с трудом мог поверить, что Митя самоотверженно бросился на помощь девушке и очень за нее переживал.

– Ну, это как раз не удивительно, господа, – взялся объяснить ситуацию Аркадий Михайлович, – первые чувства, пробуждение мужских инстинктов, чисто мужское правильное желание подставить плечо и защитить слабого – это куда как похвально! Все настоящие мужчины проходят такую зарю своей зрелости. Наверняка у вас, господа, тоже была своя Соня. Мою Соню звали Тата.

Горбунов мечтательно вздохнул и подкрутил ус: «А уж кто рядом окажется, кому отдаешь свою заботу и первые чувства – это кому как повезет. Видимо, эта Соня очень вовремя оказалась рядом с Митей. Он ведь понимает, что скоро останется без родительской опеки и надо искать родственную душу, чтобы выжить в этом мире».

– Верно говорите, Аркадий Михайлович, именно родственную душу, а не титулы и счета в банке, – согласился Житников, – может это и неплохо, что такая девочка нашлась, но только вот Любовь Викентьевна… Сложно представить, как она воспримет эту дружбу единственного сына с простой девушкой.

– По-моему, она пока откровенно в недоумении, – Мирошников припомнил полный изумления взгляд госпожи Аристовой-Злобиной при виде Сони.

Житников заключил:

– Остается надеяться, что дальше недоумения это не пойдет. Благодарю, что предупредили о существовании Сони, я должен буду правильно реагировать, когда буду в Липках, а Любовь Викентьевна заведет о ней речь. У них там посерьезнее проблема есть с этим странным похитителем в черном.

– Думаю, он же является тем странным квартирантом-погорельцем.

– Да-а-а, дела, – протянул Горбунов, – все интереснее и интереснее странная историческая загадка.

***

Приглашение за стол не получилось проигнорировать, потому что Горбунов должен был говорить речь в честь супруги.

Мирошников нашел карточку со своим именем и сел в ожидании, когда уляжется шумиха, вызванная необходимостью всем приглашенным найти свое место, определенное хозяевами, это почти всегда предваряло начало застолья. Долгое время места рядом с ним никто не занимал. Наконец, на стулья слева от него опустилась пара главного режиссера театра с супругой, а вот соседями справа оказались предводитель дворянства с супругой. Ничем иным, как происками госпожи Горбуновой, это нельзя было объяснить.

Анна Ивановна царственно опустилась на стул, придвинутый супругом, и преувеличенно радостно прокомментировала, что ей достался очень приятный сосед.

Мирошников громко рассыпался в комплиментах, внутренне понося хозяйку дома за неприятный маневр. Довольно логичным следствием этой каверзы хозяйки дома стало твердое намерение Константина не просить помощи у Капитолины Власовны в вопросе подбора прислуги.

Мелькнула мысль: «Она такую прислугу посоветует, что неумелая, но искренняя Клавдия покажется ангелом. Нет-нет, такая советчица мне не нужна. Уж лучше сам буду все вопросы решать. Дворничиха поможет найти прачку для стирки рубашек, а завтракать буду ходить к мадам Пятковой. Порядок – ну порядок сам как-нибудь буду поддерживать. Кстати, надо научиться плиту растапливать. Холодной водой умываться и бриться не очень приятно».

Пока Мирошников в уме решал свои бытовые вопросы, госпожа предводительница пустилась в долгий рассказ о том, какие интересные модели нарядов предлагают французские журналы. Она умело вовлекла в разговор директора театра и его супругу, и беседа шла очень оживленно.

– Ах, у нас так изысканно не умеют шить. А какие модели шляпок носят парижские модницы! Даже не знаю, сможет ли такие делать моя шляпная модистка. А какие мужские цветные жилеты предлагают! Манифик! Я непременно намереваюсь парочку таких прикупить для моего супруга. Предводитель дворянства должен быть всегда на высоте, примером во всем, в том числе, в моде!

Сам господин предводитель дворянства сидел справа от супруги и имел вид основательно нагруженного горячительными напитками. На каждую фразу Анны Ивановны он кивал головой и что-то бормотал.

Весь праздничный обед для Мирошникова прошел под самовлюбленную трескотню госпожи Неклюдовой. Она не замолкала даже во время произношения тостов.

Когда объявили перерыв для танцев, Анна Ивановна цепко ухватила Мирошникова за рукав и куда-то потащила, отмахнувшись от мужа, который взялся рассказывать какую-то историю из военной службы. Не успел Константин опомниться, как с другой стороны его подхватила хозяйка дома со словами: «Ну, все, вы наш, миленький Константин Павлович».

Если бы в ту минуту произошло землетрясение или иной какой катаклизм, Мирошников был бы счастлив. Но дамы, висевшие на его руках с двух сторон, были бы последними, кого он бросился спасать.

Заговорщицы потащили его в танцевальный зал и не с целью использовать завидного кавалера в качестве партнера в танцах. Дамы определили ему задачу следить за танцующими девицами с целью найти самую грациозную, которая хорошо смотрелась бы рядом с ним.

Они обе попеременно принимались расхваливать незамужних девиц: «Ах, Машенька Воронина, что танцует с Модестом Николаевичем, очень эффектна. Ниночка Ершова, что танцует с доктором Вольфом, тоже очень мила, но на днях она уже обручилась. Хотя, конечно, если она вам нравится, мы с Капитолиной Власовной приложим все усилия, чтобы она склонилась в вашу сторону. Ирочка Медведева, увы, уже замужем. А вот Вера Одинцова, которая танцует со своим отцом, просто идеальная кандидатура на роль вашей супруги».

Мирошников усилием воли вызвал образ госпожи Пятковой, которая дала ему удачный совет, и довольно холодно объявил:

– Дамы, а кто, собственно говоря, вам сказал, что я ищу супругу?

Он сам немного удивился тому, как отстраненно прозвучала эта фраза. Примерно таким же тоном солидный мужчина покупает у уличного разносчика свежую газету.

Не дав опомниться своим собеседницам, он небрежно добавил, стремясь ничего не упустить из ценного инструктажа опытной мадам Пятковой:

– Вы обе в курсе того, что у меня была дама сердца, а сейчас я официально ухаживаю за одной милой барышней.

– Как? Кто она? – почти хором воскликнули дамы.

– Она дочь очень высокопоставленных родителей, единственная наследница, умница и красавица. Живет в Москве, ее родители часто бывают при дворе. Сейчас она заканчивает обучение, потом будем принимать решение, – вдохновенно придумывал Мирошников.

– А мой супруг знает об этих ваших планах? Он так рассчитывает на вас, а вы видимо нацелитесь уехать в Москву? – заволновалась госпожа Горбунова.

– Еще не знает. И вас, дамы, я прошу пока хранить мой маленький секрет. Не беспокойтесь обо мне, все будет отлично, – добавил Мирошников, прекрасно зная, что тайной это перестанет быть уже сегодня.

Анна Ивановна несколько раз порывалась что-то сказать, посматривая с подозрением на Мирошникова, потом решила перейти в наступление:

– Как же так! Вы совсем не патриот нашего города. Надо выбирать среди своих, в нашем тесном мирке. В Москве своих женихов достаточно. Константин Павлович, я как опытный человек советую вам внимательнее смотреть на наших невест. Они всегда рядом, за ними удобно ухаживать. Что за ухаживания за сотни верст?

– Сердцу не прикажешь, уважаемая Анна Ивановна! – развел руками Мирошников.

Супруга предводителя дворянства умела нанести серьезный удар, и она его нанесла:

– Быстро же вы свою Машу забыли.

Это был удар, что называется, под дых. Мирошников даже задохнулся от боли в незатихающей сердечной ране. На его счастье и на счастье Анны Ивановны, которая должна была услышать, но, к счастью, не услышала предложение не совать нос в чужие дела, к ним стремительно шел Аркадий Михайлович. Еще издали он крикнул:

– Константин Павлович, едемте. В Медведково беда. За нами приехали.

Распространяя крепкий запах алкоголя, он подошел к жене, поцеловал ей ручки и проговорил:

– Ангел мой, ты жена полицейского. Ты поймешь. Я вынужден покинуть тебя. Служба, ничего не поделаешь.

Потом оглянулся на гостей и громко крикнул:

– Танцуйте, господа, веселитесь! Чтобы город мог наслаждаться жизнью, кто-то несет круглосуточную службу! Мы с Константином Павловичем вас вынуждены покинуть!

***

Уже сидя в экипаже полицейского ведомства, Горбунов довольно хохотнул.

– Что, Константин Павлович? Донимают озабоченные бабы? То есть, не отстают от вас дамы – благодетельницы?

– И не говорите. Кажется, моя скромная персона не дает никому покоя, – уныло ответил Мирошников.

– Не скромничайте, милостивый государь. В масштабах города ваша персона отнюдь не самая скромная. Вам придется смириться с тем, что вы будете находиться под прицелом мамаш девушек на выданье и тех дам, которые изнывают без социальной активности. Я издали посматриваю на ухищрения Неклюдихи, простите, госпожи Неклюдовой, и понимаю, что вы просто один в один повторяете мою историю.

Еще и супруга моя вошла в сговор с этой несносной бабой, простите, с этой активной женщиной. Когда-то ее мамаша показала ей пример, как надо обрабатывать мужчин, вот она и шлифует теперь полученные тогда навыки.

Когда-то молодой и холостой Аркаша Горбунов был как бельмо на глазу у городского бабского (женского, женского, пардон) сообщества. Моя Капа в те годы была юна, свежа, прекрасна, и ее мамаша сделала все, чтобы Аркаша Горбунов оглянуться не успел, а уже стоял у алтаря, держа в руке хрупкие пальчики своей Капельки и слушая увещевание слуги божьего. Ему бы тогда бежать, куда глаза глядят, а он брел, как осел, которого ведут на живодерню.

– Аркадий Михайлович, вы меня понимаете. Я уже с большим трудом уклоняюсь от этих матримониальных разговоров.

– Уважаю, уважаю, друг мой. И наблюдаю со стороны. Сейчас я не зря вас позвал с собой, видел, что вы в полной прострации. Так-то в Медведково не слишком серьезно, могли и без нас обойтись. Просто хотелось сбежать, да хорошего человека выручить.

Аркадий Михайлович по-отечески ласково приобнял Мирошникова.

– Так что там случилось, в Медведково? – Константин, наконец, сбросил с себя липкую паутину, которую плели вокруг него светские дамы, и стал снова профессионалом.

– Кажется, ничего страшного. Мне доложили, что недалеко от Медведково остановился цыганский табор и, как водится, те взялись за свои привычки, а деревенские поймали кой-кого за руку, да надрали задницы. Зато девицы в таборе оказались экстра-класса, они легко сманили в табор самых завидных деревенских парней. Что называется, нашла коса на камень. Когда Садырин с ребятами туда прибыл, там уже и с той, и с другой стороны было по десятку ранений. Ножи, ироды, достали.

– Садырин там? Он наведен порядок.

– Он наведет, да и мы проветримся, пары алкогольные развеем. Думаю, вы же не переживаете, что без десерта остались?

– Бог с вами! Без вас я бы сейчас мог свободы лишиться! Меня так замучили все вокруг, кто стремится меня женить, что я на этом фоне озлился и даже Клавку уволил. Она тоже мне невесту искала.

– Клавку? Уволил? Ай да ну! – довольно заржал полицмейстер. – Довели мужика бабы!

В это время стекло в окошке с той стороны, с которой сидел Горбунов, тоненько дзинькнуло и осыпалось мелкой крошкой. В сантиметре от носа полицмейстера пролетел крупный камень и стукнул о противоположную стену.