Рахель сидела за столом в кабинете и чесала Кузьку за ушком. Кот, не приученный суровой деревенской жизнью к таким ласкам, блаженствовал.

Девушка только что закончила перевод занимательного свитка, случайно найденного в глубинах шкафах. К сожалению, он не очень хорошо сохранился. Часть его оказалась чем-то залита, и текст нельзя было прочитать. Для Мирошникова она сделала запись в тетради сохранившегося кусочка и его перевод.

– Бабским правлением сыты. Сколько можно это терпеть. Пора возвращать старые роды, засиделись в своих деревеньках, кур гоняя, да бабам юбки задирая. Надобно прежние законы, сквернавцем Петрушкой отмененные….

Все остальное было нечитаемо.

Рахель думала:

– Скорее всего, опять какой-то заговор. Прав был Константин Павлович, род Аристовых-Злобиных был отстранен от дел государственных, даже сослан в свое имение. Судя по использованию множественного числа в тексте, такой опальный род был не единственный. Сидели по деревням бывшие государственные мужи, да козни строили.

Только вот понять бы, о каком сквернавце Петрушке идет речь, это помогло бы хоть приблизительно датировать свиток и понять, имели ли последовавшие за этим письмом события отношения к странностям оскудения и вымирания.

Конечно, вероятнее всего, сквернавец – Петр Алексеевич, но обиды могли быть и на Петра Федоровича, который отдал Пруссии все земли, завоеванные в ходе семилетней войны, и явно потворствовал пруссакам. Мог, осерчав, сослать кого-то из старых русских родов. Правда, он очень недолго царствовал.

Екатерина Алексеевна I, Анна Леопольдовна, Елизавета Петровна, Екатерина Алексеевна II. О чьем бабском засилье идет речь?

***

Размышления Рахель прервали пронзительные женские крики. Кузьма быстро очнулся от своего блаженного состояния, встрепенулся и принялся хищно оглядываться вокруг. Рахель несколько секунд посидела, прижав от испуга руку к груди, потом вскочила и бросилась к двери.

Она не могла не узнать голоса Инны и Любови Викентьевны. После отъезда Мирошникова хозяйка поместья завела новую привычку. После любого совместного приема пищи она собирала девушек вокруг себя и подолгу расспрашивала о привлекательном следователе. Все заметили, что она даже перестала надолго закрываться в своей комнате, заговаривать о своей болезни и вообще стала гораздо лучше выглядеть. Инна поставила диагноз, что хозяйка просто влюбилась.

Все бы ничего, но это очень сильно мешало работе Рахель, поэтому Инна полностью взяла хозяйку на себя. Сразу, как только вставали из-за стола, она занимала Любовь Викентьевну каким-то вопросом, пока Рахель выскальзывала из столовой. Потом Инна принималась под руку с госпожой Аристовой-Злобиной прогуливаться по внешним галереям дома и, в конце концов, они где-то усаживались на плетеные старые кресла, накрытые покрывалами ввиду неприглядного внешнего вида. Любовь Викентьевна иногда немного дремала, видимо, в мечтах о Мирошникове.

Сейчас они были где-то недалеко, кричали хором и очень испуганно. Потом показалось, что добавился голос Арины – горничной хозяйки. К тому моменту, когда Рахель добежала до комнаты Любови Викентьевны, крик резко прекратился, зато стал слышен разговор Инны с каким-то мужчиной.

Стукнув в дверь, Рахель вбежала в личные комнаты хозяйки. Инна, Любовь Викентьевна, Арина и Анюта были на балконе. Под балконом стоял один из крестьян, которых управляющий поставил ждать мужчину в черном балахоне и охранять дом. Обе горничные обмахивали хозяйку, которой было дурно.

Инна взволнованно рассказывала мужчине, что они с хозяйкой беседовали, а из-за беседки вышел высокий мужчина в черном балахоне и принялся кривляться и скалить зубы перед женщинами. Девушка уверенно говорила, что мужчина был в надвинутом капюшоне, можно было рассмотреть только оскал.

Потом мужчина внезапно побежал в направлении к дому, женщины закричали, а чужак оскалился, задрал свой балахон и повернулся к дамам голым задним местом. Эпатированные дамы не могли видеть это бесстыдство, зажмурили глаза и продолжали кричать, а когда открыли глаза, мужчины уже не было видно.

Узнав, в какую сторону побежал негодяй, крестьянин помчался вдогонку. Анюту отправили за управляющим, а Арина спешно принялась готовить напитки, сладости и фрукты, чтобы немного скрасить дурное впечатление и общее потрясение.

Все сидели за небольшим накрытым столиком, когда раздался осторожный стук и вошел старый дворецкий Зосим Иванович. Никто не узнал бы в дряхлом старике в измятой ночной рубахе и форменном ливрейном сюртуке, накинутом на одно плечо, еще недавно довольно бодрого дворецкого.

Старик много дней не брился, и теперь лицо его обросло клоками седой щетины, совсем белые длинные волосы были спутаны, на макушке сияла лысина, а на худых ногах красовались простые тапочки с дырками на месте больших пальцев.

Вид дворецкого был столь неожиданным, что все вскочили с криком «Зосим Иванович»!

Старик доковылял до Любови Викентьевны, низко склонился и прошептал:

– Прошу прощения, хозяйка, недоглядел. Секите повинную голову.

Удивленная Любовь Викентьевна забормотала:

– Что вы, что вы, Зосим Иванович. Вы же здесь ни при чем. Идите и ложитесь в постель, вы больны. Надо к вам вызвать доктора Шварца, давно хотела.

Старик попытался разогнуться, но не смог и свалился кулем прямо под ноги Любови Викентьевне. Инна и Рахель бросились его поднимать, а Любовь Викентьевна истошно затрясла колокольчиком, вызывая горничную.

Когда Инна, Рахель и Арина совместными усилиями потащили старика в его комнату, дрожавшая от возбуждения и обилия странных событий хозяйка поместья крикнула им вслед:

– Мадемуазель Инна и мадемуазель Рахель, вернитесь потом сюда. Обязательно. Ох, скорее бы пришел Афанасий Петрович. Как плохо без мужчины в доме! Где взять силы на все эти события. Почему боженька еще меня не забирает к себе! Как сложно жить на этом свете! Как Митенька здесь останется один без меня? Ах, он опять с этой девицей, когда мне так плохо. Как может чужая девка быть важнее родной матери?

***

Уложить старого дворецкого оказалось нелегко. Он то впадал в апатию, и тогда покорно делал все, что ему говорили, то внезапно активизировался, куда-то собирался бежать, кричал, что ему нужно к Васеньке и Василисушке, и они его ждут. В минуты активности он яростно пихался, щипался, плевался на своих добровольных нянек. Наконец Арина вспомнила, что знахарка оставляла для него снотворный настой.

Пока Рахель и Инна пытались удержать впавшего в буйство старика, Арина накапала настой, и в минуты спокойствия старика его напоили этим раствором. Он подействовал не скоро, но периоды активности становились все короче и короче, и вскоре Зосим Иванович мирно засопел, время от времени отчего-то вздрагивая и жалобно бормоча.

Утомленные Инна, Рахель и Арина направились к хозяйке, нагнав по пути управляющего Афанасия Петровича и Анюту.

Узнав о происшествии, управляющий долго чесал затылок, пыхтел, что-то пытался говорить про страду, но сам же понимал, что оставлять ситуацию нельзя, надо принимать активные меры. Проще всего решилось с Зосимом Ивановичем, состояние которого вызывало тревогу.

Управляющий обещал поговорить со знахаркой, чтобы она ночевала в комнате дворецкого ночью, и обещал поговорить с ней же, чтобы днем рядом со стариком находилась ее племянница Маруська. Та умела ухаживать за больными, которые частенько подолгу жили в доме знахарки. Обеим хозяйка обещала оплату.

А на мужчину в черном балахоне решили организовать форменную облаву, потому что он не только в усадьбе бесчинствовал, но и в деревне часто появлялся и творил хулиганства. Бабы на него очень жаловались, а мужчинам на глаза он не показывался. Призвали охотника Прова, вернувшегося из безуспешной погони за нахальным мужиком, и назначили его разработать план облавы, которую вызвался возглавить сам Афанасий Петрович.

Когда уже все было решено, растерянная глава рода Любовь Викентьевна произнесла:

– Как было бы хорошо, если бы приехали Константин Павлович или Георгий Васильевич. Боюсь, если облава не удастся, придется обращаться в полицию. Я опасаюсь за безопасность всех, кто находится в этом доме. Мне не очень хотелось раньше об этом думать, но ситуация слишком серьезная. Дом очень долго использовался только как временное жилье, и в нем утрачено все, что обычно делает безопасным жизнь в большом загородном доме: надежная охрана, надежный забор, многочисленная надежная челядь.

Афанасий Петрович, я сегодня напишу письма господам Мирошникову и Житникову. Еще напишу доктору Шварцу. Надо, чтобы он и меня осмотрел, и бедняжку Зосима Ивановича, уж очень тот плох. Озаботьтесь, пожалуйста, доставкой писем. И надо думать о наполнении дома слугами. Понимаю, это расходы, но мы вынуждены на них пойти.

Рахель подумала, что в кои-то веки Любовь Викентьевна, обычно витавшая в облаках, заговорила разумно.

***

Утомленная событиями Любовь Викентьевна легла отдохнуть, а Рахель и Инна отправились в кабинет. Рахель села в кресло, а Инна взобралась на подоконник, прихватив с собой довольного Кузю.

Прочитав перевод свитка, который сделала Рахель, Инна высказала свое мнение:

– Все же мне кажется, что речь идет о Петре Алексеевиче, потому что после него правили несколько женщин. После Петра Федоровича правила одна Екатерина II. Конечно, она правила долго, но она была одна. Павел Петрович практически запретил женщинам наследовать престол.

– Может быть, может быть, Инна. Хорошо, пока примем за основу версию о том, что сквернавцем Петрушкой был Петр I. Что-то нам это дает? – Рахель вздохнула и продолжила. – Я не вижу, что дает. И вообще пока не пойму, когда начались особые неприятности. Пока встречались только упоминания, что то одна деревенька была продана, то другая, то там происходила какая-то беда, то сям, но эта ситуация не выглядит глобальной. Правда, холопов частенько продавали, фу, какой кошмар. Приедет Константин Павлович, может, он додумается. У него как-то голова по-особенному работает.

– Судя по всему, наша мадам все же вызовет Константина Павловича, у нее сейчас есть весомый повод. Не удастся ему долго отсутствовать. Ведь правда же, Кузенька? – Инна потискала спавшего Кузю, получила от него протяжное «мяу» и закончила:

– Трусит немного хозяйка, неприкрыто трусит.

– А ты не трусишь? Сегодня орала громче Любови Викентьевны.

Инна наморщила носик и протянула:

– Так уж и громче. Выдумываешь.

– Ничего не выдумываю. Я сначала твой голос расслышала, а потом уж голос мадам.

– Не говори, что сама бы не испугалась, когда перед тобой замаячило бы это… белое… ниже спины. Фу, гадость какая. Хорошо еще, что он передом не повернулся. Наверно, меня бы стошнило.

– Да, страшновато стало. Что еще придумает этот ненормальный? До такой непристойности дошел! Инна, прошу тебя, не ходи в сад. Мне кажется, не стоит даже окна открывать, особенно выходящие на галерею. Туда очень легко забраться. Максимум, на крыльцо и на террасу можно выйти. Все же я надеюсь, Афанасий Петрович займется поиском слуг для дома. Он, конечно, ворчит, что времени нет, но я вижу, он очень озабочен.

Инна пожала плечами.

– Конечно, не буду ходить. Хватило истории с Сонечкой. Хорошо, что я не стала сильно расписывать это дело в письме к родителям, а то папа непременно примчался бы и забрал меня отсюда. А здесь только сейчас стало интересно: и ты меня больше пыльными делами не утомляешь, и страшно немного, и какие-то приключения начались. А то было скучно, как с родителями на даче. И от разговоров с Любовью Викентьевной твоими пыльными книжками веет.

– Кстати, хозяйка пока передумала умирать.

– Да-да, а вот это назовем «эффектом Мирошникова». Приехал красавчик Константин и жизнь в нашей мадам закипела. Рахель, я тебе нужна здесь?

– Что ты хочешь?

– Зайду к Зосиму Ивановичу. Посмотрю, как у него дела. Потом, наконец, книжку почитаю, раз наша любезная хозяйка спать легла.

Рахель махнула рукой, дескать «иди» и вновь открыла семейную хронику семейства, которую оставляла, пока разбиралась со свитком. Удивительно, но уже в этот день Рахель нашла свидетельства того, что фамилию начали преследовать серьезные неприятности.

Сначала появилась запись, что с разницей в несколько дней ушли из жизни братья Ерофей и Петр Аристовы-Злобины, а также их жены Мария и Татьяна, и малолетние дети Григорий и Агриппина.

Поскольку почти сразу за этой надписью была череда записей о смертях, страшных болезнях, было понятно, что на тот момент на род Аристовых-Злобиных началась своеобразная охота. Особо страшно было читать о возрасте, в котором умирали приговоренные злой волей.

Неизвестные летописцы писали: «помре Акинфий тридцати лет, померла Анна, отданная за боярина Никитина, двадцати пяти лет от роду, и дочка ее малая трех лет, родился у Леонтия ребенок мужеска пола, да помер следующим днем, и матерь его Евлампия скончалась от родильной горячки.

Потом описывалось, как младший Аристов-Злобин приехал после победы над Османской Империей и привез много военной добычи и турецкую наложницу, за что старший Аристов-Злобин «многажды хулил его словесами ужасны» за то, что младший «блуд творил». Следующая запись была о смерти младшего Аристова-Злобина и побеге наложницы.

Рахель без колебания отнесла эти записи ко временам царствования Екатерины II.

Примерно через страницу стали появляться другие невеселые записи: отошла деревенька Власовка, эпидемия ящура на три четверти сократила численность хозяйского стада и крестьянского. Через несколько записей встретилось упоминание о жарком лете, засухе и пожарах, охвативших хозяйства, о голоде, когда холопы вымирали, как мухи по осени.

Все чаще встречались записи о вынужденной продаже угодий, лесов и деревень вместе с холопами, «нужда-де повелела».

Беды и смерти пошли кучно.

Страшно казалось то, что все меньше и меньше было положительных новостей между сообщениями о бедах.

Потом было ощущение, что хронику долго никто не вел, потому что новые записи велись чернилами лучшего качества, и текст довольно легко читался, да и обороты речи были уже не столь массивными и заковыристыми. Все так же часто записывались несчастья, сыпавшиеся на членов семьи.

Причем даже казалось, что записи вел уже сам глава рода, потому что никто другой не имел бы права ругаться на некоего Сашку, который удрал на войну с «хранцузом» и прихватил с собой своих друзей по детским играм из числа крестьянских парней.

Дальше Рахель уже не верила своим глазам. Кто-то брызгал злобой и молил Всевышнего даровать победу «хранцузам», даже если Сашку убьют. Неведомый человек потом описывал, как распоряжался скрывать запасы зерна от царских интендантов, угонять скотину в чащу леса, как сам встречал хлебом-солью захватчиков.

Той же рукой несколько раз было написано, что выгорели до основания несколько деревень. С некоторым удивлением автор записей сообщал, что поджигали те самые французы, которых он привечал.

Рахель гневно фыркала, читая текст, написанный совсем понятно, и приговаривала: «Было за что вас наказать, аспиды».

Потом несколько страниц оказались вырваны, а новые записи были сделаны, видимо, совсем недавно, после отмены крепостного права. И говорилось в этом тексте, что в немногих оставшихся деревеньках начались брожения, крестьяне требуют выдать им бумаги о том, что они свободны. Кто-то принес весть, что хозяева теперь должны отдать землю, посевное зерно и скотину. Крупными буквами было приписано: «Накоси, выкуси!»

Рахель нашла сообщение о рождении у Викентия дочки Любавы. Кто-то с удивлением дописал, что «Любава живая и здоровая, хотя женка Викентия Анастасия через месяц умерла». После этого сообщения кто-то вкривь-вкось красными чернилами через всю страницу написал: «Доколе!!!».

Было несколько условно хороших новостей о том, что Любовь Викентьевна отдана замуж за человека неблагородных кровей. Про рождение Митеньки, видимо, успел написать еще дедушка Викентий, но почти сразу была сделана запись женской рукой о смерти батюшки и о том, что они с сыном Митенькой остались на всем белом свете одни из Аристовых-Злобиных.

На этом хроника семейства неожиданно быстро закончилась. Было досадно, потому что уже использовались чернила хорошего качества, да и переводить ничего не приходилось, было все ясно. Но записи закончились.

***

Солнце спряталось за тучки, внезапно стало сумрачно. Сначала Рахель даже хотела зажечь лампу, потом решила выйти на террасу, чтобы подышать свежим воздухом. Показалось, что, наконец, стало чуть прохладнее.

Открытая терраса была заставлена совсем старой мебелью, и Любовь Викентьевна не любила, чтобы там накрывали стол, как принято во многих загородных домах в летнюю пору. Поэтому трапезничали все время в душной столовой. Митенька часто говорил, что старую мебель надо выбросить и купить что-то новое, потому что это позор иметь такую обстановку. На это обычно управляющий отвечал, что денег нет.

Хозяйка всегда на ура воспринимала идею и начинала фантазировать, как хорошо тогда будет ужинать и смотреть на звезды, но после слов управляющего о деньгах прекращала все мечтания, переводя разговор на то, что до сих пор нет вестей от юристов, которые должны были оформить право Митеньки наследовать имение и смену фамилии.

Но Рахель нравились старые, рассохшиеся стулья, огромный, с толстыми ножками круглый стол, покрытый кружевной скатертью. Особо неожиданными казались скамьи вдоль стены дома, и Рахель и Инна воображали, как в старые времена на этих скамьях сидели многочисленные дети и внуки и слушали, как старший в роду о чем-то рассказывает, или читает священные тексты.

Когда дворецкий еще не был болен, он говорил, что терраса была построена при нем, когда род угасал, и даже одно крыло дома уже было закрыто. Но девушки уже все придумали в своих мечтах, и им было сложно отказываться от своих видений.

Рахель посидела на скамье, потом пересела за стол, откуда открывался вид на клумбу и доносился аромат роз, которые росли вдоль террасы.

Она услышала шорох в розовых кустах и решила, что это Кузьма. Девушка позвала «Кис-кис-кис, иди сюда, Кузенька» и перегнулась через парапет. Но там был не Кузя.

Рядом с кустом с белыми розами, всего в трех шагах от Рахель стоял высокий мужчина в черном одеянии. Из-за надвинутого капюшона была видна только улыбка – оскал. Мужчина сорвал белый цветок и бросил его Рахель.