Отец Амвросий приносит фитиль в темную часовенку и, медленно и осторожно двигаясь от одной стороны алтаря к другой, по очереди зажигает свечи. Постепенно тесное пространство часовенки начинает заполняться мерцающим сиянием. Каждое утро перед рассветом святой отец проделывает этот ритуал, который считает символичным. Пламя переходит с фитиля на свечи, и из тьмы выступают островки света – так и сама часовенка является островком, который передает свой свет приходящим сюда и понемногу рассеивает тьму, так долго окутывавшую эту страну.
Священник надевает облачение и при свете свечей снова поднимается по ступенькам алтаря, неся в руках прикрытую салфеткой чашу для причастия. Открывает большой молитвенник в кожаном переплете, водруженный на дубовую подставку, и начинает читать вводную часть мессы. В часовне больше никого нет, что вовсе не удивительно: редко кто из немногочисленных прихожан Гринвича появляется среди недели на ранней утренней службе. И все же отец Амвросий любит минуты тихой предрассветной молитвы. А больше всего любит момент, когда месса завершается и он спускается в окружающий часовню сад, где бледный свет раннего утра отражается в капельках росы на листьях и лепестках цветов и начинают петь первые ранние пташки. Огромные белые розы – гордость сада в летний период – уже отцвели, но мальвы и астры все еще радуют глаз.
Для отца Амвросия час после службы – время прогулок и размышлений. Чаще всего он выходит в большой парк и карабкается вверх по склону холма к смотровой башне, любуясь рыжеватыми оленями, то и дело выпрыгивающими из зарослей. Но сегодня для разнообразия он выбирает другую дорогу: извилистую деревенскую тропку, ведущую в Уэсткомб. Узкая глинистая дорожка петляет между глубокими оврагами, заросшими дубами и вязами, листья которых только-только запестрели красно-желтыми оттенками.
Там, где холмы менее изрезанные, можно разглядеть вдалеке луга и поля ферм. Временами отец Амвросий замечает голубой дымок из труб сельских домов. Молочница с коромыслом и двумя деревянными кадушками спускается с холма по высокой траве, свистом подзывая коров, сгрудившихся на краю поля.
Добравшись до очередной вершины, священник ненадолго останавливается перевести дыхание и садится на ствол упавшего дерева, наслаждаясь открывшимся внизу пейзажем. Это его любимое место. Отсюда видно, как солнечный свет начинает озарять небо над высокими куполами Гринвичского морского госпиталя, и можно разглядеть болота и туманные очертания огромного города. Каждый раз, останавливаясь здесь, святой отец вспоминает сцену из Библии, когда Сатана искушал Христа на горе, показывая все царства этого мира: «Все это дам Тебе, если, падши, поклонишься мне»[22]. И жители дымного города внизу определенно поклоняются если не самому Сатане, то уж Маммоне без сомнения. Столько греха и неверия в них, столько предстоит сделать, а отец Амвросий уже в преклонном возрасте и хорошо понимает: он уже мало что сможет изменить.
Со вздохом встав, он начинает спускаться. Проходит мимо кованых железных ворот Вудленд-хауса и дальше к стене из желтоватого кирпича и маленькой зеленой калитке, ведущей к старому жилищу Фарреллов. Краска на калитке потрескалась, и часть кирпичей выпала из арочного проема над ней. Сквозь образовавшуюся в стене дыру можно разглядеть высокие заросли травы в саду. Густой плющ и пушистая камнеломка обвивают стены, переплетаясь друг с другом. Не прошло и года со смерти бедняжки миссис Фаррелл, а усадьба уже почти превратилась в руины.
– Доброе вам утро, отец! – выкрикивает знакомый резкий голос.
Обернувшись, священник видит полную фигуру, несущуюся со всех ног в его сторону с накрытой тканью корзинкой из ивовых прутьев в руке.
– И вам доброе утро, миссис Коркоран. Какими чудесными цветами вы снова украсили часовню в Микельмасе. Мы очень вам благодарны.
– Мне только в радость, отец. А посмотрите-ка, что у меня здесь, – заговорщицки шепчет миссис Коркоран и, приподняв ткань, прикрывающую корзину, показывает ему горку свежих нежно-коричневых грибов. – Набрала поутру, пока роса еще не обсохла, тогда вкус у них самый лучший.
– И впрямь чудесный улов, миссис Коркоран, – подмигнув, соглашается священник. – Но убедитесь, что среди них нет ядовитых!
– Боже правый, отец! Я двадцать лет собираю грибы в этом лесу и ни разу не взяла ни одной поганки. – После короткой паузы она с хитрецой добавляет: – Хотя иногда мне приходит в голову мысль, что кое-кто собирает в наших краях ядовитые грибы для каких-то неясных целей.
– Кого вы имеете в виду, миссис Коркоран?
– Ее, из того дома, – шепчет та, кивая головой в сторону усадьбы Фарреллов. – Ходят слухи, знаете ли. Я, конечно, не из тех, кто дурно отзывается о других, но, согласитесь, это очень странно. Ее хозяйка внезапно умирает, оставив все свое состояние экономке. А что случилось с девочкой? Ведь у миссис Фаррелл была дочь. Я о ней слышала, хотя мы ни разу лично не виделись. По-хорошему, миссис Фаррелл должна была оставить наследство дочери. Только, говорят, девочку никто не видел со дня смерти матери. Многие думают, что эта экономка, Бриди О’Салливан, явно приложила руку к смерти хозяйки, а то и обе руки.
– Ну уж нет, миссис Коркоран, – жестко обрывает священник. – Вам не стоит распространять сплетни. Так уж случилось, что я был у постели миссис Фаррел в день ее смерти, и рядом со мной стоял врач. Ничего странного в кончине бедной женщины не было. Совсем ничего. Печально, конечно, что она умерла такой молодой, но ничего неестественного не случилось. Крупозная пневмония, так сказал врач. Что касается малышки, миссис Фаррел сама говорила мне, что отослала ребенка к родне. Так что нет тут никакой загадки. Так и передайте тем, кто сообщил вам эти сплетни. Бриди О’Салливан – благочестивая католичка. Нехорошо распространять гадости о других прихожанах.
– Но не можете же вы отрицать, – не унимается миссис Коркоран, – что женщина она очень странная. Так и живет одна в огромном разваливающемся доме и носа на улицу почти не кажет, а когда выходит, все время облачена в траур и словечком ни с кем не обмолвится. Поговаривают, что в доме водятся привидения.
Отец Амвросий подавляет вздох.
– Извините меня, миссис Коркоран, – говорит он, – я всегда рад поболтать, но сегодня утром меня ждут с визитом в госпитале. Увидимся на службе в воскресенье. Хорошего дня.
Устремившись дальше по тропинке в сторону Гринвича, он с досадой ощущает, что покой ясного утра нарушен. Слова миссис Коркоран вызывают в памяти минуты возле постели миссис Фаррелл, которую он соборовал перед кончиной. Отец Амвросий говорил с ней на итальянском, и это ее, кажется, успокаивало. Она была безмятежна и даже улыбалась, когда говорила: «Малышка Грация будет счастлива. Она уехала к своей семье».
Тогда ему показались странными ее слова, да и сейчас кажутся. Но ум миссис Фаррелл уже начинал затуманиваться, и расспросить умирающую он не смог. Последние ее слова были, кажется, про короля Венгрии. Или он неправильно разобрал.
Что-то в обстановке Гринвича напоминает ему о годах жизни в Риме. Возможно, это контраст между величественными портиками и колоннадами Морского госпиталя с широкими мощеными дорогами вокруг него и нищетой тесных скученных домишек на Кинг-стрит и Фишерз-эллей: совсем как в Риме, где хаотично смешивались великолепие и убожество. Отец Амвросий, конечно, скучает по теплому средиземноморскому солнцу и хору благочестивых голосов, парящих под куполом собора Святого Петра. Скучает по оливам и вкусному красному вину. Но Гринвич – единственное место Англии, где он чувствует себя почти как дома.
По субботним дням он ходит причащать беднягу Билли Боланда, потерявшего обе ноги в битве на озере Шамплейн, и Бенто Хоакима, которого в последнее время совсем скрутил артрит. Святому отцу приятно посидеть с ними в их «каютах» в Гринвичском морском госпитале: крошечных комнатках, битком набитых всякой всячиной – обломками их долгой жизни в море.
– А я вам раньше показывал вот эту вещицу, отец? – спрашивает Билли Боланд, после того как отец Амвросий выслушал исповедь старого моряка и помолился вместе с ним.
Его истории всегда начинаются этими словами: «А я вам раньше показывал вот эту вещицу?» – и затем старик вскакивает на деревянные протезы и с удивительной ловкостью ковыляет к одной из многочисленных полок, которыми увешаны стены комнатки, чтобы достать очередную реликвию из своего долгого и цветистого прошлого. Отец Амвросий уже научился не принимать на веру байки подобных людей.
Сегодня Билли показывает ему потрепанный обломок деревянного распятия, когда-то украшенного изящной резьбой и отделанного серебром. Билли Боланд сидит, зажав крест в левой руке, а в правой держит длинную трубку и время от времени пускает колечки дыма, дополняя свой рассказ. Голубые глаза моряка, прячущиеся под завесой кустистых бровей, устремлены куда-то вдаль, в невидимую точку позади головы священника.
– Дело было при осаде Каттаро, в те дни я еще не ходил на деревяшках, – приступает к рассказу Билли. – Вода вокруг стояла спокойная, как в колодце, а глубиной раза в два поболее и темно-зеленого цвета. Капитан наш жутко вспыльчивый был, прямо татарин. И велел он нам приладить веревки, забраться на склон холма над городом и втащить огромное восемнадцатифунтовое орудие прямо на гору, на самую верхушку, и бомбить оттуда французов. Скажу вам так: ноги у меня тогда оставались целы, но я уже был совсем не юнец. Однако мне еще не доводилось так пыхтеть и корячиться, как в тот раз, волоча проклятущую пушку.
Пока Билли Боланд рассказывает замысловатую байку про хитрых французов, доблестные войска епископа Петара и женщину-солдата, подарившую ему распятие в благодарность за заряженный мушкет, из которого она собиралась пристрелить мужа, отец Амвросий сквозь голубое облако дыма от трубки разглядывает «каюту» Билли Боланда, поражаясь обилию предметов на полках. Мысли священника рассеянно скачут, как и его взгляд. Вот потертая жестяная банка (ее Билли уже показывал ему раньше) с монетами из разных уголков мира, а вот огромный пестрый валун (Билли утверждает, что это яйцо маврикийского дронта), а еще затейливое изображение индийского слона, которое внезапно напоминает священнику картину, стоявшую на лаковой витрине в гостиной миссис Фаррелл среди других безделушек, которые ее покойный супруг-моряк привез с Востока…
– Так вот, оборачиваюсь я, и в то же мгновенье она снимает с шеи распятие и сует мне в руку, – рассказывает Билли. – Я по сей день не знаю, был ли это просто благодарственный жест или нечто большее, но скажу вам так: помчался я из того дома вниз с горы со всех ног и больше ту женщину не видел. Но распятие всегда потом носил с собой. Правда, на озере Шамплейн оно мне не сильно помогло… Вот еще я что вспомнил, отец. Показывал я вам вот это?..
Уже вечереет, когда отцу Амвросию удается вырваться из тесной душной каморки Билли Боланда и выйти в огромный парадный двор в центральной части Морского госпиталя. На востоке небо еще ясное и свет не угас, но заходящее солнце спряталось за набежавшую группу темных туч. Пора возвращаться в часовню, выслушивать субботние исповеди прихожан. Пансионеры госпиталя в синих мундирах, которые прогуливались туда-сюда в сопровождении родных и друзей, сейчас торопятся на ужин в столовую, и в высоких окнах здания начинают зажигаться огни.
Отец Амвросий направляется по Бэк-лейн к часовне, зажигает внутри свечи и усаживается в маленькой исповедальне в углу, успокаивая ум молитвой в ожидании прихожан, совесть которых омрачают грехи. Чаще всего приходят пожилые женщины, чьи тягчайшие проступки – позабыть про утреннюю молитву или положить себе в кашу слишком много сахарной патоки. Но случалось святому отцу общаться и с бывшими пиратами, которые каялись в совершенных в далеком прошлом убийствах, и даже с одним моряком, пожелавшим сознаться в том, что ел плоть умершего собрата по несчастью, вместе с которым их бросили на два месяца в одиночестве на островке в Бенгальском заливе.
В этот раз отец Амвросий почти час сидит в пустой исповедальне в полной тишине, выискивая в памяти собственные грехи. Больше всего его беспокоит грех бездействия: все то, что он планировал, но так и не сумел совершить. По возвращении в Англию он был полон надежд и энергии и не сомневался, что станет частью новой волны, которая вернет Святую веру на его родину. И чего он достиг в конечном итоге? Окрестил пару ребятишек, провел несколько тысяч месс, выслушал несколько тысяч исповедей. И теперь чувствует жуткую усталость. По вечерам болят колени, и все труднее восстанавливать дыхание, забравшись наверх на холм к Смотровой башне…
Раздается скрип двери. В тишину часовни заходит кающийся прихожанин и встает на колени помолиться. Отец Амвросий терпеливо ждет, пока невидимый ему посетитель придет на исповедь. Минуты тянутся медленно. Возможно, это человек из их прихода, а может, и незнакомец, просто зашедший посидеть в тиши часовни, вдыхая аромат свечей и ладана. Отведенный для исповеди час почти истек, и священник не знает, стоит ли ждать дальше.
Наконец раздаются нерешительные шаги – женские, отмечает про себя отец Амвросий, – и за решетчатым окошком исповедальни появляются в полутьме очертания лица.
– Благословите меня, отец, ибо я согрешила, – произносит знакомый голос с характерным для ирландки мелодичным акцентом. – Прошел год с моей последней исповеди.
И в самом деле. Он все думал, когда же Бриди О’Салливан, регулярно ходившая в церковь, доберется до исповедальни в следующий раз. С момента смерти миссис Фаррелл она ни разу не каялась в грехах.
Он ждет ее рассказа, но воцаряется долгое молчание. И наконец она произносит совсем спокойно и без эмоций:
– Господь не простит мне того, что я совершила.
– Тише, тише, дочь моя, не говори таких слов, – встревоженно бормочет священник. – Господь в своем безграничном милосердии всегда прощает кающихся, каковы бы ни были их грехи. Если раскаяние искреннее, ты получишь прощение.
Сердце у него начинает биться быстрее. Только не это, думает он. Неужели эта жуткая сплетница миссис Коркоран оказалась права? Неужели набожная и молчаливая экономка со строгим лицом убила свою хозяйку из-за денег? Или, что еще хуже, убила ее бедное дитя.
Но, похоже, грех Бриди О’Салливан состоит в чем-то другом и все куда сложнее, потому что она продолжает совсем тихо:
– Я хотела ей лишь добра. Бедная синьора так горевала, сердце ее было разбито. Невыносимо было видеть ее печаль. С тех пор как капитан пропал в море, она чуть с ума не сошла от горя. Вы же знаете, какой они были крепкой и любящей парой. Мне не встречались люди, сильнее влюбленные друг в друга. Просто поразительно. После того как стало известно, что капитан исчез, думаю, единственная причина, по которой госпожа не утопилась в реке, чтобы воссоединиться с ним, – это ребенок, которого она тогда носила. Ребенок стал ее надеждой. «Назову мальчика Фредериком в честь отца», – повторяла она. Была уверена, что родится мальчик. Но случилось наоборот: родилась девочка, прелестнейшее создание, святой отец. Если синьора и сожалела, что родился не сын, то ни разу и словом не обмолвилась. Помню ее счастливую улыбку, когда она держала девочку на руках. «Назову ее Фредерикой», – сказала она. Но не прошло и недели, как девочка умерла. Ее маленькая жизнь просто ускользнула из крошечного тельца, слишком прекрасного для этого мира. Мы похоронили ее в церковном дворе возле памятника, который синьора поставила капитану – тело его, конечно, так и не нашли. А потом, когда мы положили малышку в землю, мне стало по-настоящему страшно.
За целую неделю синьора ничего не съела и выпила лишь пару глотков воды. Лежала на постели, словно труп, не хотела разговаривать. Я все перепробовала. Соблазняла ее любимыми вкусностями. Молилась у изголовья. Умоляла ее жить дальше. «Ради чего, Бриди? – спросила она. – Ради чего? Что у меня осталось?» И тогда мне вспомнилась история, которую рассказала одна торговка с рыбного рынка за пару месяцев до этого. Муж с женой не могли иметь ребенка, поэтому купили его у нищенки, у которой детей было больше, чем она могла прокормить. «Милосердный Господь дал вам жизнь не без причины, – сказала я синьоре. – Нельзя от нее отказываться. Пусть Господь и забрал вашу дочку к себе в рай, но на земле осталось много детей, о которых некому заботиться. Я знаю такое дитя, которому меньше месяца, и мать-нищенка не может прокормить еще один рот. А у вас большой дом и опустевшие объятия, жаждущие заключить в них ребенка. Жестокая судьба отняла у вас малышку Фредерику, но, быть может, это станет счастливой судьбой для другого ребенка».
Отец Амвросий, с любопытством слушавший запутанный рассказ, вздрагивает от внезапного раската грома. Дождь шуршит по крыше часовни. Священнику приходится наклонить ухо ближе к окошку, чтобы не пропустить следующие слова Бриди О’Салливан.
– Здесь и начинается история про мой грех, – продолжает она, – ведь я не знала такого ребенка. Но была уверена, что в огромном городе отыщутся бедные младенцы, которым нужна мать, и искренне верила, что мне удастся найти такого и принести хозяйке. Я была в отчаянии, понимаете? Отчаянно хотела снова увидеть улыбку на ее красивом и печальном лице. И как только я сказала синьоре те слова, что-то поменялось в ее сердце. Не сразу, через несколько дней. Она попила немного супа и даже встала с постели и подошла к окну полюбоваться садом. Дней через пять после того разговора она сказала мне: «Бриди, помнишь, ты рассказывала про младенца, чья мать не может о нем позаботиться? Можешь принести мне ту девочку? Хочу увидеть ее личико». Разумеется, я не могла ей отказать. И подумала, что найду для синьоры младенца, чего бы мне это ни стоило, и снова увижу улыбку у нее на лице, когда она станет заботиться о малышке.
Бриди замолкает ненадолго, прислушиваясь к барабанящим каплям усилившегося дождя. Отец Амвросий запоздало вспоминает, что в саду сушатся льняные скатерти для алтаря. Их стоило занести внутрь до того, как начался ливень.
– Я сказала синьоре, что младенец живет в городе и мне надо будет поехать за девочкой в Лондон. Сказала, что проведу пару ночей у своей кузины, что живет возле Блэкфрайерс. Синьора была так благодарна, что дала мне десять фунтов за хлопоты. Честно говоря, мне не хотелось ее покидать ни на минуту: она стала такой худой, бледной и печальной. Но все же теперь дело пошло на поправку, и я решила рискнуть. И только сев на лодку до Уэппинга, я поняла, что́ натворила. Мне предстояло превратить в реальность сочиненную в отчаянии байку. Но где найти настолько бедную мать, что она по доброй воле отдаст ребенка незнакомке, пусть даже за деньги? Приехав в Лондон, я сразу отправилась на поиски и бродила по улицам. Прошла много миль, видела множество детских лиц: умытых и чумазых, пухлых и здоровых, бледных и больных. Видела и младенцев. Но я не собиралась красть ребенка. Я искала женщину, которая сама согласится отдать дитя.
Теперь отец Амвросий наконец понимает, к чему ведет рассказ Бриди.
– Я увидела ее возле церкви Святого Павла, – продолжает экономка. – Бедную попрошайку с двойняшками на руках. По одной девочке в каждой руке. Еще одна девчушка в лохмотьях играла рядом в канаве, пока мать просила милостыню. И я подумала: вот ответ на мои молитвы. Если и есть женщина, которой не прокормить потомство, то вот она. Я подошла к делу осторожно, само собой. Постепенно. Нельзя же было напрямую попросить: отдайте мне вашего младенца. Я дала нищенке пенни и рассказала про свою хозяйку, что живет совсем одна в большом доме и очень любит детей. Мне пришло в голову позвать эту мать вместе с детьми в Уэсткомб, познакомить с синьорой и показать дом. Чтобы та поняла, какой это будет прекрасный шанс для одной из ее двойняшек – вырасти там. Вы, возможно, скажете, что я просто спятила. Может, и так. Теперь я и сама так думаю. Спятила тогда от беспокойства за мою дорогую синьору. Но та женщина – Кример, так она назвалась, – сначала вроде бы слушала меня. И согласилась пойти со мной к Рэдклифф-кросс. Там я надеялась убедить ее сесть со мной на лодку у причала. Когда мы преодолели часть пути, мать даже разрешила мне понести одну из ее дочек. Руки и сегодня помнят тепло младенца. Долгая это была прогулка, и пока мы шли, я присматривала таверну поблизости, чтобы сесть и поговорить с ней подробно о моих планах. Но теперь – уж не знаю, хорошо ли поняла с самого начала мои слова эта женщина или нет, – теперь она стала настороженнее и подозрительнее и все время спрашивала, сколько денег моя хозяйка заплатит ей, чтобы посмотреть на ребенка, и сколько заплатит, чтобы девочка на время осталась у нее в доме. Я пыталась постепенно ей объяснить, понимаете? Сказала, что хозяйка любит детей, но своих у нее нет, а ей хотелось бы каждый день видеть в доме детское личико.
Бриди О’Салливан молчит какое-то время, словно размышляя, потом сбивчиво продолжает свой рассказ:
– Сейчас, вспоминая тот день, я думаю, что она, возможно, и согласилась бы продать своего ребенка, не потеряй я самообладание. Может, названная мной сумма оказалась недостаточной, а может быть, мы просто с самого начала не так поняли друг друга, но в какой-то момент она взглянула на меня с подозрением и спросила: «Откуда мне знать, что я могу вам доверять? И куда вы меня ведете?» Мы как раз проходили мимо полицейского, дежурившего на Коммершиал-роуд, и эта женщина так пристально посмотрела на него, словно собиралась окликнуть и рассказать про меня. И я внезапно испугалась. Она отвернулась всего на мгновение, чтобы помочь старшей дочке. И в тот момент – да простит меня Господь – я убежала. Неслась по улице с младенцем на руках и не остановилась, пока не добежала до главной дороги, теперь даже не вспомню ее название. Я остановила проезжавший мимо экипаж и велела отвезти меня к причалу возле Уоппингской лестницы, а там нашла лодочника, который отвез меня в Гринвич.
Она глубоко вздыхает и ненадолго прерывает повествование.
– В душе я знала, что поступаю неправильно, но поначалу мне казалось, что так будет лучше для всех. Как изменилось лицо синьоры, когда она увидела младенца, – просто чудо какое-то! Я рассказала ей, что мать добровольно согласилась отдать девочку, потому что не могла о ней заботиться. И что еще хуже, святой отец, я соврала, будто отдала той женщине десять фунтов, чтобы помочь прокормить остальных детей. Я ведь ничего такого, разумеется, не сделала, просто положила деньги в комод в своей комнате, надеясь, что найду способ использовать их на благое дело. Эти деньги тяготили мою совесть. В остальном первые дни после случившегося прошли прекрасно. Дитя было такое чудесное, пухленькое и здоровенькое. У синьоры все еще оставалось молоко, и она кормила девочку грудью, почти забыв о том, что это не ее дочь. Но мысль о деньгах продолжала терзать меня, и как-то раз, примерно через месяц после того, как я привезла ребенка в Уэсткомб, я отправилась искать его мать. Она говорила мне, что живет возле Каухил-эллей в Голден-лейн. Конечно, я очень боялась снова столкнуться лицом к лицу с той женщиной после того, что натворила, но надумала оставить деньги у нее под дверью или еще где-то, чтобы она их нашла, и тем самым облегчить свою совесть. Когда я добралась до Каухил-эллей, я спросила одну пожилую даму, знает ли она, где живет миссис Кример. Та ответила: «Вы, должно быть, имеете в виду несчастную, у которой украли ребенка? Она живет на Свонкорт, в самом углу. Столько людей о ней спрашивают. Ужасное происшествие. Полицейские по всему городу раздают листовки, пытаясь поймать похитительницу». Только тогда я поняла, что именно натворила, и так испугалась, что просто сбежала оттуда и немедленно вернулась в Гринвич. Положила деньги в сундук и дала себе слово, что сохраню их для малышки Грации, пока та не вырастет, – мы назвали девочку Грацией. Впрочем, вам это прекрасно известно, вы же ее крестили.
Такой чудесный ребенок. Никто не задавал нам вопросов, ведь мы жили уединенно, а люди знали, что синьора была беременна от капитана. Грация была очень тихой малышкой. И, кажется, очень счастливой. Вы же ее видели, отец, вы сами это знаете. Она училась разговаривать и очень любила некоторые слова. Повторяла их снова и снова. А иногда придумывала собственные словечки, не имевшие смысла. Но разговаривала она мало и еще реже плакала. Много времени проводила в мире собственных фантазий. Так странно, святой отец. Грация была тихим созданием, но теперь, когда она покинула наш дом, без нее стало совсем пусто. Мы были счастливы вместе, все трое. И все было бы прекрасно, но тут синьора заболела, и я голову ломала, что теперь делать. Это синьора предложила: «Найди мать маленькой Грации. Если я умру, ей решать судьбу девочки». Она ведь так и не узнала правду, моя синьора. И думала, что мать девочки по доброй воле отдала ребенка в обмен на десять фунтов. До самого конца она верила, что миссис Кример знает, как нас зовут и где мы живем, и иногда вслух удивлялась, почему мать ни разу не поинтересовалась, как поживает ее дочь.
Что ж, думает отец Амвросий, это объясняет странные слова Франчески Фаррелл про то, что девочка уехала к своей семье.
– Я была в полной растерянности, отец, и не знала, что делать. Не знала, как заботиться о девочке, если синьора умрет. И когда стало ясно, что конец близок, я взяла малышку Грацию с собой в Лондон и привезла на Голден-лейн. И всю дорогу ломала голову, как поступить, когда мы приедем туда. У меня не хватало мужества прийти к матери и поговорить с ней открыто. И я решила, что оставлю девочку у ее порога и посмотрю, что будет дальше. Признает ли семья пропавшую дочь? Помоги мне Господь! О чем только я тогда думала? Прошли годы с тех пор, как я бывала в том месте. И увидев его снова, я ужаснулась: там было слишком грязно и бедно, кругом бегали крысы. Разве могла я оставить малышку Грацию в таком месте?
Голова у меня шла кругом от страха и смущения. Я решила сначала проверить, живет ли семья по-прежнему возле Каухил-эллей. Ведь если они уехали, я смогу с чистой совестью сказать синьоре, что искала мать девочки, но не смогла найти. Я оставила ребенка на пару минут возле входа в проулок и отыскала дом, где жила раньше миссис Кример. Заглянула в окно проверить, по-прежнему ли там семья. В доме явно кто-то жил, но я не поняла, кто именно. В тот момент никого не было, огонь в камине не горел, хотя на столе стояла посуда. Потом я вернулась к тому месту, где оставила девочку. Отец, она исчезла! Просто растворилась в воздухе! Рядом до этого играли какие-то дети, но и они теперь пропали. Меня охватили паника и страх. Я побежала по улице, окликая Грацию по имени. Заглядывала во все проулки, спрашивала прохожих, не видели ли они на улице потерявшуюся девочку. Потом пара зеленщиков сказали, что видели двух девочек, вместе бежавших по улице, держась за руки. И похожих друг на друга как две капли воды, только у одной волосы были длиннее. Когда я описала Грацию, они закивали и сказали: «Да, это наверняка одна из них». Слава Господу, подумала я, она нашла свою сестру-близнеца! Конечно, я дурачила саму себя. Говорила себе, что все к лучшему. Грация нашла сестру, и та отведет ее к родителям. Мне хотелось в это верить, и к тому же я торопилась вернуться к постели бедной больной синьоры… Я сказала ей, что девочка благополучно добралась к родным, и хозяйка поверила мне и была рада. Вы сами видели, как умерла эта прекрасная женщина: с нежной улыбкой на устах. Поистине светлая кончина.
Мысли священника возвращаются в тот день, к постели умирающей миссис Фаррелл. Он снова слышит ее рваное дыхание и шум грохочущего в окнах ветра, касаясь лба больной священным елеем. На мгновение он думает, что Бриди О’Салливан завершила свой рассказ, но тут она опять начинает говорить.
– Какое-то время после ее смерти я была занята похоронами и прочими заботами. Конечно, я каждый день думала о малышке Грации. И невыносимо по ней скучала. Но верила, что все к лучшему. Какой же дурой я была! Потом прочли завещание синьоры, и я не поверила своим ушам. Я знала, что в Италии у нее есть родные, хоть она и мало с ними общалась. И полагала, что она оставит наследство им. Но нет, она оставила деньги мне. До последнего пенни! И дом тоже. Но в завещании была сделана приписка: «Завещаю все моей компаньонке миссис Бриджит О’Салливан, зная, что она позаботится о тех, кто нам обеим дорог». Конечно, я поняла, что она имеет в виду. Она хотела, чтобы я обеспечила будущее малышки Грации. И через два месяца после смерти синьоры я поехала назад в Голден-лейн с двадцатью фунтами в кошельке. Я по-прежнему боялась и не могла лицом к лицу встретиться с матерью Грации, поэтому собиралась оставить деньги и записку там, где миссис Кример сможет их найти. Но когда добралась к тому дому на Свонкорт, он оказался пустым и заколоченным. Я пошла к соседям и спросила, где миссис Кример и ее семья, и женщина, что жила рядом, сказала… – Тут голос у Бриди срывается, и, когда она продолжает, спокойный тон сменяется всхлипываниями. – Она сказала, что семья уехала, а мать мертва… «А как же малышки-близнецы?» – спросила я. А она ответила… ответила…
Священник терпеливо ждет.
– Что они обе тоже мертвы, – стонет Бриди О’Салливан. – Господь милосердный! Что я наделала? Я не отважилась спросить, как они все умерли. Просто убежала из того проклятого переулка, и с тех пор каждый день, когда бодрствую или пытаюсь молиться, в голове у меня крутятся эти три слова: что я наделала. Иногда мне кажется, что следует пойти в полицию и сознаться в преступлении. Пусть меня повесят как убийцу, ведь я убийца и есть… Но я трусиха. Мне до сих пор не хватает смелости. Не могу заставить себя сознаться.
Наступает долгая тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием исповедующейся. Дождь, похоже, прекратился, и раскаты грома становятся тише, удаляясь куда-то за горизонт. Священник закрывает глаза и ждет, пока мало-помалу слова не начинают приходить к нему.
– Дочь моя, – говорит он, – ты и вправду совершила тяжкий грех. Но ты невиновна в убийстве, не несешь ответственности за смерть девочек. И проступок твой порожден не корыстью или злобой, но глупостью и страхом. Грех тяжел, но, как бы он ни был велик, если раскаяние твое искренне, Спаситель подарит тебе искупление. Твоя епитимия – посещать мессу ежедневно в течение года и молиться за душу твоей умершей хозяйки и души той бедной матери и ее детей.
Иногда в жизни мы совершаем зло, которое нельзя исправить. Твой грех – именно такое зло. Ты говорила, что думаешь пойти в полицию и сознаться в краже ребенка. Но какая в том польза теперь? Жертва и ее дочери мертвы. Тебя накажут, но это не вернет погибших к жизни и не возместит причиненного им зла. Но, пусть ты не исправишь совершенного зла, ты можешь постараться извлечь из него добро. – Он старается вложить в свои следующие слова всю силу убеждения: – Возьми деньги, оставленные тебе хозяйкой, продай дом. Вернись в родной город и потрать там каждый фунт на помощь бедным детям. Без сомнения, в Ирландии сотни беспризорников и сирот нуждаются в заботе. Миссис Кример и ее детям уже не поможешь, но еще не поздно помочь многим другим.
На какое-то время отец Амвросий погружается в размышления: тайна исповеди всегда отягощает сердце.
– Тебе одной решать, расскажешь ли ты эту историю кому-нибудь еще. Но даже если твой грех останется тайной между тобой и Господом, Он милостив и простит тебя, если исполнишь свою епитимию. Ты сможешь спасти многих детей, отчаянно нуждающихся в заботе. Если ты так поступишь, если посвятишь оставшиеся тебе дни этой задаче, Бог в своей безграничной милости, несомненно, простит тебя. – Он поднимает руку в благословляющем жесте и произносит отпущение грехов: – Deinde, ego te absolve a peccatis tuis in nomine Patris, et Filii, et Spirits Sancti. Amen[23].
– Amen, – вторит ему Бриди О’Салливан. – Amen. И спасибо, отец.
Она поднимается, чтобы выйти из исповедальни. Но перед этим поворачивается и тихо, но отчетливо говорит:
– Я трусиха, отец. Не думаю, что у меня хватит мужества еще раз кому-то поведать эту историю. Но я исполню свою епитимью и буду молить Господа в Его бесконечной милости простить меня. Только вот, отец, – священнику едва удается расслышать ее последние слова, – сама я никогда себя не прощу.