Май 1822 года

Спиталфилдс

Утром того дня, когда Ада должна отправиться в Фулхэм, она просыпается и обнаруживает, что юный Уилл снова всю ночь где-то шлялся. Уже в третий раз за неделю; и на мгновение Ада чувствует такой гнев, что хочется схватить сына за воротник, как раньше, когда ему было лет шесть-семь, и отшлепать по попе тапком. Мысль, конечно, абсурдная, ведь теперь она Уиллу по плечо, да и весит сын раза в два больше. Ада рассчитывала на его помощь в эти трудные времена, но, похоже, придется обходиться без него.

– Не тревожься, мама, – успокаивает Энни, увидев выражение ее лица. – Уилл просто пытается повзрослеть. Он скоро остепенится.

Они стоят в темной спальне их нового жилища на Блоссом-стрит. Энни складывает одежду, которую возьмет с собой в дорогу, а Ада следит, чтобы та не забыла что-нибудь важное, а еще, к собственному удивлению, с трудом сдерживается, чтобы не зарыдать.

Два дня назад, когда пришла весть об отце, первым порывом Ады было мчаться в Фулхэм самой и ухаживать за ним. Ее отцу семьдесят восемь, и он слишком стар, чтобы жить в одиночку. У него проблема с легкими, и колени болят от ревматизма уже много лет. Даже в лучшие времена он справлялся лишь с неспешной работой в саду соседнего особняка, а сейчас вот свалился с лестницы и прикован к постели. Врачи говорят, что опасности нет, но падение оглушило и потрясло его, а еще он ушиб бедро. Ему требуется уход, но если Ада поедет к нему, а детей оставит в Нортон-Фолгейт, то позаботиться о них будет некому. А взять их с собой невозможно: такой ораве не разместиться в тесном домике отца. Поэтому Энни, всегда любившая дедушкин дом и близлежащие просторы лугов, заросли кедров и розовые кусты вокруг, предложила поехать вместо матери.

Энни застывает на мгновение и отворачивается к окну, так что Ада не может разглядеть ее лицо.

– Забыла сказать тебе, – выпаливает она. – Миссис Холлоуэй, что привезла весточку из Фулхэма, говорит, что в особняке нужна горничная. Может, они возьмут меня. Тогда я смогу остаться у дедушки в доме и заботиться о нем, пока нужно. И заодно заработаю.

Ада наклоняется подобрать чулок, выпавший из сумки, чувствуя, как у нее перехватывает дыхание. Она старалась решить вопрос с деньгами сама, но явно не справляется. Прокормить семь ртов и оплачивать аренду, получая шестнадцать шиллингов в неделю за выполнение обязанностей дознавателя, оказалось труднее, чем она думала. Энни, должно быть, слышит ее вздохи, когда Ада пересчитывает по вечерам деньги в кошельке. Нужна еще одна зарплата, но Уилл, которому следовало бы ее приносить, видимо, пропивает все заработанное до последнего пенни. Конечно, Энни права. Если ей удастся получить работу в большом доме, решатся сразу две проблемы. Но нет, ни за что, думает Ада, только не это. Как ей обходиться без успокаивающего и умиротворяющего присутствия дочери?

Заметив краем глаза выражение лица матери, Энни усмехается и бросается ее обнимать.

– Не смотри на меня так, мама, а то я тоже загрущу. Я же не в Америку уезжаю, право слово. Тут всего несколько миль.

В открытую дверь спальни вбегает Салли и приносит подарок сестре: одну из своих любимых кукол, тряпичную, которую хочет положить в сумку Энни. Та снова вынимает неуклюжее серое создание с волосами из шерсти и торжественно протягивает Салли.

– Нет, Сэл, хорошая моя, кукла не хочет ко мне в сумку. Там темно и тесно. Не дай бог ее задавят насмерть.

За последние два дня Ада наварила студня из говяжьих копыт для отца и закатала в стеклянные банки. Из-за них сумка такая тяжелая. Обычно до таверны «Четыре лебедя» на Бишопсгейт-стрит можно дошагать всего за пять минут, сегодня же, со всем багажом, они плетутся туда вдвое дольше. Когда они добираются до таверны, другие пассажиры уже сидят в дилижансе. Аде едва хватает времени обнять старшую дочь и сунуть ей в руку шиллинг. Потом они закидывают сумку на крышу повозки, а Энни залезает на последнее свободное сиденье.

Хмурый краснолицый кучер щелкает хлыстом над головами вороных лошадей, и те стремглав бросаются в арочные ворота, ведущие к оживленной улице, и вливаются в бурный поток толпы. Пару мгновений Ада стоит и смотрит вслед, пока дилижанс не исчезает в облаке пыли за углом в направлении Лондонской стены. В голове еще крутятся напутственные мудрые слова, которые она не успела сказать дочери.

День стоит солнечный, весенний, веет едва заметный легкий ветерок. Даже здесь, над городскими улицами, сияет голубое небо, усыпанное мелкими белыми облачками. В саду Фулхэма сейчас, должно быть, вовсю цветут васильки и душистый горошек, и на глицинии, обвивающей стены отцовского дома, уже появились бутоны… Ада ощущает болезненное желание оказаться сейчас рядом с дочерью, приехать к отцу и прикоснуться к его узловатой загорелой руке. Погулять с Энни по лесам и полям, любимым с юности.

Вместо этого она ныряет в прокуренное и промозглое помещение таверны «Четыре лебедя» проверить, не сидит ли у барной стойки юный Уилл. Не увидев знакомого лица, она направляется оттуда в Спиталфилдс в поисках солодового корня, чтобы приготовить Ричарду настойку от кашля. Рецепт ей дала жена серебряных дел мастера и заверила, что снадобье творит чудеса.

Ясная погода выманила на улицу толпу народа, улочки вокруг рынка Спиталфилдс кишат людьми. Женщины разряжены по-весеннему, в муслин и соломенные шляпки. На краю рынка уличный балаганщик соорудил разукрашенную будку в виде восточного храма, и галдящая стайка мальчишек толкается перед ней в очереди, стремясь хоть одним глазком заглянуть внутрь и полюбоваться на скрытые там чудеса. Ада понимает, что нужно торопиться домой к Ричарду и младшим детям, но ей очень хочется продлить для себя это мгновение среди бурлящей цветастой толпы. Здесь все напоминает ей дни, когда она только вышла замуж и еще не родился юный Уилл. Тогда Ада бродила по рынкам, округлив от изумления глаза, и таращилась на бесконечные ряды продаваемых там сокровищ и разнообразие лиц, одеяний и акцентов торговцев.

На углу Саут-стрит стоит цветочница с кадкой золотистых тюльпанов. Мужчина торгует певчими птицами: он развесил клетки вдоль хлипкой изгороди, и воздух здесь наполнен сладкими трелями щеглов и канареек. Дальше на рыночной площади Ада ощущает яркие запахи лука, лимона и цветной капусты. Один прилавок заставлен корзинками с яйцами, на другом громоздятся сыры всех форм и размеров.

– Купите мой лук! Всего два шиллинга за ящик! Дешевле не найдете! Ну же, дамы! Молодая картошка, лучшая за весь год!

Оглушающие вопли зеленщиков тонут в грохоте и дребезге шарманки, исполняющей мелодию «За холмами далеко отсюда»[19]. Тощий мальчишка, которого шарманщик притащил вместо мартышки, проделывает разные трюки на пыльной дороге прямо перед инструментом.

Аромат специй влечет Аду к дальнему концу площади, где лежат связки розмарина и тимьяна, стоят миски с сушеной гвоздикой и зернами черного перца, мускатным орехом и связками чеснока. Там же есть и корни солодки, похожие на извивающихся черных змей. Цена поражает: вдвое дороже, чем рассчитывала Ада. Но она уже так отчаялась найти лекарство от кашля для Ричарда, что покупает целых три унции солодки и горстку семян аниса у смуглой худощавой женщины с длинными косами.

Ада уже приближается к дому, неся в синей холщовой сумке драгоценные покупки, и тут замечает нескладную фигурку, которая семенит по другой стороне Уайт-Лайон-стрит в ее сторону. Сердце у нее замирает: это тот жалкий продавец овощей. Она вспоминает, что так и не сказала полицейскому про ребенка, укравшего товар у бедняги. Она уже знает, что старик сейчас ей скажет.

– Эй, мадам-дознаватель! Почему вы не арестовали ту воровку? – вопит продавец овощей. – Куда катится мир, если закон не может защитить бедолаг вроде меня?

Ада выпрямляется и глубоко вздыхает.

– Милый мой, – бормочет она, – окружные полицейские слишком заняты. У них много серьезных дел: убийства, мошенничества, грабежи на дорогах. Уверена, они делают все возможное, чтобы поймать воровку. Дайте им время провести расследование.

– Расследование, как же! – фыркает с негодованием старичок. – Я им покажу расследование! Вчера она приходила снова. Стащила у меня из-под носа два лучших яблока. Если полицейские не в состоянии поймать бродяжку вроде нее, куда уж им ловить разбойников на больших дорогах.

– Я им обязательно напомню, – обещает Ада, стараясь придать голосу как можно больше веса. – Попрошу уделить этому вопросу все возможное внимание. А сейчас позвольте пройти. Дома меня ждет больной ребенок.

Продавец овощей с неохотой отходит, все еще бормоча себе под нос.

Открывая входную дверь, Ада надеется, что юный Уилл уже дома. Ее все еще терзает беспокойство. Следовало сразу же заявить о жалобе старика, но она была так занята историей Молли и Рози Кример, что и думать забыла о юной воровке. Лицо малютки Рози продолжает преследовать Аду, и по ночам она молится о душах покойных близняшек и их несчастной матери Кэтрин, хоть и не уверена, что ее молитвы кто-то слышит.

Смешав в медной кастрюльке молоко с элем для сына, она утешает себя мыслью, что ее работа – расследовать смерть Рози Кример, а не гоняться за воровками яблок. И свою работу она выполнила хорошо. Когда она доложила обо всем надзирателю округа, мистеру Бивису, тот был весьма доволен и явно (она точно заметила) удивлен тем, что Ада сумела установить имя погибшей девочки и определить, как та умерла. Шел разговор о том, чтобы отправить послание в магистрат Ливерпуля и попросить их найти выживших членов семьи Кример, хотя из этого пока ничего не вышло.

Ада добавляет в дымящийся напиток солодку и анис, и тесная кухонька наполняется густым запахом, сладким и одновременно удушливым. Лишь бы настой принес пользу Ричарду. Его лающий кашель слышен из спальни наверху.

Только она успевает отнести кружку теплого напитка сыну и вернуться к лестнице, как слышит резкий стук во входную дверь. Уилл, тут же мелькает мысль. Но не сам юный Уилл: у него есть ключ и стучать незачем. Кто-то принес весть об Уилле. Возможно, дурную. Или об отце… Неужели у отца настолько плохи дела? К ним редко приходят в гости в такое время дня.

Она несется вниз по ступенькам и распахивает дверь. К ее изумлению, перед дверью стоит Стивенс, слуга Рафаэля Да Силвы. В руке он сжимает трость, а на лице у него выражение оскорбленного достоинства.

– Мой хозяин господин Да Силва попросил передать вам это письмо, – сухо говорит Стивенс, длинными костлявыми пальцами протягивая ей свернутый квадратиком лист бумаги. – Он также велел дождаться ответа.

Взволнованная Ада возвращается в дом, сжимая в руке письмо. Раньше Рафаэль никогда не писал ей. Она понимает, что должна предложить Стивенсу войти, но эта мысль ей неприятна. Невыносимо будет видеть презрительный взгляд, окидывающий заплесневелые стены ее мрачной прихожей. Ада срывает печать с письма и просматривает содержимое, с благодарностью и облегчением отметив, что Рафаэль написал его не своим обычным почерком художника, а вывел слова крупно и аккуратно, чтобы ей легче было их прочитать.

Миссис Флинт,

у меня появилась информация для Вас в связи с вопросом, который мы обсуждали. Будете ли Вы так любезны прийти завтра ко мне домой часам к четырем дня?

Вот и весь текст. Она разглядывает слова, словно за парой строчек кроется какой-то шифр, тайное послание. Нетерпеливый кашель Стивенса выводит ее из оцепенения.

– Спасибо, Стивенс, – отвечает она так же сухо, вторя слуге. – Прошу вас выразить признательность господину Да Силве и передать ему, что я буду рада навестить его завтра в предлагаемое им время.

Еще один сюрприз ждет Аду на следующий день, когда она приходит домой к художнику. Наверх ее снова провожает чопорный и неулыбчивый Стивенс. Стол в центре мастерской Рафаэля, обычно заваленный баночками с красками, кистями, ракушками, фруктами и тряпками для вытирания кистей, сегодня совершенно чист. На нем лежат лишь несколько книг в кожаных переплетах, а еще стоит большая зеленая ваза с букетом ирисов.

Они ждут, пока Стивенс принесет чай, и Рафаэль все время ходит по мастерской, видимо не зная, с чего начать разговор, ради которого они встретились. Ада терпеливо ждет, сложив ладони на коленях, а он болтает о разных пустяках и рассказывает о поездке в Кесвик, где бродил по горам и делал наброски.

– Там почти все время шел дождь и висел туман, – говорит он, – но, когда вышло солнце и проступило сквозь дымку, осветив озера вдалеке, зрелище было великолепное. Словно кусочек рая. Тебе надо съездить взглянуть самой, Ада.

Она вежливо улыбается, думая о том, как мала вероятность, что у нее появятся время и деньги для путешествия на север Англии. Какой уж тут кусочек рая. Она в свою очередь упоминает несчастный случай с отцом и отъезд старшей дочери в Фулхэм. Рассказывает, что тревожится за юного Уилла, который все же вернулся домой накануне вечером, с темными кругами под глазами и робким выражением лица. И поведал неправдоподобную историю о том, как брал уроки плотницкого дела у двоюродного брата.

– Скажи-ка мне, Ада, – наконец переходит к делу Рафаэль, – а как продвигается расследование смерти девочки? Ты выяснила, была ли она на самом деле дочерью Кэтрин Кример?

Аду застигают врасплох его слова. Она предположила было, что он узнал окончание этой истории от Бенджамина Бивиса или от одного из попечителей. Но потом вспомнила, что Рафаэль редко проводит время с попечителями и полицейскими округа и старательно избегает популярной забавы жителей Нортон-Фолгейт – сплетен о местных делах. И пока Стивенс разливает чай, она как можно короче описывает свой визит в Голден-лейн, встречу с соседкой Кримеров и то, как удалось выяснить, что мертвая девочка и правда дочка Кэтрин Кример, близнец ребенка, украденного и умершего более семи лет назад.

Потягивая золотистый чай, Ада замечает, что на этот раз Стивенс принес им одинаковые чашки и подал свежеиспеченные кексы с клубничным вареньем. Похоже, Рафаэль подготовился к их встрече.

Хозяин дома внимательно слушает ее рассказ.

– Хм, – произносит он. – Кажется, все весьма очевидно, хотя история очень печальная. Но меня кое-что беспокоит. Через неделю или две после нашего прошлого разговора я читал про одно судебное дело в «Календаре Ньюгейта» и наткнулся также на описание дела Кэтрин Кример и ее украденного малыша. Должен признаться, меня кое-что там удивило. Задело мое любопытство. И с тех пор я искал любую информацию по этому вопросу. – Он машет рукой в сторону книг, лежащих на столе. – Я пока не нашел записей с судебного заседания в Олд-Бейли, хотя они, несомненно, существуют. История, которую я прочитал в «Календаре Ньюгейта», во многом напоминает ту, что рассказала тебе соседка Кэтрин Кример. Но меня озадачили некоторые подробности дела. Любопытные детали, которые, возможно, лучше понятны женщине. Поэтому я и захотел поговорить с тобой.

– Что за любопытные детали? – спрашивает Ада.

– Когда ты была здесь в прошлый раз, мы прочитали про Хэрриет Магнис и Томаса Дэллоу, – объясняет Рафаэль, – и это вызвало у меня в памяти историю Кэтрин Кример и ее украденного ребенка. Я слышал много разговоров о том деле. Оно действительно наделало немало шума. В тот год общество вовсю негодовало по поводу похищения детей, и я не сразу вспомнил детали. Только позже, размышляя о случае Кэтрин Кример, стал припоминать, как во время суда над Сарой Стоун я беседовал на эту тему с камнерезчиком Моултоном и его сыном – у них лавка по ту сторону Бишопсгейт. Ты ведь знаешь, что главные события преступления происходили совсем рядом с Бишопсгейт, на Сан-стрит. Моултон-старший рассказал мне, что косвенно связан с тем делом. Юная служанка, которая бегала по его поручениям, была знакома с Сарой Стоун, и ее вызвали свидетельницей в суд. Странно, однако, что в отчете о судебном процессе в «Календаре Ньюгейта» нет упоминаний о ее показаниях. Я полагал тогда (вероятно, как и многие), что это еще одно преступление в духе Харриет Магнис: история жены, пытавшейся обмануть мужа-моряка. Но, похоже, тут совсем другая история.

Он отставляет чашку и подходит к столу, открыв одну из книг на помеченной им странице.

– В «Календаре Ньюгейта» говорится, что обвиняемая Сара Стоун заявляла, будто сама родила того ребенка. Разумеется, ее показания имели целью скрыть преступление. Но удивительно другое. На момент случившегося она жила в комнате на Сан-стрит в Блай-билдингс с моряком по имени Эдвард Свейн. Они уже месяца три снимали там меблированную комнату и притворялись мужем и женой, хотя женаты не были. И Свейн, и мать обвиняемой, жившая в другой части того же дома, утверждали, что Сара и вправду была беременна и сама родила младенца. Думаешь, возможно, что женщина, жившая в одной комнате со своим гражданским мужем, сумела обмануть его и притвориться беременной на большом сроке?

Ада задумывается.

– Возможно, но маловероятно, – отвечает она. – Очень ловкая женщина смогла бы успешно притворяться, но это совсем непросто. Когда я была беременна, и Уильям, и моя свекровь время от времени клали руку мне на живот, проверяя, шевелится ли малыш. Можно обмануть незнакомцев на улице, засунув подушку под нижнюю юбку, но трудно обмануть мужа, с которым делишь постель, разве что притворяться больной или превратиться в недотрогу, не позволяя мужу к себе прикоснуться.

Слова о собственной беременности сорвались с губ сами собой, но Ада тут же краснеет от неловкости. Настолько личные дела не стоило упоминать здесь. Она с тревогой поднимает взгляд на Рафаэля, стараясь прочитать выражение его лица. Похоже, он избегает смотреть ей в глаза.

Разволновавшись, она торопливо спрашивает:

– А почему судья и присяжные были убеждены, что виновата именно Сара Стоун?

– Что ж, тут тоже все очень странно, – отвечает Рафаэль. – Похоже, что четырнадцатого октября восемь лет назад, в тот самый день, когда украли ребенка у Кэтрин Кример, Сара Стоун вышла из дома с большим животом, а вернулась вечером с новорожденной на руках. Она рассказывала, что пошла продать кое-что из одежды на Розмари-лейн, так как нуждалась в деньгах, и у нее внезапно начались схватки. По ее словам, незнакомка по имени Мэри Браун помогла ей и отвела в свою квартиру в Уайт-Харт-корт возле «Приюта Джонсона»…

– Это рядом с Розмари-лейн? – уточняет Ада, стараясь мысленно представить место действия.

– Да, кажется, совсем рядом. Эта Мэри Браун позвала мужчину-акушера (со слов Сары), и беременная с его помощью разродилась, а потом ее отправили в экипаже на Сан-стрит. Только потом, после ареста, когда она привела полицейских из магистрата на Ламбет-стрит к Розмари-лейн, выяснилось, что никакой Мэри Браун там нет, а в квартире живет женщина по имени Элизабет Фишер, и та уверяла, что первый раз в жизни видит обвиняемую. Полицейские отыскали единственного мужчину-акушера, жившего поблизости, и тот ничего не знал об этой истории. Кроме того, хозяйка жилья, которое снимала Сара, женщина по имени Изабелла Грей, показала, что, впервые увидев младенца, сочла его слишком крупным для новорожденного. Другая свидетельница, жившая через дорогу от дома Сары Стоун и ее сожителя-моряка, показала, что видела, как Сара возвращалась домой в экипаже после предполагаемых родов. Позволь, я зачитаю цитату из «Календаря Ньюгейта». По словам свидетельницы, «обвиняемая не выглядела так, словно только что родила. Свидетельница сама рожала детей и не верит, что женщина сразу после родов может так бодро передвигаться по двору, как обвиняемая».

– Что ж… – задумчиво бормочет Ада. – И вправду запутанная история. Ты упоминал полицейских из магистрата на Ламбет-стрит. А в отчете о судебном процессе названы их имена?

Рафаэль снова заглядывает в книгу.

– Эбенезер Далтон, – читает он. – Да, Эбенезер Далтон и Сэмюэл Миллер.

– Ага! – вскрикивает Ада. – Мне знакомы эти имена. Уильям знал обоих полицейских. Он не слишком-то уважал работу отделения на Ламбет-стрит, но с Сэмом Миллером был в хороших отношениях. Кажется, Уильям помог ему с парой мелких дел несколько лет назад. – Она не перестает задаваться вопросом, как справился бы с этим делом муж: он всегда гордился тем, что может распутать самые сложные криминальные загадки. – Розмари-лейн совсем близко от Коммершиал-роуд, где украли малышку Молли Кример, – продолжает размышлять она, – так что вполне понятно, почему присяжные засомневались в правдивости рассказа Сары Стоун и сочли ее похитительницей. Но как полицейские нашли и арестовали ее? Я слышала от Лиззи Мюррей, соседки Кримеров, что прошло целых шесть недель до ареста.

– В «Календаре Ньюгейта» говорится, что Кэтрин Кример напечатала листовки. – Рафаэль медлит, отыскивая глазами нужную страницу. – «Несмотря на ее бедность, обвинительница сумела без промедления напечатать объявления с описанием преступницы, заплатив за них семнадцать шиллингов». Похоже (хотя здесь этого не говорится), что кто-то – возможно, домовладелица Изабелла Грей – увидел объявление и обратился в магистрат. Через шесть недель после похищения работники магистрата отвели Кэтрин Кример на корабль, пришвартованный на Темзе, где, увидев младенца на руках Сары Стоун, она тут же узнала в нем собственного ребенка. Конечно, она также признала в Саре Стоун женщину, укравшую ее дочь.

– Возможно, все так и было, – говорит Ада, – но что до листовок, то, по словам соседки Кэтрин Кример, их заказал и напечатал магистрат. Она сохранила один экземпляр и отдала мне. Листовка лежит у меня дома. Отпечатана на хорошей бумаге в типографии Нельсона. Как женщина, просившая милостыню на церковной паперти, нашла бы семнадцать шиллингов на типографию? Не говоря уже об обещанном вознаграждении: в листовке речь шла о двадцати фунтах.

Рафаэль молчит, размышляя над странными поворотами сюжета.

– Да, это и впрямь головоломка, – добавляет Ада, – но сомневаюсь, что нам удастся ее решить. Все произошло слишком давно. Кэтрин и близнецы мертвы. Сара Стоун, скорее всего, отбывает срок в колонии где-то за океаном. Или уже живет там как свободная женщина, ведь срок приговора должен подходить к концу.

Рафаэль вздыхает.

– Без сомнения, ты права. Не знаю, почему меня так беспокоят нестыковки. Посмотрим, что еще мне удастся откопать в архивах, но, возможно, головоломка останется без разгадки. Можно связаться с тобой, если найду что-то еще? – Впервые за весь день он смотрит Аде прямо в глаза.

Она улыбается в ответ:

– Конечно, можно.

Ада уже поднимается, чтобы уйти, и тут Рафаэль тихо добавляет:

– Надеюсь, если ты навестишь меня снова, то не откажешься привести с собой и свою дочку Салли.

Май 1822 года

Сан-стрит и Розмари-лейн

Она говорит себе, что это всего лишь небольшая прогулка. У Салли недавно был легкий озноб, и она несколько дней играла только дома. А детям нужен свежий воздух. Поэтому, оставив Ричарда присматривать за Амелией, Ада повязывает вокруг плеч Салли коричневый плащ, берет на руки Каролину и вместе с двумя детьми отправляется в дорогу. Но в глубине души она знает, куда они идут, и спрашивает себя, что влечет ее туда. Моя задача, напоминает она себе, расследовать смерть Рози Кример, погибшей на территории нашего округа, а не проверять обстоятельства исчезновения ее сестры-близнеца, случившегося много лет назад в другой части города. И все же, попав в сети этой запутанной истории, Ада не может противостоять искушению разобраться в случившемся.

Они идут более длинной дорогой, чтобы избежать встречи с продавцом овощей на углу Уайт-Лайон-стрит: Аде невыносима мысль о еще одной стычке со стариком. Они проходят мимо ворот, ведущих к пустоши, где нашли тело Рози Кример, и Ада замечает, что кто-то заколотил проход парой дощечек и прикрутил створки ворот бечевкой, чтобы не открывались. Они движутся по Мэгпай-эллей очень медленно, потому что Каро сейчас в том неудобном возрасте, когда таскать ее уже тяжело, но ходит она на своих пухлых ножках пока неуверенно. Сначала дочка просится идти самостоятельно, но, преодолев половину улицы, начинает капризничать и хочет на руки. Ада сажает малышку себе на бедро, та утыкается лицом в шею матери и пыхтит: «Пф-ф, пф-ф».

– Перестань, мне щекотно, – смеется Ада.

От теплой потной кожи ребенка пахнет сладостью и солью.

Салли тем временем каждые две-три минуты останавливается, чтобы изучить очередную находку на обочине дороги.

– Смотри, мама, кружево, – говорит она, поднимая засаленный обрывок кружевного носового платка.

– Ох, выброси его, родная. Платок грязный, – говорит Ада, и Салли с отвращением швыряет клочок ткани в канаву, но тут же ее внимание привлекает не менее грязное черное перо. Она выуживает его из кучи мусора и нежно гладит.

Когда они выходят на Бишопсгейт-стрит, Ада покрепче берет Салли за руку и лавирует вместе с ней между повозками и лошадьми, двуколками и тележками, грохочущими по широкой улице. На дальней стороне, на углу с Примроуз-стрит, Ада улавливает ноздрями сладкий запах свежей выпечки и специй. На углу стоит мальчик из пекарни с подносом покрытых глянцевой глазурью булочек со смородиной, свежих, с пылу с жару. Они искушают Аду, но та вспоминает данное себе обещание беречь каждый пенни до завтрашнего похода на рынок.

Улица Бишопсгейт залита солнцем, но стоит им свернуть за угол на Сан-стрит, как тень от зданий падает на дорогу, и сразу становится промозгло. Мостовая неровная, полно выбоин, и, хотя Каро извивается и требует спустить ее с рук, Ада лишь покрепче обхватывает талию младшей дочери. Салли бросается в сторону канавы, в которой очень вонючая бурая вода течет между склизкими зелеными камнями.

– Отойди оттуда, Сэл! – вскрикивает Ада. Она начинает сомневаться, что стоило брать сюда с собой детей.

Блай-билдингс возвышается в средней части улицы по левой стороне: уродливое высокое здание, в верхней части которого все еще торчат старые деревянные балки, а нижняя отделана бурым кирпичом и выглядит новее, только окна грязноваты, а некоторые разбиты и завешены тряпками. Странно, что такое место хранит ответы на трагическую загадку Молли Кример, зато понятно, почему Уильям с таким интересом говорил об этом деле: все произошло буквально у них возле порога, почти что на границе с их округом.

Салли обнаруживает тощую черную кошку с двумя котятами и принимается с ними играть, а Ада ставит Каро на землю и наблюдает, как та семенит к старшей сестре.

– Не тяни их за хвосты! – кричит она Салли. – И смотри, чтобы не оцарапали Каро. Слышишь меня?

Ада осматривает мрачную улицу и пытается представить себе картину: Сара Стоун выходит из экипажа где-то на углу улицы и идет к Блай-билдингс, неся на руках укутанного младенца. Какое время дня тогда было? Вероятно, дело уже шло к вечеру. В листовке, которую Ада прочла много раз, говорилось, что Молли Кример украли у матери примерно в три часа пополудни. Если воровкой была Сара Стоун, то ей пришлось бы не позже двух часов отправиться в сторону церкви Святого Павла, по дороге как-то избавившись от подушки или другого приспособления, помогавшего имитировать беременность. Кэтрин Кример в описании не упоминает, что похитительница выглядела беременной.

Бродила ли Сара Стоун по улицам целый час в поисках младенца, которого украдет? Или уже приметила бедняжку Кэтрин Кример несколькими днями раньше у церкви Святого Павла и выбрала своей мишенью? Странный способ украсть ребенка. Ада вспоминает, как не раз видела, что матери оставляют младенцев в корзине возле дверей магазина или таверны, и всегда мысленно бранила нерадивых родительниц за беспечность. Куда легче и безопаснее украсть малыша, оставшегося без присмотра, вместо того чтобы полчаса шагать по улицам Лондона с будущей жертвой, дав ей возможность хорошенько рассмотреть свое лицо и одежду. И все же Сара Стоун выбрала именно такой опасный путь совершения преступления. А потом, схватив ребенка… Что она сделала? Ей, должно быть, пришлось долго бродить вокруг Коммершиал-роуд: вернись она слишком рано с ребенком, это вызвало бы подозрения. Затем она как-то нашла экипаж, и он довез ее до Сан-стрит. Откуда у женщины из меблированной комнаты в ветхом Блай-билдингс деньги на поездку в экипаже?

Ада снова пытается мысленно нарисовать себе эту картину. Октябрь 1814 года. Примерно пять часов вечера, уже смеркается. Женщина, жившая через дорогу от Блай-билдингс, видела, как Сара вылезает из экипажа с младенцем на руках. Но насколько четко могла она разглядеть фигуру женщины с ребенком на мрачной улице в такое время дня?

Она представляет себе сцену: темноволосая женщина лет сорока с оспинами на лице (согласно описанию в листовке) торопится пройти по вечерней улице с запеленатым младенцем. Возможно, движется украдкой, чтобы ее не заметили. Странно жить в городе, где еще миллион людей. Уильям любил повторять, что Лондон – самый большой город в мире. Каждый день встречаешь десятки, а то и сотни незнакомцев, видишь их лица. Кому-то мимоходом смотришь в глаза, кому-то киваешь в знак приветствия. Их жизнь и смерть остается полной загадкой, когда замечаешь лишь отдельные незначительные фрагменты бытия других людей.

Сан-стрит совсем близко от здания управы, в котором Ада провела всю свою замужнюю часть жизни. Возможно, она даже встречала на улице Сару Стоун примерно в то самое время, когда украли младенца. «Что я делала в тот день, когда похитили Молли?» – пытается вспомнить она. Но не всплывают никакие события того дня, она не может даже восстановить происходившее в том месяце. Весь октябрь 1814 года просто улетучился из памяти.

Что заставляет женщину красть чужого ребенка? Где-то в холодной глубине разума Ада знает ответ. Она помнит мрачные дни после смерти Сары Энн, их первой дочери. В памяти встают безжизненные очертания мертвого тельца, похожего на восковую куклу. Вся страсть и гнев, все слезы Ады не могли вдохнуть жизнь и тепло в этот воск. В первый день, когда она отважилась выйти из дома после случившегося, возле двери таверны ей попался на глаза живой, плачущий ребенок в корзине, и Ада испытала такое жгучее желание схватить его и унести домой, что бежала в ужасе прочь, лишь бы самой не стать похитительницей детей.

Тут ее поражает другая мысль. Были ли у Сары Стоун другие дети? Упоминания об этом нет в изложении дела, которое передал ей Рафаэль. Но в листовке преступница описывалась как сорокалетняя женщина. В сорок поздновато носить первого ребенка и даже притворяться беременной. Возможно, Сара Стоун не могла родить и, отчаявшись под конец детородного возраста, решила украсть младенца и выдать за своего?

Внезапно дверь Блай-билдингс распахивается, прервав размышления Ады, и на ступеньках появляется женщина средних лет с румяным лицом, на удивление хорошо одетая. В руке у нее зонтик от солнца.

Воспользовавшись возможностью, Ада решила обратиться к ней.

– Извините, мадам. Я ищу Изабеллу Грей. Полагаю, она владелица этого дома.

– Боже мой, нет, – удивленно возражает женщина. – Изабелла Грей уехала отсюда много лет назад. Разжилась деньгами и купила жилье в более приличном месте – кажется, в Холборне. Вы ищете комнату? Вам надо спросить господина Патулло. Теперь он тут хозяин. Живет за углом на Примроуз-стрит.

– Нет, – качает головой Ада, – я не ищу комнату. – Проделав столь долгий путь, она решает не останавливаться. – Я дознаватель из округа Нортон-Фолгейт и пытаюсь выяснить обстоятельства происшествия, случившегося несколько лет назад. Позвольте спросить, давно вы здесь живете?

Женщина пронзает ее холодным взглядом, явно не горя желанием отвечать на вопросы. Потом все же говорит:

– Давно. Но не в Блай-билдингс, а в доме номер восемь. – Она указывает рукой на более приличное здание на противоположной стороне улицы. – В декабре будет десять лет, как мы поселились здесь.

– А не вспомните ли вы, случайно, – затаив дыхание, продолжает Ада, – обстоятельства ареста Сары Стоун, которая раньше жила в Блай-билдингс?

Как только имя похитительницы слетает с губ, Ада понимает, что помощи здесь ждать не стоит.

– Я ее не знала, – резко выпаливает женщина. – То происшествие не имеет ко мне ни малейшего отношения. Это касалось только Греев и той женщины Стоун с ее моряком. Хорошего дня.

Она быстро разворачивается и быстрым шагом направляется в сторону Краун-стрит.

В то же мгновение Салли издает душераздирающий крик и бросается к матери, вцепившись ей в юбку, а Каро неуверенными шажками семенит за сестрой.

– Она оцарапала меня! Кошка меня оцарапала! – хнычет Салли.

– Я же велела не дергать ее за хвост, – спокойно, но устало произносит Ада. Ей не в новинку такие драмы. – Дай посмотрю на царапину.

Хныкая чересчур уж жалобно, Салли протягивает руку, на которой видны лишь две крошечные красные отметины.

Ада наклоняется, целует дочь, и тут ее твердые намерения дают слабину.

– Хочешь булочку со смородиной? – спрашивает она плачущую малышку.

На залитом слезами личике Салли появляется тень улыбки, и она торжественно кивает.

Ада снова подхватывает Каро на руки, а Салли берет за неоцарапанную ладонь.

– Пойдем посмотрим, удастся ли нам отыскать булочки, – говорит она.

На этот раз с телом, что лежит на кушетке в дежурке Нортон-Фолгейт, не связаны никакие загадки.

Ада направляется к зданию управы, чтобы, как обычно раз в неделю, прибраться в дежурном помещении. И тут к ней подбегает Сэм Слопер – парень, сменивший Джону Холла.

– Нужно, чтобы вы взглянули на тело, миссис Флинт! – кричит он взволнованно. – Это старая матушка Ли. Я сам нашел ее рано утром в переулке на углу с Ган-стрит. Мертвее мертвого была.

А вот и труп старушки: поредевшие пряди седых волос падают на морщинистый лоб, щеки впали, а губы плотно сжаты, пряча беззубые десны.

В Нортон-Фолгейт все знали матушку Ли. Она давно овдовела и редко появлялась без бутылки джина в руке. Старуха была малость не в себе, но безобидная. Любимым ее занятием было доставать прохожих на улице странными замечаниями вроде: «А Бони, знаете ли, гниет в могиле» или «Вы слышали, что король заделал целых семь бастардов?». Увидев озадаченные лица невезучих жертв своих странных острот, она восторженно хихикала. Загадка не столько в смерти миссис Ли, сколько в том, как ей удалось так долго протянуть. Должно быть, бедняжке было далеко за восемьдесят.

Взяв нож, Ада разрезает ветхое, покрытое грязными пятнами платье матушки Ли, стараясь не вдыхать запах от одежды усопшей. Ее поражает явный контраст между этим мешком костей и хрупким тельцем Рози Кример, которое она осматривала всего четыре месяца назад. Неужели ее тело тоже когда-нибудь станет таким? Не верится. Из отметин на теле матушки Ли только темные веснушки и возрастные пятна. Нет никаких указаний на причину смерти, но Сэм Слопер уверяет, что видел ее всего три дня назад и старушка так кашляла, словно легкие вот-вот взорвутся.

Хотя особой необходимости нет, Ада решает, что стоит все же осмотреть место, где нашли тело старушки. Возможно, это прольет свет на обстоятельства смерти. И они с Сэмом отправляются по Уайт-Лайон-стрит через рынок к дальней стороне площади Спитал. Проходя мимо лотка с травами и специями, Ада вспоминает, что солодка пока так и не помогла Ричарду от кашля, несмотря на ее жуткую цену. Но, возможно, требуется время, чтобы она сотворила чудо.

Переулок позади Ган-стрит темный и грязный, замусоренный обломками досок и пустыми гнилыми корзинами.

– Грустно в таком месте испустить последний вздох, – сочувственно замечает Ада. – Знаете, что покойный муж матушки Ли был цирюльником? Говорят, после смерти оставил прилично денежек, но она, вероятно, всё пропила.

Ничего примечательного нет в том месте, где Сэм нашел старушку. Разве что грязный и мятый головной платок, вероятно брошенный здесь умершей.

– Вы теперь вернетесь в здание управы, миссис Флинт? – интересуется Сэм, после того как они молча осматривают место, ничего нового не поведавшее им о кончине матушки Ли.

Ада производит в уме расчеты. Ей надо прогуляться, стряхнуть с себя мрачное настроение переулка и избавиться от стоящего перед глазами зрелища одинокой смерти старой женщины. А до Розмари-лейн, где Сара Стоун, по ее словам, родила ребенка, пешком всего минут двадцать. Восемь лет прошло; какова вероятность, что Элизабет Фишер все еще живет в той же комнате в Уайт-Харт-корт? И даже если живет и Аде удастся ее найти, какова вероятность, что она сможет добавить что-то новое к той информации, что уже предоставила судье и присяжным во время процесса над Сарой Стоун? Вероятность мала, но и хуже не будет, если взглянуть на место своими глазами.

– Нет, Сэм, – отвечает она, – мне нужно отлучиться по одному делу. Я вернусь чуть позже днем, и спасибо тебе за помощь.

Когда Ада доходит до Розмари-лейн, сердце у нее начинает ныть. Она позабыла, какая это гнилая дыра. По обеим сторонам переулка торчат ветхие домишки с металлическими оконными переплетами, доверху забитые старой одеждой для перепродажи. Вещи даже вываливаются на бугристые мостовые, свисают с вешалок, виднеющихся через входные двери, и с шестов, торчащих из окон верхних этажей. Здесь можно найти некогда белые матросские штаны и потрепанные ночнушки, красные с золотом шелковистые шали, потертые вышитые жилеты, экзотичные голубые брюки с цветастыми подтяжками, явно прибывшие из дальних стран, а порой попадаются на удивление роскошные бархатные халаты. Ада с трудом пробирается сквозь груды сапог, ботинок и шляп, сваленных на куски мешковины по обочинам, старательно увиливая от цепких рук, тянущихся к ее плащу, и не обращая внимания на льстивые голоса, искушающие ее купить товар. От Розмари-лейн в обе стороны отходят многочисленные переулочки. Похоже, найти что-либо или кого-либо в этом столпотворении – безнадежная затея.

Она пытается узнать дорогу к Уайт-Харт-корт у пожилой продавщицы обуви, но женщина лишь усмехается и пожимает плечами.

– Нет здесь поблизости никакого Уайт-Харт-корта, милая, – отвечает она.

Ада идет дальше, потом снова пытается выяснить дорогу. И опять получает в ответ лишь нахмуренные брови и покачивание головой. Но тут мальчишка лет десяти-одиннадцати высовывает голову из-за прилавка с цилиндрами и вмешивается в разговор:

– Эй, миссис, вам нужен не Уайт-Харт, а Уайт-Хорс. Чуть дальше справа, сразу за таверной «Уайт-Хорс», будет двор, который местные часто называют Уайт-Хорс-корт.

– А тебе знаком «Приют Джонсона»? – спрашивает Ада, почувствовав, что ее скитания, возможно, не напрасны.

– Конечно, – кивает мальчишка с таким видом, словно она задала жутко глупый вопрос. – Здесь любой его знает. Айда со мной, я покажу.

И он с такой скоростью бросается вперед, что Ада едва за ним поспевает. На каждом углу по обе стороны Розмари-лейн висит множество вывесок разных форм, цветов и стилей. Растерявшись, Ада не сразу находит крылатого белого жеребца на потрепанной деревянной дощечке, изображенного в неправдоподобном полете. Прямо перед таверной мальчишка ныряет в темный переулок, Ада торопится за ним, спотыкаясь, и утыкается в арочный проход в кирпичной стене, ведущий к огромному, плохо освещенному крытому рынку. И хотя сейчас самый разгар дня, высокие окна по обе стороны здания такие мутные, что торговцам приходится зажигать фонари: те висят на крюках возле прилавков, и без них невозможно было бы разглядеть товар.

Юный проводник Ады исчезает в полумраке, и ей приходится одной пробираться между столами-прилавками и упаковочной тарой, которые завалены отрезами тканей, передниками и дешевыми безделушками. Возле одного из окон она подмечает кусок чудесного серо-голубого муслина, напомнившего ей цвет глаз малышки Амелии. Искушение остановиться и спросить цену велико: вышло бы славное платьице для дочери. Но Ада берет волю в кулак и направляется к лестнице в дальнем конце здания.

Выщербленные ступени из темного кирпича ведут наверх к «Приюту Джонсона». Поднявшись туда, Ада оказывается в коридоре с дощатым полом; по одну сторону находятся окна внешнего фасада дома, а по другую – потертые двери. Табличек с именами на них нет, но временами попадаются написанные от руки записки: «Люси» – гласит одна, «Красотка Полли» – объявляет другая.

Ада наугад стучит в одну из дверей. После долгого ожидания, за которым следуют кашель и шарканье ног, дверь распахивается и появляется растрепанная светловолосая молодая девушка на вид лет шестнадцати, не больше. На ней ночная рубашка и шаль: стук явно разбудил ее.

– Что такое? – спрашивает она капризно, потирая тыльной стороной ладони припухшие глаза.

– Я ищу Элизабет Фишер, – объясняет Ада. – Мне говорили, что она живет в этом доме.

– Никогда о такой не слышала, – фыркает девица.

– А не подскажете, где я могу найти вашего… – запнувшись, Ада старается подобрать правильное слово, – …владельца вашего жилья?

– Владелицу, – поправляет девушка. – Миссис Ааронс. Живет на Дьюк-стрит, на другой стороне Олдгейта. В доме номер пять, кажется.

Пока девушка запирает дверь, Ада отчетливо слышит бормотание: «Глупая корова». Интересно, это нелестное обозначение относится к ней самой или к владелице жилья?

Выясняется, что дом миссис Ааронс совсем неподалеку от жилища равви Мелдолы, к которому Ада заходила в январе. Но контраст разительный: дом хахама казался святилищем и средоточием покоя и ученой мудрости, а в слегка потрепанном обиталище миссис Аарон царит теплая, хоть и немного хаотичная атмосфера и чудесно пахнет выпечкой.

Хозяйка – высокая дородная женщина, размеры ее в ширину и в высоту почти не отличаются. На ней белый передник, из-под чепчика выбиваются сизые волосы, по цвету почти один в один совпадающие с маленькими, но лучезарно сияющими глазами.

– Входите-входите, моя милая, – приглашает ее миссис Ааронс еще до того, как Ада успевает объяснить, зачем пришла. – Вы не против посидеть на кухне? Мне надо приглядывать за духовкой.

В кухню ведут несколько каменных ступеней; стены там беленые и неровные, с выбоинами, а с потолка свисают пучки душистых трав и связки луковиц. С одной стороны помещения вдоль стен висят полки, заставленные рядами блестящих стеклянных банок с соленьями, медом и чем-то белым, напоминающим сливки. С другой стороны высится огромный буфет с бело-голубым фарфором и медными кастрюлями всех форм и размеров. Посередине кухни разместился длинный, вычищенный до блеска деревянный стол, и молодая женщина с копной темных кудрей месит на нем тесто. Подняв глаза на Аду, она коротко кивает, не говоря ни слова.

– Не обращайте внимания на Рейчел, – тут же вмешивается миссис Ааронс. – Дочка глухонемая. Зато печет самый вкусный хлеб и лучшие торты в Олдвиче. Чем я могу вам помочь, моя милая?

– Я дознаватель из округа Нортон-Фолгейт и веду расследование инцидента, случившегося несколько лет назад. Точнее, восемь лет. Дело связано с женщиной, которая живет или жила в «Приюте Джонсона» возле Розмари-лейн. Я подумала, что она, возможно, снимала у вас комнату.

Миссис Аарон слегка прищуривает глаза, но продолжает улыбаться.

– А как ее имя, моя милая?

– Элизабет Фишер, – отвечает Ада.

Миссис Аарон пару секунд хранит молчание, а потом, к удивлению Ады, разражается приступами смеха.

– Элизабет Фишер, – хохочет она, вытирая слезы. – О нет, моя милая! Боюсь, кто-то над вами подшутил. Ну надо же, Элизабет Фишер! Бедняжка перевернулась бы в гробу, услышь она ваши слова!

– Я… вас не понимаю, – запинается Ада.

– Да уж как понять, моя милая. Как понять, если вы не из наших мест. Видите ли, Элизабет Фишер была весьма знатной пожилой дамой. Жила совсем одна в том большом доме с башенкой на южной стороне Олдгейта. Носила каждый день черное шелковое платье целых сорок лет после смерти мужа. Старая миссис Фишер была известной фигурой в наших краях. Умерла она лет восемь или девять назад в очень почтенном возрасте: ей точно перевалило за девяносто. Очень забавно предполагать, что миссис Фишер могла снимать комнату в «Приюте Джонсона». – И миссис Ааронс снова заливается смехом. – Нет, вас попросту облапошили, моя милая.

Ада молчит пару секунд, наблюдая, как немая девушка молотит тесто с таким видом, словно в нем заключены все беды и несправедливости этого мира.

– А как насчет Мэри Браун? – не сдается она. – Мэри Браун снимала у вас комнату в «Приюте Джонсона» восемь лет назад?

– Мэри Браун? – переспрашивает миссис Ааронс. – Ну, в мире много девушек с таким именем. Но вообще-то некая Мэри Энн Браун и вправду снимала комнату в «Приюте Джонсона». Вряд ли я когда-нибудь забуду эту вечно спешащую куда-то мелкую бесстыдницу.

– Почему? – уточняет Ада. – Что с ней случилось? Где она теперь?

Миссис Ааронс многозначительно улыбается и указывает на пол:

– Где-то там, полагаю.

В секундном помрачении Ада воображает, что Мэри Энн Браун томится за какое-то преступление в подземелье под кухонным полом. Но миссис Ааронс поясняет:

– Думаю, она на Земле Ван-Димена. Ее сослали туда на семь лет. Прибрала к рукам серебряные часы одного джентльмена из числа своих поклонников. А поклонников у нее было очень много, если понимаете, что я имею в виду.

– Когда это произошло? – спрашивает Ада.

– Два года назад. Нет, пожалуй, уже все три. Но до ареста она лет шесть или семь жила в «Приюте Джонсона». Ай-ай, лимонное печенье подгорает!

Миссис Ааронс вскакивает с места с живостью, удивительной для женщины ее размеров, и бросается с тряпкой в руке через кухню, чтобы выхватить из духовки поднос с дымящимся печеньем. Даже ее дочь слегка вскрикивает в тревоге.

– Нам повезло! – громко радуется мать. – Выпечка уцелела. Вытащила как раз вовремя.

Пока она выкладывает печенье на доску, Рейчел подходит посмотреть и кладет испачканную мукой руку на плечо матери, а та нежно обхватывает дочь за талию.

– Как раз успела достать, – снова бросает миссис Ааронс через плечо, обращаясь к Аде. – Рейчел не простила бы мне, сожги я ее чудесное лимонное печенье. Позвольте, я поставлю чайник, и вы попробуете штучку-другую перед уходом. Уверяю вас, вкуснее вы ничего не едали.

Из-за суеты, вызванной печеньем, миссис Ааронс, похоже, совсем забыла про преступления Мэри Энн Браун. Ада же, наблюдая за матерью и дочерью, бегающими по кухне с чашками, теряется в размышлениях. Нет никакой Элизабет Фишер, но есть Мэри Энн Браун, ее многочисленные поклонники и украденные часы.

Несомненно, появился повод еще раз встретиться с Рафаэлем, который, похоже, проявляет к этой истории не меньше любопытства, чем сама Ада. Интересно, ее интригует странность самого дела или история Молли Кример и Сары Стоун стала для нее мостиком к другим переживаниям?.. Но Ада не хочет давать волю подобным мыслям и вместо этого впивается зубами в маслянистую сладость печенья, в котором чувствуется привкус лимона, тмина и еще чего-то незнакомого.

– Очень вкусно. – Она осознает, что произносит слова нарочито медленно и громко, обращаясь к глухонемой девушке, которая пристально следит за тем, как ест гостья. В глазах у Рейчел отражаются мысли, которые Ада не в силах облечь в слова.

Июнь 1822 года

Звездная яблоня

Салли крепко держится за руку Ады, пока они идут по Уайт-Лайон-стрит.

– Мамуля, куда мы идем?

– Встретиться с одним милым джентльменом, детка. Веди себя хорошо и не задавай слишком много вопросов.

Старый солдат, что просит милостыню на углу улицы, снова на посту, а вот увечного продавца овощей нигде нет. Ада вспоминает, что не видела его уже несколько дней. Ей становится любопытно, и она, кинув пенни в протянутую ладонь солдата, спрашивает у него:

– А что стало с мужчиной, что продавал тут овощи?

– Переехал, – бормочет солдат. – Сказал, что в этой части города развелось слишком много воров. Не знаю, куда он делся.

Салли снова крепко сжимает ей руку.

– Мама, мамуля. Сколько вопросов мне разрешается задать? Можно три?

– Нет, три слишком много. Только два.

В глубине души в последние пять лет она представляла себе момент, когда увидит их лица рядом и сможет сравнить черты. Но когда они входят в кабинет Рафаэля и тот наклоняется поприветствовать девочку, Аду поражает не сходство их лиц, а тихая серьезность, с которой Да Силва обращается к малышке.

– Что ж, Салли, – говорит он, – очень рад с тобой познакомиться. Твоя мама рассказывала, что ты любишь рисовать. Я тоже люблю. Хочешь посмотреть мои рисунки?

Глаза Салли уже прикованы к картине с изображением Ямайки, что висит прямо над дверью.

– Это вы нарисовали? – спрашивает она.

– Нет, другой художник. Но я повесил пейзаж на стену, потому что в этих краях жил в детстве, примерно в твоем возрасте. У нас был дом, очень похожий на этот, на картине, с террасой, выходящей в сторону моря, а рядом росло большое дерево, и на нем росли блестящие фиолетовые фрукты. Их называли звездными яблоками.

– Звездные яблоки, – зачарованно шепчет Салли.

– Моя няня Фалелия приносила мне завтрак на террасу прямо под звездную яблоню, когда родители еще спали. Фалелия любовалась морем и пела песни, пока я ел.

Ада слушает в немом изумлении. Раньше молчаливый Рафаэль ни разу не рассказывал о своем детстве, и она даже представить не могла, насколько яркими окажутся его воспоминания.

– А звездные яблоки едят? – спрашивает Салли.

– Да, только не с кожурой, она слишком горькая. Зато внутри сладкая розовая мякоть, очень вкусная. Фалелия кормила меня мякотью звездного яблока, когда у меня болело горло.

Но Салли быстро теряет интерес к картине и отправляется изучать другие диковинки в мастерской Рафаэля. Взгляд ее приковывает мандолина, прислоненная к дверце буфета в студии.

– Ничего не трогай! – кричит Ада, когда дочка направляется в сторону инструмента.

– Не бойся, Ада, – со смехом успокаивает Рафаэль, – мандолина старая и сломанная. Ребенок не причинит ей вреда.

Пока Салли осторожно пробует струны старой мандолины, извлекая нестройные звуки, Рафаэль достает карандаш и листы бумаги, с одной стороны испещренные незаконченными набросками, а с другой совершенно чистые.

– Нарисуешь для меня пару картинок? – просит он.

Салли усаживается на потрепанный и заляпанный красками ковер, покрывающий пол студии, раскладывает перед собой листы бумаги и начинает энергично посасывать кончик карандаша. Потом вынимает грифель изо рта и спрашивает:

– А у вас есть жена и дети, господин Рафаэль?

– Это третий вопрос, – осаживает ее Ада. – Я разрешила задать только два.

Но Рафаэль уже отвечает девочке спокойным тоном, избегая, впрочем, смотреть в сторону Ады:

– Да, у меня есть жена. Ее зовут Мириам. Но она живет на Ямайке, поскольку нездорова и не может приехать в Англию. Так что я не видел ее много лет.

– А что с ней случилось? – спрашивает Салли.

Рафаэль наклоняется и гладит блестящие каштановые волосы ребенка.

– Вот теперь и вправду слишком много вопросов, – твердо заявляет он. – Мне нужно поговорить немного с твоей мамой, а ты пока постарайся нарисовать нам картинку как можно лучше. Если получится по-настоящему красиво, я дам тебе взамен небольшой подарок.

– Извини, – бормочет Ада, покраснев от смущения, когда Рафаэль подсаживается к ней за столик, на котором громоздится еще более высокая стопка томов в кожаных переплетах, чем в прошлый раз. – Салли вечно задает глупые вопросы. Она еще маленькая, и ей все интересно.

На лице Рафаэля отражается неожиданная радость.

– Это вовсе не глупо. Она ведь ребенок, а детям и полагается проявлять любопытство. Так они познают мир. Теперь вернемся к ребенку Кримеров и Саре Стоун. Я наконец нашел записи о судебном заседании. И не только. Еще обнаружились репортаж об этом деле в «Таймс» и одно странное упоминание в книге, опубликованной несколько лет назад. А самое замечательное, что я отыскал кое-что, вернее, кое-кого весьма интересного, и сейчас расскажу тебе об этом. С чего лучше начать?

– Позволь, сначала я расскажу, что удалось обнаружить мне, – просит Ада. – Я отправилась на Розмари-лейн и расспросила хозяйку, сдающую комнаты в «Приюте Джонсона». Восемь лет назад там не жила Элизабет Фишер. На самом деле Элизабет Фишер была весьма респектабельной дамой из Олдгейта, ее все в том районе знали. Но зато жила там некая Мэри Энн Браун, зарабатывавшая на жизнь не слишком почетным ремеслом, и ее арестовали несколькими годами позднее.

– Конечно, конечно! – восклицает Рафаэль с внезапным воодушевлением. – Я начал подозревать что-то подобное. Послушай вот это. В записях о заседании суда в Олд-Бейли есть загадочный отрывок, суть которого я никак не мог понять. Женщина, назвавшаяся Элизабет Фишер, появилась в качестве свидетельницы на суде. Согласно отчету, она описала, как полицейские пришли к ней домой. И потом она говорит следующее: «Меня позвали вниз посмотреть на заключенную. Кто-то назвал меня Браун, а я ответила, что меня зовут Элизабет Фишер, таково мое настоящее имя».

– И что это значит? – недоумевает Ада.

– Я тоже сначала не разобрался, а потом снова заглянул в «Календарь Ньюгейта» и понял. Ясно, что женщина и впрямь назвалась фамилией Браун, когда с ней в первый раз говорили полицейские. Ее единственное объяснение состояло в том, что она «перенервничала из-за того, что ей пришлось предстать перед магистратом». Вскоре она изменила свои показания и настаивала, что ее зовут не Мэри Браун, а Элизабет Фишер. Возможно, если свидетельница зарабатывала аморальным или преступным способом, ей хотелось избежать внимания со стороны властей к своему месту жительства.

– Неужели полицейские не опросили ее соседей или хозяйку жилья, чтобы подтвердить личность?

– Видимо, нет. И это не единственная странность в деле. В записях из Олд-Бейли и в «Таймс» упоминается, что мать Сары Стоун, жившая в том же доме, что и Сара, на Сан-стрит, утверждала, что дочь и вправду была беременна и родила в тот день ребенка. И что Сара прикладывала младенца к груди. И еще один человек выступал в защиту Сары. Помнишь, я рассказывал тебе про старого господина Моултона, владельца ювелирного магазина в районе Бишопсгейт? Он был знаком со служанкой, выступавшей свидетельницей в суде.

В тот самый момент внизу раздается стук в дверь, и Рафаэль объявляет с видом волшебника, вынувшего из пустого мешка стайку живых голубей:

– Думаю, это как раз она. Конечно, теперь не юная девушка, а замужняя женщина. Я сумел разыскать ее с помощью молодого Эзекийи Моултона и попросил встретиться с нами сегодня.

Женщина, которую Стивенс с преувеличенной торжественностью приводит в кабинет, такая хрупкая и тоненькая, что напоминает ребенка. Волосы у нее светлые, кожа бледная и прозрачная. На ней чистое, но выцветшее и потрепанное зеленое платье, а руки нервно сжимают маленькую сумочку. Гостья входит в кабинет опустив взгляд и лишь на секунду поднимает глаза, когда Рафаэль обращается к ней с приветствием.

– Спасибо, что пришли поговорить с нами сегодня, миссис Перри, – говорит он. – Это миссис Ада Флинт, дознаватель из округа Нортон-Фолгейт. Она хотела бы задать несколько вопросов о вашем участии в деле Сары Стоун. Ада, это Марта Перри, в девичестве Кэдвелл. Она была соседкой Сары Стоун и, как я уже говорил, свидетельницей на суде. Прошу вас, садитесь, миссис Перри. Выпьете чего-нибудь?

Молодая женщина присаживается на краешек кресла, предложенного ей Рафаэлем, опустив голову и сложив руки на коленях. Потом отрицательно качает головой и тихо шепчет:

– Нет, благодарю вас.

– Теперь я оставлю вас с миссис Флинт вдвоем, – продолжает Рафаэль, повернувшись с улыбкой к Аде, все еще не пришедшей в себя от изумления, вызванного неожиданным поворотом событий. – Думаю, мне стоит взглянуть, как там дела у моей юной ученицы.

С этими словами Рафаэль уходит в мастерскую и прикрывает за собой дверь, а Ада остается в кабинете лицом к лицу с незнакомкой.

С трудом соображая, с чего начать, она одновременно чувствует расположение к этой встревоженной миниатюрной юной особе. Наконец Ада спрашивает:

– Миссис Перри, сколько лет вам было, когда состоялся арест Сары Стоун и суд над ней? Должно быть, вы были еще совсем девочкой.

– Да, мадам. Мне тогда только исполнилось двенадцать, – застенчиво отвечает она. – Моя мать вместе со мной и другими детьми снимала две комнатки на верхнем этаже Блай-билдингс, а миссис Свейн – так мы звали эту женщину, хотя на суде ее называли Сарой Стоун, – жила с мужем внизу, на цокольном этаже.

– Хорошо ли вы их знали?

– Нет, мадам. Я видела их всего пару раз до того дня, как мама пришла и сказала, что у миссис Свейн есть для меня небольшая работенка и мне будут платить за нее два пенса в неделю. – Она запинается, а потом добавляет, словно оправдываясь: – Понимаете, у меня пять младших братьев и сестер. Вернее, сейчас пять. Тогда было шесть: Джозеф, самый младший, родился с увечной ногой и после умер. Матери было непросто нас прокормить, и я, сколько себя помню, выполняла разные мелкие поручения соседей, чтобы заработать немного деньжат где придется.

– И какое же задание дала вам Сара Стоун, то есть миссис Свейн? Что вы должны были делать?

Молодая женщина внимательно разглядывает собственные руки, и на ее бледных щеках проступает легкий румянец.

– Она хотела, чтобы я сцеживала ее молоко, – шепчет она.

– Сцеживали молоко? – озадаченно переспрашивает Ада.

– Да, мадам. Понимаете, ребенок брал грудь, но, похоже, не выпивал достаточно молока. Пососет совсем немного, а потом отваливается от груди и плачет или засыпает у матери на руках. Поэтому у миссис Свейн оставалось много молока, и грудь у нее сильно болела. Она пыталась сцеживаться сама, но, по ее словам, грудь стала болеть еще сильнее. Вот она и попросила меня отсасывать молоко у нее из груди. Платила два пенса в неделю, и я ходила к ней почти каждый день сцеживать молоко. Садилась рядом на табурет и пила. Вкус у него был немного странный. Слаще коровьего…

Ада таращится на женщину, все еще не до конца осознавая услышанное.

– Вы рассказали это на суде? – спрашивает она наконец.

– О да, мадам.

– Но если у Сары Стоун было молоко, значит, она и вправду родила ребенка или по меньшей мере носила его почти до самых родов!

– Да, мадам. Я и не сомневалась, что это ее младенец. Только когда хозяйка миссис Грей и ее отец начали говорить, что ребенок краденый, появились сомнения. Хотя и тогда, даже после ареста миссис Свейн, я все еще верила, что это ее дочка. И по сей день верю.

– А это был ее первый ребенок? Ведь она была уже совсем немолода для родов.

– Немолода? – озадаченно переспрашивает Марта Перри. – Ну что вы. Ей тогда было всего на пару лет больше, чем мне сейчас. И, насколько я знаю, малышка Фиби – так назвали девочку – была ее первенцем.

– Но если вам было на момент суда двенадцать, то сейчас немногим более двадцати.

– Двадцать один, мадам.

– Двадцать один! – вскрикивает Ада, подскочив с места от удивления. – Вы хотите сказать, что тогда Саре Стоун было чуть больше двадцати лет? Но как же так? В листовке, которую раздавали работники магистрата, похитительница описывалась как сорокалетняя женщина. Кэтрин Кример, мать украденного младенца, прошагала с ней бок о бок несколько миль через весь Лондон. Не могла же она спутать женщину средних лет с той, кому едва исполнилось двадцать?

В этот самый момент их разговор прерывает Салли, выскочив из студии и с торжественным видом потрясая результатом своих трудов: замысловатым изображением извилистых ветвей и причудливых листьев, усыпанных непонятными загогулинами.

– Смотри, это звездная яблоня! – восторженно вопит она. – Звездная яблоня!

– Прошу прощения, что прервали разговор, – извиняется Рафаэль, но выглядит при этом совсем не сконфуженным. – Моя ученица проявила недюжинный энтузиазм.

Марта Перри поднимает глаза и впервые с тех пор, как вошла в кабинет, улыбается уголками рта.

– Какой прелестный ребенок, – говорит она, – и так похожа…

– История миссис Перри просто невероятна! – поспешно перебивает Ада, хоть и понимает, что ведет себя невежливо. И чувствует, как кровь приливает к лицу, а сердце колотится от волнения и смеси эмоций, которые она с трудом распознает. Но сильнее всего в ней поднимается волна гнева. – Как мог суд оставить без разъяснений столько противоречий и столько вопросов без ответа?

– Но, Ада, – тихо замечает Рафаэль после ухода Марты Перри, и Ада уже знает, что он собирается сказать, ведь сама задавала себе тот же вопрос, – Кэтрин Кример опознала в Саре Стоун похитительницу ребенка. И, что еще важнее, признала в ребенке на руках Сары Стоун свою дочь Молли. Записи суда свидетельствуют, что еще до того, как увидеть младенца, миссис Кример услышала ее плач и узнала голос пропавшей дочери. Разве она могла ошибиться? У Молли была сестра-близнец, и Кэтрин Кример видела обеих дочерей рядом. Может, они не были совсем как две капли воды, но наверняка похожи. Можно ли представить, что она перепутала ребенка другой женщины со своим?

– Не знаю, – отвечает Ада медленно. – Но подумай вот о чем. Кэтрин Кример тогда уже отчаялась найти дочь. Ее соседка Лиззи Мюррей говорила мне, что младенец, которого вернули Кэтрин, был совсем изможденный и худой. Девочка абсолютно не походила на пухленькую малышку, украденную у Кэтрин Кример. Я не знаю ответа на эту загадку. Но уверена, что магистрату следовало нанять женщину-дознавателя и осмотреть Сару Стоун, чтобы проверить, действительно ли она рожала. Они этого не сделали. И почему арестовали женщину почти вдвое моложе той, которую искали? Почему не проверили личность свидетельницы, назвавшейся Элизабет Фишер? Почему столько вопросов остались без ответа? Ведь речь о человеческих жизнях, Рафаэль. Жизнь нескольких людей зависела от этих ответов. Как могли полицейские отнестись к делу с такой небрежностью?

Канцелярия магистрата на Ламбет-стрит

Сэмюэль Миллер правой рукой сует в рот ложку гороховой каши, а левой переворачивает страницу большого блокнота в кожаном переплете.

– Слишком много соли в этот раз, – говорит он своей жене Джей, которая кормит младенца, сидя в углу кухни. – На прошлой неделе у тебя получилось вкуснее.

Джейн в ответ лишь вздыхает, но муж, привыкший к вздохам, не обращает на это внимания. Его глаза прикованы к блокноту: он перечитывает страницы с подробными записями и рисунками, посвященными событиям последних дней. Умение сконцентрироваться помогает ему отстраниться от внешних раздражителей, даже от ерзающей на стуле дочери Эстер, что сидит прямо напротив за кухонным столом, хныкая и извиваясь, потому что ей не разрешают вставать, пока не вычистит тарелку до последней ложки.

В третий раз перечитав записи, Сэмюэль закрывает блокнот, отодвигает стул и хватает здоровую сумку с разными приспособлениями, поставленную возле стены.

– Куда ты идешь? – спрашивает Джейн.

– По одному делу. Вернусь до темноты.

Он направляется через мастерскую к черному выходу, и под ногами у него поскрипывает древесная стружка, толстым слоем покрывающая пол, мощенный каменной плиткой. В мастерской стоит недоделанный шкафчик, который он пообещал изготовить к прошлой пятнице. Прежде, еще год назад, Сэмюэль устыдился бы такой непунктуальности. В то время заниматься точной подгонкой деревянных деталей, чтобы между ними не оставалось малейших зазоров, было для него источником удовольствия и предметом гордости. В юности он мог часами изучать текстуру и оттенки разных пород дерева. Он с закрытыми глазами различал дуб, ясень, кедр и красное дерево – только по запаху и текстуре. И с энтузиазмом учился сочетать разные виды древесины в замысловатый рисунок по желанию клиентов. Но теперь все казалось мелким в сравнении с более важной, интригующей и приносящей ему удовлетворение страстью: разгадыванием преступлений и осуществлением правосудия над злодеями. Ему часто кажется, что в этом ремесле много сходства с работой краснодеревщика. Необходимо внимание к деталям, умение складывать кусочки в единое целое – в безупречный узор.

Летними вечерами солнце долго не садится, и у Сэмюэля еще есть время добраться до Розмари-лейн до темноты и снова осмотреть двор возле таверны «Два пивовара», где совсем недавно произошло ограбление. День был теплый, но к вечеру появляется дымка, и небо становится бледно-серым, только на западе сквозь облака прорывается тонкая полоска медно-красного заката, отбрасывающего блики на крыши Уайтчепела. Даже здесь, почти в самом сердце великого города, наступающая темнота приносит успокоение улицам после дневной лихорадки. На Минориз и Розмари-лейн лоточники запаковывают товар по завершении торговли, и длинные тени их падают на булыжную мостовую. Зазывные голоса продавцов стихли, а более дикие и мрачные ночные крики еще не слышны.

«Два пивовара» – небольшой, видавший виды кабак неподалеку от главной улицы квартала Вайт-ярд. Сэмюэль Миллер помнит дни, когда это место, известное прежде как «Виноградная гроздь», по вечерам было битком набито шумными завсегдатаями, многие из которых (если верить слухам) занимались криминальными делишками. Азартные игры, проституция, торговля краденым, даже планирование убийств – все это, говорят, происходило в закопченных табачным дымом стенах «Виноградной грозди». Какое-то время кабак стоял закрытым, а потом вновь заработал уже под другим названием, вскоре после того, как его выкупил (тоже по слухам) близкий родственник главы магистрата сэра Дэниэла. Но новому владельцу пока не удалось добиться процветания заведения.

Арочный проход в задней части трактира ведет в большой двор, где валяются в беспорядке пустые бутылки из-под эля и груды стружки, источая опьяняющий запах застарелого пива. В тени у стены стоят две тележки, как раз под окном верхнего этажа, через которое вор, по всей видимости, и проник в помещение, где взломал сейф владельца. Дело непростое, так как владелец настаивает, что кражу совершили четверо его постоянных посетителей. Сначала они пили у бара внизу, потом выскользнули в ночь и воспользовались приставной лестницей, чтобы забраться к нему в спальню и украсть сбережения. Когда поднялся шум, остальные посетители повыскакивали во двор в поисках воров, и теперь каждый свидетель рассказывает свою версию того, кто в какое время находился в кабаке, кто скрылся с места преступления и кто кого догонял. Мало помогает делу и тот факт, что большинство свидетелей были пьяны в момент кражи.

История такова: один из воров спрятал под тележками лестницу и другие инструменты, а потом вместе с подельниками выскользнул из трактира в разгар веселья и воспользовался припрятанным, чтобы влезть в окно верхнего этажа. Сэмюэль уже измерил лестницу, найденную возле места преступления, и убедился, что она достает до окна. Осмотрел отметины на подоконнике, оставленные, по всей видимости, грязными ботинками. Когда он приехал на место, окно было разбито, а сейф взломан. Но Сэмюэль не до конца верит рассказу владельца: слишком много противоречий между его показаниями и словами других свидетелей. И сейчас, вместо того чтобы постучать в дверь трактира, Миллер, пользуясь сумерками, тихо обходит двор в поисках мелких деталей, которые мог упустить раньше. Погода все это время стояла сухая. Земля под окном утоптана, следов преступления на ней почти не видно. Но, скрючившись и осмотрев пыльную почву с торчащими кое-где клочками сорняков, Сэмюэль замечает что-то блестящее. Мелкие осколки стекла, упавшие с разбитого окна. Если стекло разбили снаружи, большинство осколков должны были упасть внутрь спальни, а вот если разбили изнутри, создавая видимость ограбления…

Хорошо бы провести небольшой эксперимент, думает Сэмюэль: посмотреть, как разлетаются фрагменты разбивающегося стекла. Только стекло стоит денег. Где найти подходящее окно, чтобы разбить его бесплатно? Продолжая размышлять над задачей, он достает блокнот и тщательно зарисовывает положение осколков стекла по отношению к стене. Конечно, эти улики никогда не будут предъявлены в суде. Миллер знает, что другие полицейские и сам сэр Дэниэл считают его методы несколько странными, а его самого чудаковатым. Они верят в силу таких простых вещей, как деньги и страх: считают, что именно они помогают раскрыть большинство преступлений. Вознаграждение за информацию, небольшие подарки сговорчивым свидетелям и угрозы в адрес менее сговорчивых – вот их методы. Сэмюэль слишком ценит свою должность и потому не противостоит им открыто, но втайне от коллег ведет записи и ставит небольшие эксперименты. И приходит к собственным выводам о том, кто виновен или не виновен.

Задняя дверь кабака на секунду распахивается, и женщина выливает во двор помои. Потом захлопывает дверь, не заметив Сэмюэля, но тот внезапно испытывает неловкость. Он ведь прячется, скрючившись, в темноте, совсем один, словно какой-то преступник. Поднявшись, он выскальзывает из двора и решает ненадолго заскочить в канцелярию на Ламбет-стрит, прежде чем вернуться домой. Он хочет еще разок взглянуть на ту лестницу – теперь она хранится вместе с другими уликами в большой кладовке в задней части канцелярии магистрата.

Выходя из двора на Розмари-лейн, Сэмюэль вдруг чувствует чью-то руку: она тянет его за полу куртки. Повернувшись, он видит возле левого плеча осунувшееся лицо женщины. От ее дыхания разит ромом.

– Ты сегодня один, дорогуша? – шепчет она.

Сэмюэль резко высвобождается из ее хватки и ускоряет шаг.

Его мысли все еще заняты ограблением в «Двух пивоварах». Хозяин утверждает, что в банду грабителей входят трое братьев по фамилии Уотсон – все трое завсегдатаи кабака. Он говорит, что его встревожил звук бьющегося стекла и крики служанки, после чего он преследовал трех злоумышленников по Уайт-ярд. Но когда Сэмюэль – он первым из полицейских добрался на место преступления – прибыл к дому Уотсонов минут через двадцать после ограбления, он застал младшего из братьев в кровати в пижаме, а одежда его была аккуратно сложена на стуле. У постели грела свеча, а старая миссис Уотсон уверяла, что сын весь вечер провел в спальне. Конечно, она могла солгать, но порядок в комнате свидетельствовал в пользу ее рассказа, да и свеча, как заметил Сэмюэль, наполовину сгорела, что также подтверждает… Его раздумья прерывают жалобные рыдания маленького ребенка в лохмотьях, стоящего на пороге дома на углу Минориз. В канаве рядом играют четверо других беспризорников. На мгновенье Миллера охватывает порыв остановиться и помочь ребенку, но у него на уме более важные дела, и он ускоряет шаг в сторону магистрата, где перед входом уже зажглись светильники.

В начале вечера в канцелярии обычно тихо. Утром там вечно галдеж и неразбериха: горожане, проснувшись, обнаруживают, что кто-то взломал их склад, или находят на улице покойника. В часы ближе к полуночи тоже не иссякает поток ищущих помощи: проститутки и карманники в это время неплохо могут поживиться среди пьяных толп, вываливающихся из питейных заведений на темные переулки возле Коммершиал-роуд. Сумерки обычно дают передышку, но сегодня, открыв дверь канцелярии, Сэмюэль с удивлением встречает одного из своих сослуживцев, Мозеса Форчуна.

– А, Сэм! – восклицает тот. – Я тебя ищу. Тут с тобой хотят поговорить дама и джентльмен.

Миллер терпеть не может уменьшительную форму своего имени – Сэм.

«Дама и джентльмен», предполагает он, – скорее всего, друзья Уотсонов, сгорающие от желания обеспечить им алиби на момент ограбления в «Двух пивоварах». Но, увидев весьма необычную пару в углу небольшого кабинета, примыкающего к залу суда, он мгновенно осознает, что ошибся. Эти двое очевидно отличаются от завсегдатаев кабаков. Женщина его ровесница, невысокая и просто одетая, на плечи наброшена серая шаль. Мужчина высокий и темноволосый, неопределенного возраста, похож на джентльмена, хотя пиджак и протерся на локтях, а носки ботинок стоптаны.

– Сэмюэль Миллер! – восклицает женщина, когда полицейский входит в кабинет. Ее голос вызывает у него в памяти миссис Коббли, жутко строгую учительницу из школы, которую он посещал в детстве. От ее окриков дрожь пробирала до костей даже его, одного из самых тихих и прилежных учеников.

– Вы, вероятно, меня не помните, – говорит женщина тем же решительным тоном, – но вы знали моего покойного мужа Уильяма Флинта, он был старостой и надзирателем округа Нортон-Фолгейт.

– Разумеется, – удивленно подтверждает Сэмюэль, – я хорошо его знал. Печальная утрата. Позвольте выразить вам соболезнования, миссис Флинт. Прекрасным человеком был ваш покойный муж. Просто замечательным. Все, кто знал Уильяма, им восхищались. Он так тщательно следовал своим методам. Мне как-то довелось обратиться к нему за помощью – в том деле, где пришлось сравнивать форму лома с отметками на куске украденной трубы, насколько я помню. И ведь умер в относительно молодом возрасте…

– А это, – перебивает женщина, – мистер Рафаэль Да Силва. Он… Его дядя был попечителем округа.

Странное объяснение присутствию джентльмена, но Сэм не успевает задать вопрос, поскольку Ада Флинт не замолкает:

– Мы пришли по поводу преступления, которое вы с сослуживцами расследовали восемь лет назад. Похищение младенца, дочки Кэтрин Кример. Женщину по имени Сара Стоун арестовали и признали виновной в преступлении. Полагаю, ее отправили в ссылку. Уверена, вы помните то дело.

Помнит? Как такое забудешь! Он часто пытался затолкать злосчастное расследование в самый дальний уголок памяти, и все же оно то и дело всплывает, когда он лежит без сна рядом с женой, мирно посапывающей на дальней стороне их широкой кровати, а под окнами то тише, то громче раздаются крики ночных сторожей, и мыши копошатся за обшивкой стен. Он, несомненно, ничего не мог поделать, чтобы изменить исход случившегося. Но призрак Сары Стоун все еще терзает его, как и воспоминания об Уильяме Голдинге, которому он предъявил обвинение в ограблении, – и об ужасе на лице преступника, когда того вели на виселицу. Уильям с каждым шагом всхлипывал и твердил, что невиновен…

– Миссис Флинт, мистер Да Силва, прошу садиться. Я принесу лампу, – бормочет Сэмюэль.

Так он выиграет немного времени, чтобы обдумать ответ.

* * *

Вернувшись с зажженной лампой, он ставит ее на край стола, и капризное пламя отбрасывает причудливые тени на обшитые деревянными панелями стены, увешанные рядами торжественных портретов судей в длинных париках. В самом центре мрачно взирает на них большой портрет главы магистрата сэра Дэниэла Уильямса, изображенного на фоне очертаний Тауэра. От колышущегося света лампы он выглядит еще крупнее, чем на самом деле. Ада Флинт, рассматривая портреты, встречается глазами с сэром Уильямсом, и его пристальный взгляд не столько суровый, сколько самоуверенный. Легкая улыбка и пухлый подбородок с ямочкой придают главе магистрата вид полной безмятежности и самодовольства. Это лицо человека, чья власть не подвергается сомнению.

В противовес портрету, хозяин дома, сидящий перед ней наполовину в тени, выглядит в скачущем свете лампы болезненно и всем видом выражает смущение и неуверенность. Голова Сэмюэля Миллера неуклюже склонилась набок, и он избегает смотреть Аде в глаза, начиная свой рассказ.

– То преступление, как вы и сказали, случилось восемь лет назад. Вернее, чуть меньше восьми лет назад, если мне не изменяет память. Если быть точным, прошло семь лет и девять месяцев. И случилось похищение здесь, в Уайтчепеле, недалеко от Коммершиал-роуд. Буквально в двух шагах от Коммершиал-роуд, следует отметить. Похитительница ребенка жила в Бишопсгейт, на другой стороне от Нортон-Фолгейт. Так что осмелюсь сказать, что она напрямую не связана с вашим округом. Поэтому, если уж на то пошло, меня озадачивает, что вдова окружного надзирателя – самого уважаемого надзирателя, без сомнения, которому я благодарен за множество любезностей, которые он оказал мне лично, – меня озадачивает, что вдова надзирателя округа и племянник попечителя округа теперь задают вопросы о том деле.

– Возможно, тогда преступление не касалось нашего округа, но теперь касается, – отвечает Ада, стараясь сдержать нетерпение, вызванное раздражающей уклончивостью полицейского. – Еще один ребенок Кэтрин Кример найден мертвым на пустыре в границах нашего округа, и нам пришлось снова поднять материалы дела. Я не только вдова Уильяма Флинта, но и дознаватель округа. В этом качестве я и присутствую сегодня здесь.

– Ах, дознаватель, – подхватывает Сэм, беспокойно ерзая на стуле и наклонив голову в другую сторону. – Конечно, буду рад помочь, чем смогу. Очень рад. Особенно с учетом того, какую доброту проявил ко мне ваш покойный муж в том деле с ломом. Так уж случилось, что советы мистера Флинта в отношении лома стали ключом к разгадке всего преступления и помогли добиться осуждения преступника в деле, которое иначе могло остаться… – Он замолкает на пару секунд, а потом продолжает: – Однако, миссис Флинт, вам следует знать, что не я отвечал за ведение расследования в деле Сары Стоун. Я и правда участвовал в нескольких допросах вместе с сослуживцами, но моя роль была незначительна и, можно даже сказать, второстепенна. Ответственным в том деле был, если мне не изменяет память, Эбенезер Далтон. – Миллер снова замолкает в раздумьях, но прежде, чем Ада успевает что-либо сказать, продолжает: – Да, думаю, могу утверждать с уверенностью, что это был Эбенезер Далтон, хотя, вероятно, и мой сослуживец Мозес Форчун сыграл в том деле свою роль. Но тоже второстепенную, как и я. И, конечно, все проводимые нами допросы велись под руководством сэра Дэниэла Уильямса, выступавшего обвинителем на суде. Несомненно, вам стоит обратиться с расспросами к мистеру Далтону, а лучше всего поговорить с самим сэром Уильямсом. Он, разумеется, очень занятой джентльмен, но я уверен, что он найдет время поговорить с вами, ведь вы занимаете должность дознавателя в Нортон-Фолгейт, и к тому же ваш спутник, племянник попечителя округа – или вы сказали «бывшего» попечителя округа? – тоже принимает участие в расследовании. Без сомнения, именно сэр Дэниэл сможет ответить наилучшим образом на все вопросы. – Тут он кивает в сторону портрета, словно ожидает, что гостья задаст вопросы холсту в позолоченной раме.

Ада, все это время обдумывающая услышанное, наклоняется вперед и старается заглянуть Сэмюэлю прямо в глаза.

– Мистер Миллер, – говорит она мягко, – мой муж Уильям рассказывал, как тщательно вы ведете расследования. Он высоко ценил ваши способности. Поэтому мы и решили прийти к вам, а не к сэру Дэниэлу. Мы считаем, что сможем полагаться на ответы, которые вы нам дадите. Нас обеспокоили показания некоторых свидетелей на суде. Они дают основания считать, что Сара Стоун была беременна и выносила собственного ребенка. Могу я задать вам один вопрос? Судьба невинных людей может зависеть от правдивости вашего ответа. Вы лично в то время были уверены в виновности Сары Стоун?

– Что сказать? – восклицает Сэмюэль, расстроенно жестикулируя. – Я был на палубе того корабля Вест-Индской компании, пришвартованного на Темзе. Хозяйка, сдававшая жилье Саре Стоун, и ее отец сообщили, что жиличка украла ребенка и сейчас находится на корабле вместе с мужем – вернее, с сожителем, ведь хозяйка высказала подозрение, что они не женаты, и это в конце концов подтвердилось. Когда мы все это выяснили, то поняли, что нельзя терять ни минуты, и в сопровождении Кэтрин Кример отправились на судно. «Хью Инглис», если не ошибаюсь, так оно называлось. Стояло на Темзе. Мы доехали в экипаже до Грейвсенда, потом сели в небольшую лодку и переплыли реку. По лестнице поднялись на судно. День был зимний и ветреный, волны грозились опрокинуть нашу лодочку, а лестница шаталась так, что у меня закружилась голова, когда мы карабкались на борт. Я был вместе с Далтоном, когда мы привезли на корабль Кэтрин Кример. Она, должен заметить, ни разу не споткнулась, хотя лестница качалась на ветру и билась о борт. С того самого момента, как мы отправились в дорогу, она сгорала от желания снова увидеть своего ребенка. Едва ступив на палубу, мы услышали крик младенца. Честно говоря, в тот момент я не был уверен, точно ли это детский плач, или просто кричит чайка. Но миссис Кример сразу узнала голос. «Мое дитя! – вскрикнула она. – Мое дитя!» Или, возможно: «Моя Молли!»

Увидев Сару Стоун с ребенком на руках, миссис Кример тут же подбежала к ней и, выхватив младенца, прижала к груди. Я видел это своими глазами. Она твердила: «Это мой ребенок». Разве могли мы пренебречь показаниями матери?

Ада Флинт внимательно смотрит на него довольно долгое время.

– Так у вас все же были сомнения, – наконец констатирует она.

– Что сказать, миссис Флинт? – умоляюще бормочет Сэмюэль. – Странное выдалось дело. Непохожее на все, что мне доводилось расследовать. И похищение ребенка, если вам это известно, стали считать преступлением совсем незадолго до случившегося. Кажется, закон против кражи детей приняли в тот самый год, всего месяцев за шесть-семь до похищения. Дело получилось очень громким. О нем писали газеты, кричали на каждом углу. Правду говоря, несколько недель после того, как напечатали листовки, к нам приходила целая куча народу, претендовавшего на награду. Нас уверяли, что какой-то младенец загадочным образом появился в доме соседей. Или что на улице видели странную женщину с младенцем на руках. Сплошь голые выдумки или фантазии. И когда хозяйка Сары Стоун пришла рассказать свою историю, у меня были сомнения в ее правдивости. Серьезные сомнения. Я высказал их сэру Дэниэлу. Но дата, которую назвала свидетельница, совпадала с датой похищения, а сэру Дэниэлу уж очень хотелось разобраться с этим печально известным делом. И мы отвезли Кэтрин Кример на корабль, где, по словам хозяйки, находилась Сара Стоун с мужем и ребенком, которого выдавала за своего. А когда миссис Кример мгновенно признала своего младенца… Что еще было делать? Разве мы могли ей не поверить?

– А вас не удивило, что Кэтрин Кример описывала похитительницу как женщину лет сорока, а арестованной было немногим более двадцати? И вы не усомнились в показаниях Элизабет Фишер, сначала назвавшейся Мэри Браун?

– Сознаюсь, меня это беспокоило. Но женщины такого рода, знаете ли, часто представляются чужими именами. И когда сэр Дэниэл ее допрашивал, она продолжала настаивать, что на самом деле ее зовут Элизабет Фишер.

– А вы не поговорили с ее соседями, не наняли дознавателя, чтобы проверить, есть ли признаки того, что Сара Стоун родила ребенка?

– Ну как вы не понимаете! – вскрикивает Сэмюэль, поднимается со стула и начинает ходить по комнате, стискивая пальцы. – Как вы не понимаете! К тому времени было уже поздно.

– Что значит «поздно»?

Миллер отвечает не сразу. Он подходит к столику в углу и перебирает предметы на нем, старается выровнять стопку книг. Потом возвращается к посетителям и говорит:

– Слишком поздно, миссис Флинт, потому что – как вы наверняка уже выяснили сами в ходе вашего столь тщательного расследования – слишком поздно, потому что… – Он переходит почти на шепот, и Ада не слышит его слов.

Она вопросительно поднимает брови, и Сэмюэль Миллер, откашлявшись, повторяет:

– Потому что ребенок уже умер. Ребенок умер. Мы забрали девочку из рук Сары Стоун и отдали Кэтрин Кример. Кэтрин Кример с полной уверенностью утверждала, что это ее младенец, а Сара Стоун украла его. Мы ей поверили. И не сомневались, что найдем доказательства. Все казалось простым и ясным. Но чем дольше продолжалось расследование, тем меньше детали складывались в единое целое. Женщина с Розмари-лейн назвалась Мэри Браун, а потом сказала, что она Элизабет Фишер. Мать Сары Стоун заявила, что дочь родила ребенка и кормила своим молоком. Юная служанка рассказала, что сцеживала молоко у Сары Стоун. Дело стало разваливаться. А потом ребенок умер. Что нам было делать? Что было делать, миссис Флинт? После того позора, который правосудию пришлось испытать после промахов в деле Харриет Магнис, после огромного общественного интереса, проявленного к ребенку Кэтрин Кример, разве могли мы признать, что сомневаемся в виновности Стоун? Как признать после смерти младенца, что мы, возможно, совершили ошибку?

– Но, мистер Миллер, – тихо говорит Ада, продолжая решительно смотреть ему прямо в глаза, – если вы совершили ошибку, неужели вы не понимаете ее последствий? Вы не только загубили жизнь молодой женщины. Если вы ошиблись, значит, был третий ребенок – собственный ребенок Сары Стоун. Вам не приходил в голову вопрос: если Сара Стоун родила, то где же ее ребенок?

– Нет, – отвечает на это Рафаэль, впервые вмешиваясь в разговор. – Конечно, мы знаем, что случилось с дочерью Сары Стоун. Ее забрали у матери и отдали Кэтрин Кример, а через месяц девочка умерла. Правильный вопрос таков: что же все-таки случилось с Молли Кример?

Но на последний вопрос Ада знает ответ. И с ужасающей уверенностью понимает, вставая, чтобы выйти из комнаты, и едва кивнув на прощание Сэмюэлю Миллеру, что знала ответ все это время.

Мэгпай-эллей

– У тебя есть деньги на извозчика? – спрашивает она Рафаэля, пока они бегут по Ламбет-стрит к главному перекрестку. – Нельзя терять ни минуты. А идти пешком слишком далеко.

– Куда мы направляемся? – спрашивает Рафаэль, следующий за ней по пятам.

– На площадь Спитал, – отвечает она.

Перед ними останавливается потрепанный кеб. Внутри сильно пахнет табаком. Ада забирается внутрь и сидит неподвижно, рассматривая свои руки. Ноготь большого пальца левой кисти впивается в большой палец правой, прямо рядом с костяшкой.

– Только бы не опоздать, – вполголоса твердит она себе под нос снова и снова. – Только бы не опоздать. Если мы опоздаем после всего, что случилось, как я смогу жить дальше?

Рафаэль вопросительно смотрит на нее, но не говорит ни слова.

На несколько мгновений, что кажутся вечностью, дорогу им перекрывает огромная медленная тележка, груженная овцами, которых везут из деревни на одну из лондонских скотобоен. Ада пытается подавить лихорадочное нетерпение. После стольких месяцев какое значение имеют несколько минут и даже часов? И все же эти слова яростно стучат у нее в голове: «Только бы не опоздать. Только бы не опоздать». Обвиняющее блеяние овец из тележки, словно насмешливое эхо, озвучивает страх в ее сердце.

К тому моменту, как экипаж доезжает до площади Спитал, уже темнеет.

– Можешь достать два фонаря? – спрашивает Ада. – Только пока не зажигай их.

Не говоря ни слова, Рафаэль исчезает в дверях своего дома и возвращается через несколько мгновений с бронзовыми фонарями в руках и трутницей, зажатой под мышкой. Ада бежит впереди него по Уайт-Лайон в сторону Блоссом-стрит, по дороге успев заметить колыхание пламени свечи в окнах своего дома, не закрытых ставнями. Юный Уилл обещал остаться сегодня вечером с младшими детьми. Остается лишь надеяться, что он сдержал обещание.

Уже начиная задыхаться, она добегает до того самого переулка, примыкающего к Мэгпай-эллей, и начинает теребить путы, запирающие калитку. Но они стянуты слишком туго и не поддаются ее трясущимся рукам.

– Разреши мне помочь, Ада, – говорит Рафаэль. Он опускает фонари и трутницу на землю и, к удивлению Ады, вынимает из кармана пальто маленький острый нож в кожаных ножнах. Ловкими резкими движениями Да Силва рассекает бечевку. Хлипкая калитка заваливается набок, а Рафаэль наклоняется зажечь фонари и затем протягивает один Аде. Она идет впереди него по темной дорожке.

Слабое колышущееся пламя фонаря отбрасывает дрожащие световые пятна на ухабистую тропу и ветки кустарников живой изгороди, окаймляющие тропу с обеих сторон. Плащ Ады цепляется за терновник, и она ощущает, как рвется ткань, когда пытается высвободиться. Мокрые нити свисающей с кустов паутины задевают лицо. Но она уже чувствует впереди простор пустыря, пока невидимый взору.

– Здесь нашли тело Рози Кример, – обернувшись назад, сообщает она Рафаэлю. – Смотри под ноги. Не споткнись. Здесь в траве прячутся булыжники.

Впереди так темно, что она с трудом различает резкие очертания развалин конюшни, возвышающиеся на фоне чуть более бледной темноты ночного неба, безлунного и беззвездного. Двигается Ада осторожно, шаг за шагом. Трава и ветки хрустят под ногами. В темноте все кажется другим. Она не может отыскать место, где когда-то лежало тело Рози Кример: трава вытянулась высоко, и Ада не уверена, что идет в правильном направлении. Лампа в руках выхватывает из темноты пожухлую ветвь дикого винограда и скелет сухого чертополоха. Рафаэль молчит, но она слышит позади его неровное дыхание.

На мгновение сердце у нее замирает: в углу возле стены конюшни ей мерещится силуэт скорченного человека. Но, подойдя ближе, Ада видит, как темное нечто меняет форму, превращаясь в безобидную груду бревен. Вечерний воздух все еще теплый, понемногу начинает сгущаться туман, и над городом висит тяжелый запах копоти.

Вокруг тихо. Потом вдалеке раздается лай собаки, и внезапное движение в воздухе заставляет Аду содрогнуться: тень крыльев скользит перед глазами, когда сова бросается прочь с унылым криком, словно привидение. Я, наверное, сошла с ума, думает Ада, раз решила, что в этом пустынном месте может обитать человеческое существо.

Когда она приближается ко входу в конюшню, Рафаэль хватает ее за плащ и тянет назад.

– Ты же не собираешься зайти внутрь? – восклицает он.

– Я должна, – возражает Ада. – Мне следовало понять раньше… Думаю, она здесь.

– Нельзя ли подождать до утра?

– Нет, Рафаэль, нельзя. Я должна найти ее.

Пустота впереди напоминает пасть самой смерти. В прошлый раз, когда Ада приходила сюда днем, плесневелый запах разложения не чувствовался. У самого входа, где лежит куча соломы, свет фонаря выхватывает что-то блестящее. Ада наклоняется и видит две бутылки: одна пустая, вторая наполовину заполнена какой-то мутной жидкостью. Позади лежит кучка сморщенных предметов, издающих легкий знакомый запах. Ада присаживается на корточки и брезгливо трогает их пальцем. Они сухие и волокнистые. Яблочные огрызки. Кучка яблочных огрызков, объеденных так тщательно, что остались лишь жесткие хвостики да маленькие сердцевинки.

Ада поднимает голову.

– Молли, – зовет она беспомощно. – Молли, ты здесь?

Кажется, будто слова ее сглатывает темнота.

– Осторожнее, Ада! – кричит Рафаэль. – Ради бога, не урони фонарь.

Вместо ответа она встает и поднимает фонарь повыше, надеясь, что сможет разогнать окружающий мрак, но все равно ничего не видно и не слышно. Полгода назад она стояла на этом самом месте вместе с Хэтти Йенделл и ощущала присутствие живого существа в глубине конюшни. Если бы только она тогда внимательно поискала… Если бы только…

Внутри не раздается ни звука, только на мгновение слышится шелест крыльев и слабый визг: где-то среди балок прячутся летучие мыши. Ада идет вперед по скрипучим доскам пола. Темнота окутывает ее, словно плащаница. Запах плесени усиливается. Сдерживая дыхание, она продвигается шаг за шагом. И тут, опустив глаза, замечает, что чуть не наступила на маленькую худенькую ручку, торчащую из кучи соломы и мятых тряпок.

– Ох, нет! – вскрикивает Ада.

Подняв фонарь повыше, она неистово разгребает солому, высвобождая из-под нее тонкий силуэт лежащего на боку ребенка. Ноги девочки прижаты к груди, худая, как тростинка, рука прикрывает лицо. Девочка не шевелится.

– Только не это! – опять вскрикивает Ада, наклоняясь, чтобы прикоснуться к ней. И тут же осознает, что неподвижная рука ребенка теплая. Ада хватает ее и нащупывает косточку под прозрачной кожей. Рука даже не теплая, а горячая – пылает от лихорадочного жара.

– Она жива, Рафаэль. Жива!

Ада пытается приподнять голову и плечи девочки с пола. Длинные шелковистые волосы наполовину скрывают личико. Тельце поразительно легкое, но оно запуталось в накрывающих его потрепанных лохмотьях. Девочка не издает ни звука, но рот у нее полуоткрыт. Ада не слышит ее дыхания, но Молли, несомненно, жива.

Рафаэль встает рядом и сует свой фонарь в руку Ады.

– Держи, – говорит он. – Я возьму девочку.

Он наклоняется, подхватывает ребенка на руки и, слегка пошатываясь, направляется к смутно виднеющейся полоске свежего воздуха. Ада торопится за ним, стараясь освещать путь и совсем позабыв про летучих мышей над головой и опасности неровной дороги. Кожей она продолжает ощущать обжигающий жар детского тельца, обмякшего на руках Рафаэля.

Они бегут назад по темной улице, на этот раз Да Силва впереди. Пока Ада продирается сквозь густой мрак, в голове вихрем крутятся мысли. Нужна кровать для ребенка, но в ее жилище на Блоссом-стрит лишних кроватей нет. Наверное, придется просить Ричарда и Уилла поспать на полу. А вдруг девочка заразна и дети Ады тоже заболеют? Добежав до Блоссом-стрит, она машинально хватается за ключ, висящий на цепочке, прикрепленной к поясу платья, но Рафаэль не замедляет шаг. Сжав в охапку тельце девочки, он бежит дальше по улице мимо дверей дома Ады в сторону Уайт-Лайон-стрит.

– Куда ты? – сконфуженно зовет его Ада.

Рафаэль что-то громко кричит в ответ, но слов она не может разобрать. И продолжает мчаться вслед за ним по скользким булыжникам мостовой. На Уайт-Лайон-стрит старушка с груженной доверху тележкой бросает на них испуганный взгляд. А если им встретится дежурный полицейский? Тревожное зрелище они, должно быть, представляют со стороны: высокий мужчина с обмякшим телом ребенка на руках и сама Ада, несущаяся следом со всех ног. К счастью, ночной туман сгущается и улицы почти безлюдны.

На площади Спитал Рафаэль наконец замедляет шаг и громко стучит в парадную дверь своего дома. Ада видит расширяющую полоску света: отозвавшийся на стук Стивенс, подойдя к двери, сначала что-то спрашивает у хозяина и лишь потом, признав его, впускает за порог. Ада поднимается вслед за Рафаэлем по каменным ступенькам, проходит через холл и оказывается в комнате первого этажа, которую раньше не видела.

Кажется, когда-то здесь была камерная гостиная или кабинет, но сейчас пространство завалено удивительной мешаниной разнообразных предметов: сломанных мольбертов, стопок книг и бумаг, раскиданных по полу. На верхушке одной из самых высоких стопок опасно балансирует старый железный чайник, а в углу составлены картины в рамах. Возле дальней стены размещается видавший виды диван, обитый выцветшей красно-зеленой парчой, прохудившейся с одной стороны: из дыры торчит солома. Стивенс вытаскивает мятую простыню с пятнышками краски из-за стопки картин и расстилает на диване. Рафаэль осторожно кладет ребенка спиной на простыню, подложив под голову девочки бархатную диванную подушку.

– Ты что, – пыхтит Ада, переводя дух, – собираешься оставить ее здесь? Ты же не сможешь о ней позаботиться!

– Подумаем об этом позже, – бросает Рафаэль. – Стивенс, принеси теплой воды и чистое полотенце. Да, еще захвати старую ночную рубашку из бельевого шкафа. Любого размера. Нам нужно чем-то накрыть девочку.

Ада ожидает услышать возмущенные возражения слуги, но тот лишь кивает и, шаркая, отправляется выполнять поручение.

Девочка лежит на диване абсолютно неподвижно, темные ресницы затеняют глаза, а рот слегка приоткрыт. Ее можно принять за мертвую, если не заметить, как слегка поднимается и опадает грудь. Свет лампы позволяет разглядеть лохмотья, в которые превратились ее платье и плащ. Волосы у нее длинные и темные, свалявшиеся, словно комок шерсти. Руки и лицо покрыты слоем грязи, а отросшие ногти на пальцах рук загибаются, как птичьи коготки. Худое лицо со впалыми щеками длиннее и тоньше, чем у ее близняшки, но сохраняет несомненное сходство с мертвой девочкой, лежавшей в дежурном помещении Нортон-Фолгейт полгода назад.

– Молли, – шепчет Ада, – Молли Кример. Где же ты была все это время? Что с тобой приключилось?

Как только Стивенс приносит воду и полотенце и зажигает огонь в очаге, Ада велит мужчинам выйти и принимается ухаживать за девочкой. Она складывает пахнущую затхлостью одежду ребенка в кучку на полу и как можно нежнее протирает лицо и тело девочки влажной тканью. Вода в эмалированном ведре быстро становится мутной от грязи. При этом Ада все время приговаривает:

– Бедная малышка, бедный птенчик.

Девочка остается неподвижной, и глаза по-прежнему закрыты. Ребра у нее сильно торчат, живот ввалился, а маленькие ножки покрыты царапинами и мозолями. Ада сбрызгивает запекшиеся, потрескавшиеся губы ребенка водой, потом находит дорогу на кухню и приносит еще одно мокрое полотенце, чтобы охладить пылающий лоб.

Вымыв девочку и облачив в ночную рубашку на много размеров больше, а потом накрыв потрепанным лоскутным одеялом, Ада оставляет ее одну и отправляется на поиски Рафаэля. Тот сидит перед камином в кабинете, погрузившись в размышления.

– Как же я не догадалась раньше! – укоряет себя Ада. – Она, скорее всего, жила там все это время. Прошлой зимой, когда мы с Хэтти Йенделл пришли на место, где она обнаружила тело Рози Кример, мне показалось, что в конюшне кто-то есть. А потом ночью я слышала странный шум у двери здания управы. Когда я ее отворила, мне почудилась фигурка убегающего ребенка на темной улице. Но я решила, что это игра воображения… или что я вижу призрак… Почему я тогда не отправилась на поиски?! Как же так случилось? Бедная девочка. Спать все это время в заброшенной конюшне совсем одной…

– Не кори себя, Ада, – прерывает ее Рафаэль. – Твоей вины в этом нет, виноваты другие люди. Вопрос в том, что нам теперь делать.

– Стоит позвать врача осмотреть ее. А мне нужно доложить о случившемся мистеру Бивису и полицейским, но…

Рафаэль понимающе кивает.

– Но как только мы это сделаем, дело получит официальный статус, и ребенка заберут в воспитательный дом или приют.

– И тогда, – горько сетует Ада, – она точно умрет через пару недель.

– Что же до врача, я, кажется, знаю того, кто нам поможет, не задавая вопросов.

– Но ей нельзя здесь оставаться, Рафаэль. Как вы со Стивенсом будете за ней ухаживать? А мне надо поскорее вернуться домой к детям. Мне уже давно следовало быть там.

– Твой сын Уильям не сможет позаботиться о брате и сестрах одну ночь? – спрашивает Рафаэль. – Я попрошу Стивенса поставить тебе здесь раскладную кровать, чтобы ты смогла сегодня остаться с девочкой. Утром решим, как быть дальше. Может, ей уже станет получше.

– Мне надо сходить на Блоссом-стрит и проверить, как там малыши. Если Уилл с ними и все в порядке, то вернусь, самое позднее, через час, – обещает Ада.

С тяжелым сердцем и смятением в мыслях переступает она порог своего жилища на Блоссом-стрит. И чувствует внезапно изнеможение. Голова начинает болеть. Дверь со скрипом отворяется, и Ада тихо входит, не желая разбудить малышей, если те уже уснули.

На нижнем пролете лестницы возле прихожей возвышается знакомая фигурка, держась рукой за перила. Худенький девичий силуэт, который трудно не узнать. Энни! С криком радости Ада подбегает к дочери, раскрыв объятия.

– Ты дома! Я не ожидала твоего приезда. – И тут ее поражает страх сомнения, и она, запнувшись, выпаливает: – А отец?..

В ответ Энни лишь улыбается и спокойно качает головой.

– Не бойся, ему лучше. Идет на поправку, – отвечает она. – Только он упрямец: уже встает и рвется сам о себе заботиться. И работать в саду. Хотя он не будет против, если навестить его через несколько недель. А с работой в большом доме ничего не вышло: хозяева нашли другую девушку, у которой уже был опыт работы горничной. Прости, мам. Я собиралась отправить тебе сообщение до возвращения, но не получилось…

Концовку ее фразы обрывают крепкие объятия Ады.

– Ох, Энни, Энни! Я так рада, что ты вернулась! Произошло кое-что поразительное. Как дети? Уилл дома? Салли с Амелией уже спят, а малышка Каро?

– Все хорошо, мам. Я сама уложила малышей. Ричард еще не уснул, но ему, кажется, лучше, чем в последний раз, когда я его видела. А Уилл спит в кресле у камина.

– Тогда пойдем со мной, – приглашает Ада, – я все расскажу тебе по дороге.

Они торопливо бегут сквозь густой туман, и Энни внимательно слушает историю о том, как Ада побывала на Розмари-лейн и в канцелярии на Ламбет-стрит и как нашла умирающего от голода ребенка в заброшенной конюшне на Мэгпай-эллей.

– Ты, возможно, помнишь мистера Да Силву, – осторожно выбирает слова Ада. – Он был знаком с твоим отцом, а еще он племянник бывшего попечителя округа старика Франко. Мистер Да Силва хороший человек и согласился оставить девочку в своем доме на ночь, пока мы не придумаем, как о ней позаботиться. Я бы и сама там осталась, ведь у малышки жар и ей нужен уход, но боюсь бросать малышей одних с Уиллом. Сможешь присмотреть сегодня за Молли? Ей нужно охлаждать лоб полотенцем, чтобы сбить жар, а еще поить какой-нибудь жидкой кашкой, пока она не придет в себя и не сможет есть нормальную пищу. Помоги Господь ей очнуться. Стивенс, слуга господина Да Силвы, поможет тебе. Он ворчливый старикан, но не зловредный. Утром я принесу мед и чеснок, а мистер Да Силва собирался завтра позвать врача.

Добравшись до дома на площади Спитал, они находят девочку в прежнем положении: она лежит на спине, закрыв глаза и слегка приоткрыв рот. Похоже, она ни разу не шевельнулась после ухода Ады. Стивенс поставил для Ады раскладную кровать поближе к камину.

Когда в комнату входит Рафаэль, Ада на секунду чувствует неловкость. Она знакомит их с Энни, и художник приветствует девушку с той же серьезной любезностью, с какой до этого обращался к Салли. Мать и дочь какое-то время стоят у постели Молли и не отрываясь смотрят на хрупкое, пылающее жаром тельце. Наклонившись, Ада гладит костлявую ручку с коготками. Из приоткрытого рта вырывается легкий вздох, потом девочка снова замирает и не издает больше ни звука.

Ада целует дочь на прощание и тихо выскальзывает из комнаты. В эту ночь она, как обычно, лежит в одной кровати с Салли, а Амелия и Каро спят в детской кроватке в другом конце комнаты. И Аде снится, что она бежит в темноте по огромной зеленой равнине и несет на руках новорожденную Салли. И Ада боится споткнуться на бегу и выронить ребенка, но ее подгоняет смертельный страх. На другом конце равнины виднеется открытая дверь, и яркая лампа освещает вход и фигуру человека, стоящего внутри в ожидании Ады. Она в отчаянии бежит туда, но, как только приближается, дверь захлопывается, и она слышит голос – непонятно, мужской или женский, – который гремит ей в ухо: «Это мой ребенок!»

Ада просыпается. Она забыла затворить дверь спальни, и та резко захлопнулась от ветерка, проникшего ночью в дом. Туман превратился в рваные облака, и над крышами домов стала проглядывать луна. В тесной спаленке три младшие дочери спят глубоким детским сном, их спутавшиеся волосы, словно пучки травы, разбросаны по подушкам.

Молчание

К утру девочке ни лучше, ни хуже. Она по-прежнему лежит неподвижно на диване в доме Рафаэля Да Силвы, дыхание у нее слабое, а голова пылает огнем. Энни бодрствовала почти всю ночь, охлаждая лоб ребенка и сбрызгивая ей губы водой. Стивенс приготовил жидкую кашу, но, пока девочка не проснется, накормить ее не получится.

– Я пыталась помочь мистеру Стивенсу, – говорит Энни с грустной усмешкой, – но он считает кухню своей вотчиной. Ему не нравится вторжение посторонних.

Ада принесла с собой старую ночнушку Энни, которую сохранила для Салли на вырост. Они с Энни скинули с изможденного тела ребенка несуразную огромную мужскую рубашку и натянули более подходящую одежку. Ада приложила к ногам девочки компрессы с медом и чесноком. Потом они с дочерью принесли из студии Рафаэля ножницы и постарались как можно короче остричь свалявшиеся волосы девочки. Все это время Молли лежала, обмякнув, на диване, не издала ни звука и не приоткрыла глаза, пока они осторожно переворачивали ее то так, то этак. Остриженные волосы, брошенные в горячую золу камина, зашипели и съежились, а комната наполнилась едким запахом.

Ада отсылает Энни домой передохнуть немного и заступает вместо нее на дежурство у постели девочки. Тусклый свет проникает в комнату через маленькое окно, огонь в камине слабо теплится. Грудь Молли еле-еле подымается и опускается, накрытая льняной тканью ночнушки, – вдох-выдох, вдох-выдох. Веки Ады тяжелеют и закрываются, но она тут же резко просыпается. Вдох-выдох, вдох-выдох, девочка дышит так тихо. Ада вспоминает свою первую дочку Сару Энн. Тогда Ада сидела у ее постели и смотрела, как крошечное тельце младенца борется с жаром и проигрывает борьбу, жадно считала каждый новый вздох до того самого момента, как Сара Энн тихо выдохнула и следующего вдоха Ада так и не дождалась…

Но сейчас дыхание у девочки не прерывается, и ресницы временами вздрагивают, словно она вот-вот откроет глаза. Но она лишь переворачивается на бок и продолжает спать.

Если Молли выживет, как с ней поступить? По закону следует связаться с семьей Кримеров, ведь это их дочь. Но где они теперь? И как отреагируют после всего случившегося, узнав, что пропавшую нашли? Если девочка выживет, что она сможет рассказать? Свое похищение она не вспомнит, ведь была тогда совсем младенцем. Но Молли, разумеется, не бродила все эти годы по улицам. Должно быть, жила в какой-то семье – если не с самой похитительницей, то с кем-то, связанным с преступлением. Если она выживет, что сможет рассказать об этих людях? А также о воссоединении со своей сестрой-близнецом и о смерти Рози Кример.

Вскоре после полудня приходит врач – худощавый, с лицом хорька мужчина с редеющими каштановыми волосами. Он представляется как доктор Смит.

– Это моя племянница, – невозмутимо объявляет ему Рафаэль, проводив врача в комнату к спящей девочке. – Родители ее на Ямайке, а она жила с опекуном, но, видимо, была там несчастлива, потому что сбежала и несколько недель бродила по улицам. К счастью, мы нашли ее вчера ночью и принесли сюда, но, как вы сами видите, она голодала и измождена. Мы очень тревожимся за бедную малютку.

Аду восхищает непринужденность, с которой Да Силва излагает вымышленную историю.

Врач кладет ладонь на лоб ребенка, потом проводит пальцами по ее рукам, щупает пульс, стучит по груди и слушает дыхание. Приподнимает ночнушку и нажимает ей на живот, но девочка даже не вздрагивает. Потом доктор Смит вынимает блокнот из кожаной сумки и царапает на чистой странице слова и латинские сокращения, после чего вырывает листок и протягивает Аде.

– Отдайте аптекарю, – говорит он. – Ей необходима настойка хинина. Лучше всего купить ее у Бурвелла на Треднидл-стрит. Только не переусердствуйте: четыре капли на полчашки воды, давать два-три раза в день. – Он медленно качает головой, выписывая счет для Рафаэля. – Я мало что могу сделать, – признается врач. – Она недоедала и, вероятно, пила грязную воду. Я поставил бы пиявки, не будь она такой юной и слабой, но боюсь еще больше подорвать ее силы. Отправьте служанку за лекарством и будьте готовы дать его девочке, как только та сможет глотать.

Рафаэль уже открывает рот, чтобы поправить ошибку врача, но, взглянув на Аду, осекается.

– Она серьезно больна, – добавляет врач, все еще уныло покачивая головой. – При должном уходе, если организм сильный, она поправится, но все же стоит приготовиться к худшему. И, конечно, уведомить родителей, хотя к тому моменту, возможно, уже будет поздно.

Старый аптекарь мистер Бурвелл рассматривает сквозь толстые стекла очков рецепт и плетется в заднюю часть лавки, что-то бормоча себе под нос. Ада с нетерпением ждет у прилавка, потирая ладонями шершавую поверхность, и рассматривает деревянные ящички с лекарствами, тянущиеся рядами до самого верха, до сводов потолка. На полках теснятся стеклянные баночки, бутылочки и сосуды всевозможных размеров и форм. В углу возвышаются длинные лестницы, чтобы помощник аптекаря мог достать до верхних рядов. Справа от Ады на полках стоят сосуды из бело-голубого фарфора с аккуратно наклеенными этикетками на непонятной ей латыни: crocus sativus[20] на одной и echium vulgare[21] на другой. Перед ней за прилавком виднеются прозрачные стеклянные банки с разноцветными порошками и жидкостями: янтарными, бледно-зелеными, насыщенно-синими. Внутри некоторых жидкостей плавают странные корешки и веточки.

Раздается противный скрежет аптекарского пестика: старик растирает и взвешивает хинный порошок, а сама Ада не перестает думать о девочке, лежащей на диване в доме на площади Спитал и борющейся за жизнь. Процесс смешивания настойки кажется ей вечностью. Аптекарь шаркает ногами, ползая между полками, изучая наклейки на бутылках, которые вытаскивает по одной, постоянно сверяясь с запиской врача и что-то бормоча себе под нос. Ставит назад бутылочку, даже не открыв ее, тут же вынимает соседнюю, уходит в заднюю часть лавки, чтобы добавить пару капель в смесь, возвращается и снова проделывает все сначала.

Однако, вернувшись после целого часа отсутствия с драгоценной бутылочкой настойки, Ада с удивлением видит, что девочка полусидит на диване, подпираемая подушками, глаза у нее приоткрыты, а Энни осторожно, по ложечке, вливает ей в рот жидкую кашку.

– Она очнулась, – сообщает Энни, – но пока не заговорила.

Ада торопливо добавляет в питье несколько капель настойки и дает ребенку. Когда жидкость попадает Молли на язык, она морщится, но глотает лекарство без жалоб. Потом подымает карие глаза на Аду и Энни.

– Молли, – тихо говорит ей Ада, – малышка Молли. Ты теперь в безопасности. Мы о тебе позаботимся. Не бойся.

Девочка вздыхает, закрывает глаза и засыпает снова.

На следующий день она выглядит живее. Когда Энни приносит ей стакан теплого молока, она хватает чашку обеими руками и так жадно пьет, что девушке приходится осторожно отобрать чашку.

– Тише, пей помедленнее. Ты же захлебнешься, – предостерегает она.

– Как ты себя чувствуешь, малышка Молли? Ты голодна? – спрашивает Ада.

Девочка внимательно смотрит на нее затуманенным взглядом темных глаз.

– Ей, должно быть, дали другое имя. Люди, с которыми она жила. Она не отзовется на имя Молли, – замечает Энни и берет ребенка за руку. – Меня зовут Энни, – шепчет она. – А как твое имя? Как тебя называют?

Взгляд у девочки настороженный и вопросительный. В радужках темно-карих глаз мелькают серые искорки. Она продолжает хранить молчание.

– Думаешь, она нас слышит? – спрашивает Ада. – Что, если она глухая?

Ничего не сказав, Энни направляется к железному чайнику, венчающему стопку книг, и резко бьет по нему металлической ложкой. Девочка вздрагивает и поворачивает голову в сторону гулкого звука.

– Она не глухая, – констатирует Энни. – Но подумай обо всех пережитых ею бедах. А теперь она в незнакомом доме, вокруг чужие лица. Пусть сначала окрепнет тело. Тогда девочка, несомненно, заговорит.

В последующие дни Молли постепенно набирается сил. Жар спал, и лоб стал на ощупь прохладнее. Она позволяет Аде и Энни кормить и купать ее без малейшего сопротивления. Им даже удается поднимать ее с дивана и, поддерживая с двух сторон, подводить к фарфоровому ночному горшку, который Стивенс поставил в углу комнаты.

Все это время девочка не произносит ни звука. Не плачет, но и не улыбается.

Рафаэль, приходя навестить больную, тихо разговаривает с ней на иностранном наречии – Ада не уверена, испанский это или португальский. Им пришла в голову мысль, что девочку, возможно, украли иностранцы и она теперь говорит на другом языке. Но девочка озадаченно смотрит на Рафаэля, когда тот разговаривает с ней, и ничего не отвечает.

На четвертый день Ада приходит посидеть с Молли, чтобы дать Энни отдых. Подходя к комнате больной, она с удивлением слышит, как кто-то напевает. Очень осторожно Ада открывает дверь и застывает на пороге в изумлении. Возле постели девочки сидит Стивенс и старческим хрипловатым голосом напевает колыбельную, нежно засовывая ложку с кашкой в открытый рот девочки.

– Что нам с ней делать? – спрашивает Рафаэля Ада, когда девочка снова погружается в сон, а Энни уходит домой передохнуть. – Она же не сможет навсегда остаться в твоем доме.

Они сидят в кабинете, косые лучи заходящего вечернего солнца падают в окно, а на коньках крыши воркуют голуби. Свет падает на лицо Рафаэля сбоку, и Ада вдруг замечает, как сильно он постарел со дня их первой встречи. Седая прядь в волосах расширилась, а тонкие морщинки вокруг рта и глаз стали глубже и четче.

– Я об этом думал, – отвечает Рафаэль. – Конечно, можно попытаться связаться с ее родными. Но, поскольку их местонахождение неизвестно, думаю, будет лучше, если пока мы сами о ней позаботимся. И в этом отношении я размышлял вот еще о чем. Стивенс стареет. Он этого никогда не признает, но работа по дому становится для него слишком обременительной, ему уже не справиться в одиночку. Я мог бы нанять горничную или экономку помогать ему с разными задачами, а еще она стала бы ухаживать за девочкой, пока мы не найдем ей дом для постоянного проживания.

– Ты обсуждал это со Стивенсом? – спрашивает Ада, вскинув брови. – Трудно представить, чтобы он смирился с таким решением.

Рафаэль улыбается.

– Думаю, ты будешь удивлена, Ада, – говорит он. – Конечно, Стивенс часто ворчит, бурчит и жалуется. Но, несмотря на его кислый вид, я подозреваю, что он рад присутствию девочки в доме, и будет рад еще больше, если появится женщина и поможет ему с домашними делами. Видишь ли, – добавляет он, – у Стивенса когда-то были жена и ребенок, очень давно. Умерли с разницей всего в несколько дней, как я слышал, от оспы. Прошло, должно быть, без малого сорок лет, но, думаю, он и по сей день горюет о них.

Ада какое-то время молчит, стараясь осознать услышанное и вновь вспоминая, как видела брюзгливого старого слугу у детской кроватки мурлыкающим колыбельную, которую, возможно, он не пел уже сорок лет.

– А ты знаешь подходящую женщину для этой работы? – спрашивает она.

– Слушай, я подумал… – осторожно начинает Рафаэль, – не захочет ли твоя дочь Энни… Она, конечно, очень молода, но выглядит весьма зрелой для своих лет и проявляет столько нежности к девочке. Конечно, если ты не против. Энни может жить с тобой и приходить к нам днем. – Он смолкает, а потом добавляет неловко: – Будь уверена, мы со Стивенсом отнесемся к ней со всем почтением.

Застигнутая врасплох Ада, запинаясь, бормочет:

– Я не… я не знаю, что сказать. Мне надо подумать. И поговорить с Энни.

Конечно, для них это стало бы решением многих проблем, но есть слишком много обстоятельств, по которым, возможно, неразумно будет так поступить…

– И есть еще кое-что, что надо обсудить, Рафаэль, – добавляет она. – Вернее, кое-кто. Сара Стоун. Как быть со Сарой Стоун? Нельзя о ней просто забыть. У нас на руках живое доказательство ее невиновности. Сару осудили за преступление, которого она не совершала. Представляешь? Рожаешь ребенка, а потом его отнимает у тебя незнакомка, утверждающая, что ребенок принадлежит ей, а ты его похитила. А через несколько недель ребенок умирает. Для женщины нет ничего страшнее. Такое кого хочешь сведет с ума. Надо найти Сару Стоун.

– Но как? Святые небеса! – восклицает Рафаэль. Он наклоняется вперед, и лицо у него вспыхивает, становясь, к ее изумлению, почти сердитым. – Бедняжку отослали в колонию много лет назад. Как нам отыскать ее? Да и разумно ли этим заниматься? Девочка, спящая в моем доме, не дочь Сары Стоун, Ада. Мы не вернем женщине ребенка, которого она потеряла. Из того, что нам известно, она могла начать новую жизнь и, вероятно, хочет навсегда позабыть о трагедиях прошлого.

– Поверь мне, Рафаэль, – горячо возражает Ада, – как бы сильно она этого ни хотела, ей не удастся оставить прошлое позади. Ты сам говорил, что Стивенс до сих пор горюет об умершей жене и ребенке, и я этому верю. И с уверенностью могу сказать тебе: не было дня, когда Сара Стоун не оплакивала свою дочь. Да, мы не вернем ей ребенка, но сможем снять с нее груз обвинительного приговора. По крайней мере, дадим ей понять, что есть люди, верящие в ее невиновность. Нет, – тут же поправляется она, – люди, уверенные в ее невиновности.

– Но с чего и как начинать поиски? – спрашивает Рафаэль.

– Знаешь, ее ведь могли и не выслать. Помню, Уильям рассказывал, что только половину заключенных отправляют в Новый Южный Уэльс, или на Землю Ван-Димена, или куда там еще их ссылают в наши дни. Больше половины осужденных остаются в плавучих тюрьмах или Ньюгейте. Или в той новой огромной тюрьме, что построили на берегу Темзы…

– Миллбанк, – вспоминает Рафаэль.

– Точно, Миллбанк. Если Сару Стоун не выслали, но держали в Миллбанке или Ньюгейте либо в другой английской тюрьме, то она уже, возможно, вышла на свободу. Ее приговорили к семи годам. А со дня суда прошло уже больше семи лет.

– Но как узнать, в какой тюрьме ее держали, не говоря уже о том, что с ней произошло потом? Боюсь, это бесполезное занятие, Ада. У нас хватает забот с девочкой. Надо подумать о ее будущем, а ты предлагаешь взвалить на себя еще одну непосильную задачу.

– Это вопрос справедливости, Рафаэль. Простой справедливости.

Да Силва вздыхает, поднимается и подходит к окну.

– Думаю, есть один человек, который может что-то знать, – говорит он через некоторое время.

– Кто? – нетерпеливо спрашивает Ада.

– Если кому и ведомо местонахождение женщин-заключенных, – отвечает Рафаэль, снова повернувшись к ней и перебирая пальцами кисточки зеленых бархатных гардин, – то, несомненно, миссис Фрай.

– Миссис Фрай? – недоуменно переспрашивает Ада.

– Да ладно, Ада, ты должна о ней знать. Знаменитая миссис Элизабет Фрай, дама, что занимается реформой тюрем.

– Ах да. Конечно, я слышала о ней.

Она вспоминает, что Уильям не раз называл миссис Фрай назойливой пронырой и добавлял: «Сидела бы лучше дома и присматривала за собственной семьей, чем доставлять неприятности другим».

– Но как, – говорит она вслух, – мы сможем просить о помощи миссис Фрай? Она ведь такая выдающаяся особа. Слышала, что она доверенное лицо самой королевы.

– Так уж случилось, – нехотя поясняет Рафаэль, – что я хорошо знаком с братом мужа миссис Фрай, Фауэллом Бакстоном. У нас были общие дела. Я не видел его несколько лет, но он казался дружелюбным и честным малым. Я могу попытаться связаться с Элизабет через него. Конечно, ничего обещать не могу…

– Прошу тебя, Рафаэль, – умоляет Ада. – Возможно, ты прав и поиски окажутся бесполезной тратой времени, но мы хотя бы будем знать, что сделали все возможное. И я смогу спокойно спать по ночам. И еще, Рафаэль, – добавляет она тихо, – благодарю тебя. Благодарю за помощь и за то, что заботишься о девочке. И за то, что предложил работу Энни. Я обязательно с ней об этом поговорю. Ты добрый человек.

К концу следующей недели жизнь входит в обычный ритм. Энни встает рано утром и идет в дом Рафаэля Да Силвы, разжигает камин и готовит завтрак Рафаэлю и Стивенсу, а также варит порцию каши девочке. Потом весь день помогает Стивенсу по дому и возится с ребенком, напевая ей песенки и рассказывая истории.

Ада тоже старается почаще навещать Молли, но ее отвлекают другие дела.

У Амелии болят зубы, а окружному надзирателю Бивису нужна помощь в поиске свидетелей и имущества в деле группы девочек, арестованных за карманное воровство и сбыт краденого. Девочки – старшей из них всего десять – показались Аде самыми закоренелыми преступницами из всех, с кем она имела дело. Попавшись в руки полиции, они не проявляют ни раскаяния, ни страха. Когда Ада раздевает их для обыска, они не стыдятся, а, напротив, выставляют напоказ голые тела, непристойно виляя бедрами и приподнимая при ней повыше груди.

– Спорим, ты хотела бы иметь парочку таких, бабуля, – говорит та, что постарше. Ада сжимает кулаки и едва сдерживается, чтобы не отвесить ей оплеуху. Потом принимается обыскивать их одежду и обнаруживает четыре серебряных кольца, зашитые в подол нижней юбки одной из юных нахалок. Какое будущее нас ждет, думает Ада, если такие маленькие девочки сызмальства привыкли вести преступную жизнь? Вероятно, атмосфера большого города, такого как Лондон, развращает людей.

Она испытывает облегчение, улучив момент и ускользнув с работы, чтобы тихо посидеть у постели девочки. Жар у нее окончательно спал, и аппетит вернулся. Впалые щеки стали расправляться и даже порозовели. Волосы, которые Ада и Энни старательно промыли жженой содой, начали отрастать, густые и темные.

Но она так и не говорит ни слова. Голос у нее есть, она иногда вздыхает или зевает. А один раз, когда полупустая миска каши вырвалась у нее из пальцев и упала на пол, она даже тревожно вскрикнула. Но ни Энни, ни Аде не удается добиться от нее ни словечка. Однажды Ада приводит с собой Салли в надежде, что подвижная пятилетняя малышка вызовет у девочки хоть какой-то отклик. Обе смотрят друг на друга с нескрываемым любопытством. Девочка берет в руки тряпичную куклу Салли, которую та прихватила с собой, и нежно укладывает рядом со своей подушкой. Но не улыбается и не произносит ни слова, поэтому Салли быстро теряет к происходящему интерес и направляется на поиски сломанной мандолины Рафаэля.

Ада даже пробует уловку, неизменно вызывавшую хохот у ее детей, когда те были помладше. Она корчит рожицу и шевелит ушами. Девочка озадаченно разглядывает ее ужимки, но на лице не появляется даже тени улыбки.

После столь долгих поисков, думает Ада, я сижу на кровати рядом с той, кто знает ответы на все загадки, которые я пыталась разгадать. Знает, как они вновь встретились с ее сестрой Рози. Как оказались в той конюшне на Мэгпай-эллей. Возможно, знает, как зовут того, кто вырвал ее восемь лет назад из рук матери. И уж точно знает, как умерла малышка Рози. Я сижу и смотрю ей в глаза, но в них лишь молчание. Бедное-бедное дитя. Что же с тобой случилось?

Девочка потихоньку крепнет и уже может стоять, а потом и ходить, слегка неуверенно, по своей маленькой спаленке. И Ада с Энни решают, что пора вывести ее на свежий воздух.

– Что мы скажем, если встретим знакомых и они спросят про нее? – тревожится Энни.

– Будем придерживаться версии Рафаэля. Скажем, что это его племянница, которая приехала погостить и заболела, а тебя наняли ухаживать за ней.

На следующий день начинается проливной дождь и не собирается прекращаться. Приходится отказаться от прогулки. Пасмурная погода расстраивает Аду: это День святого Суитина, а значит, можно ожидать сорока дождливых дней впереди. К счастью, народная примета на этот раз не сбывается: на следующее утро с рассветом приходит ясная солнечная погода. Они одевают девочку в старое платье Энни и пару мягких туфель, купленных Адой с лотка недалеко от рынка в Спиталфилдс. Поддерживаемая с двух сторон за руки Адой и Энни девочка медленно и осторожно спускается по ступенькам крыльца и выходит на улицу.

Сделав пару шагов от крыльца, она останавливается и осматривается, словно стараясь понять, где находится. Воздух приятно прозрачный после вчерашнего дождя. Девочка смотрит на небо, усеянное небольшими пятнышками облачков. Потом внимательно изучает землю под ногами. Наконец медленно идет вместе с ними через площадь Спитал, по Уайт-Лайон-стрит в сторону дома Ады. Единственная знакомая фигура, попавшаяся им на пути, – Хэтти Йенделл, которая старательно сгребает солому и конский навоз на обочину улицы. Поймав взгляд дворничихи, Ада на секунду чувствует приступ паники. Если кто и уловит сходство девочки с покойной Рози Кример, то это, несомненно, Хэтти. Но, к счастью, она слишком далеко и так занята делом, что лишь взмахивает рукой в знак приветствия.

Добравшись до своего жилища на Блоссом-стрит, Ада осторожно помогает девочке подняться наверх в спальню и сажает ее на кровать.

– Посиди здесь, милая, – говорит она. – Мы совсем скоро вернемся.

Пока Энни замачивает в бельевом баке грязную одежду, Ада идет на кухню за лимонадом, который приготовила для девочки накануне. И находит там Амелию: дочь сидит на полу в слезах, а рядом лежит разбитая масленка, и белые полоски масла размазаны по подолу платьица.

– Боже правый! – вскрикивает Ада. – Что ты натворила? Здесь масла было на целую неделю, а теперь всё в помойку!

Амелия начинает горько рыдать.

– Ох, да ничего страшного, – скрепя сердце утешает ее Ада. – Давай тебя вымоем. В мире происходят вещи и пострашнее.

Она берет тряпку и вытирает масло с платья Амелии, сметает остатки масленки с пола, моет руки и гладит дочку по голове.

– Иди поиграй с сестрами и больше не проказничай. Видит бог, у меня достаточно забот и без твоих проделок.

Ада уже поднимается по лестнице с кувшином прохладного зеленоватого напитка в руках, и тут слышит звук голоса – какое-то восклицание из спальни. Пораженная и напуганная, она бросается наверх со всех ног и видит, что девочка стоит к ней спиной у столика в углу комнаты. И снова Ада слышит тот же звук: несомненно, его издает девочка.

– Что случилось? – встревоженно кричит Ада.

Девочка поворачивается, и Ада видит, что маленькое серьезное личико вдруг изменилось. Глаза сияют, а губы расплылись в широкой улыбке. Лицо перестало быть вытянутой маской. Молли снова превратилась в живого ребенка. Ада внезапно чувствует, как сжимается сердце: ей вспоминается улыбка, освещавшая лицо юного Уилла, когда он был такого же возраста.

Девочка протягивает к Аде раскрытую ладонь. Та подходит ближе. Что-то маленькое лежит у Молли в руке. Круглое и белое. Когда она начинает говорить, голос ее звучит тихо и чуть хрипло, но достаточно четко.

– Пуговица, – произносит девочка. – Пуговица капитана.

Сентябрь 1822 года

Ист-Хэм

Когда шлюпка отчаливает от лестницы причала и выплывает на середину течения, Ада развязывает ленты вокруг шеи и откидывает чепец на спину, чтобы ветер трепал волосы. Бриз на удивление мягкий для конца сентября, небо заполняется красками осеннего света. Много лет Ада не плавала на лодке по реке. И чувствует себя как ребенок, широко распахнув глаза и восторженно любуясь открывшимися просторами. Река, словно оживленная улица, переполнена транспортом: здесь и баржи, груженные бочками вина и горками глянцевого черного угля, и небольшие парусники для прогулок вдоль берега, и простые шлюпки. Дальше по течению виднеются мачты морских судов, пришвартованных в доке Святой Екатерины.

Рафаэль сидит на скамейке напротив, вытянув ноги и погрузившись в размышления. Он тщательно спланировал эту поездку. Аду терзает желание узнать, во сколько это ему обошлось, но ей хватает ума не спрашивать. Весло лодочника рассекает мутную воду, время от времени посылая в их сторону фонтанчик брызг. Поверхность реки маслянистая, а цвет постоянно меняется с грязно-коричневого на охристый и жемчужно-серый. Даже ветер, дующий со стороны моря, не в силах рассеять устойчивый запах ила, помоев и гниющей рыбы. Но даже вонь не может ослабить странную радость, наполнившую сердце Ады, когда лодка отправилась на восток.

– Только взгляни! – кричит она Рафаэлю, смеясь от изумления: от пристани Биллинсгейта отчаливает почтовый пароход. Право слово, он плывет по реке, словно маленький заводик с высокой трубой, выбрасывающей в прозрачный воздух столб черного дыма, и огромным мельничным колесом, медленно взбивающим речную воду в бурую пену.

Если бы не далекая, но осязаемая тень Мириам с Ямайки, Ада с Рафаэлем могли бы сойти за супружескую пару средних лет, наслаждающуюся прогулкой по реке. Или за респектабельную вдову и ее поклонника, честного вдовца. Ада представляет Мириам ширококостной, темноволосой и хмурой. Рафаэль никогда не скрывал наличие жены, но не рассказывал о ней. Только упомянул, что у нее хрупкое здоровье и она не выдержит суровых английских зим. Конечно, что-то еще за всем этим скрывается. Рафаэль говорит о Мириам с печалью и неизбывным сожалением. Кажется, они поженились совсем юными.

Но сегодня Ада готова притворяться женой Да Силвы. Она разглядывает множество разноцветных флагов, украшающих носы кораблей, и пытается отгадать, из какой страны приплыли суда. Воображает, как корабли, большие и малые, пересекают океаны по своим важным делам во всех направлениях и стекаются к великой точке притяжения – лондонскому бассейну Темзы. С южной стороны ветер поднимает рябь на воде, словно хочет загнать их назад на сушу, но вода продолжает обтекать лодку, двигающуюся к пункту назначения. Они проплывают мимо Лаймхауса, где валяются вдоль набережной старые парусиновые лопасти ветряных мельниц, уже недвижимые. Вокруг лодки дрейфуют остатки пострадавших грузов: ящик с апельсинами, разбухшими от воды, рваные остатки рыболовной сети, дохлый пес. Лапы пса торчат в разные стороны, а морда опущена вниз в мутную воду, словно он покорно принял судьбу. Длинная черная шерсть распласталась на поверхности воды подобно водорослям.

Ада вспоминает длинные черные волосы Кэтрин Кример, торчавшие из-под прикрывавшего ее плаща. Тогда она увидела лишь несколько прядей волос и бледную, перепачканную грязью руку. А теперь жизнь Ады тесно переплелась с жизнью незнакомой погибшей женщины. И ее потерянной когда-то дочери…

Девочку они оставили на попечение Стивенса: она с удовольствием раскладывает ракушки в мастерской Рафаэля. Речь потихоньку возвращается к ней, но только самые простые слова, которые она произносит время от времени. Любит называть цвета, а иногда удивляет широтой своего словарного запаса. Как-то, указав рукой на бархатную шляпу с кисточками, изображенную в уголке одной из картин Рафаэля, она с удивительной точностью произнесла слово «киноварь».

– Как думаешь, что именно нам следует ей рассказать? – спрашивает внезапно Рафаэль, на мгновение сбив Аду с толку. Но она тут же понимает, что речь о миссис Фрай.

Ада медлит с ответом.

– Надо сказать, что у нас появились веские доказательства невиновности Сары Стоун. Но, вероятно, не стоит упоминать, что это за доказательства…

Перед глазами у нее мелькает жуткое видение: армия женщин в серых платьях забирает Молли в одно из благотворительных учреждений. Логика подсказывает, что это, возможно, принесет больше пользы ребенку, чем их с Рафаэлем жалкие попытки позаботиться о девочке. Но перспектива потерять Молли после стольких усилий, отдав на милость посторонних, приводит Аду в ужас.

– Что меня больше всего озадачивает, – говорит Рафаэль, – так это то, что мать перепутала собственного ребенка с чужим. Еще можно понять, что Кэтрин Кример не запомнила внешность похитительницы, но принять ребенка другой женщины за собственного? Разве так бывает? Даже если она считала, что девочка сильно изменилась из-за плохого ухода…

– Думаю, ей отчаянно хотелось верить, что это ее дочь, – тихо ответила Ада. – Я, конечно, не уверена в причинах, но ее соседка Лиззи Мюррей поведала мне кое-что странное. Не могу вспомнить точные слова, но Кэтрин Кример произнесла их, когда исчезла Рози: мол, это наказание за ее грехи. Словно Кэтрин чувствовала вину за то, что Молли украли в младенчестве. Я раздумывала об этой фразе, но не понимала ее. Ведь Рози выхватили у матери из-под носа, когда Кэтрин оставила ее без присмотра. Вероятно, она винила себя в случившемся. Считала, что ей следовало лучше оберегать ребенка. И это довело желание вернуть Рози до исступления.

Ада надеялась, что они проплывут по реке до большой излучины и увидят величественные очертания Гринвичского морского госпиталя. Ей говорили, что зрелище великолепное. Но они только издали замечают две высокие башни здания, а потом лодочник сворачивает в узкий канал – кратчайший путь к Собачьему острову. Кратчайший по расстоянию, но, возможно, не по времени, думает Ада, пока они дрейфуют у входа в канал, терпеливо ожидая появления голубого флага – сигнала, что ворота шлюза сейчас откроют.

Оказавшись внутри шлюза, где вода бурлит и бушует под днищем лодки, Ада с изумлением разглядывает тесные ряды каменных складов, окаймляющих док Вест-Индской компании, и высокие морские суда со спущенными парусами, плывущие на буксирах по узкой полоске канала. Когда очередной корабль минует их шлюпку, Ада смотрит вверх, поражаясь величию нависающей над ними деревянной громадины. У одного из судов на носу торчит грубо вытесанная фигура русалки, у другого на корме вырезаны изящные изображения дельфинов. Когда второе судно проплывает рядом, над леерами появляются бронзово-красные лица матросов; они машут бескозырками и радостно кричат пассажирам лодок приветствия на незнакомом Аде языке.

– Эти доки – первое, что я увидел, прибыв в Лондон, – внезапно признается Рафаэль. – Кажется, будто это было только вчера, а ведь прошло, пожалуй… уже двадцать пять лет. Верится с трудом. Я все еще ощущаю то изумление, которое испытал, когда мы поднялись вверх по реке и я увидел город, вырастающий из тумана и дыма. Изумление и страх. А еще я был полон надежд, – добавляет он.

Но не говорит, обернулись ли его надежды явью.

Выплыв из недавно построенного канала, они снова попадают на огромную гладь реки, и перед ними простираются равнины Плейстоу: над болотистой местностью подымается легкий осенний туман. Молчаливый лодочник направляет шлюпку к маленькой деревянной пристани сразу за местом впадения реки Ли в Темзу. Рядом на берегу возвышается новый трактир со столиками и скамейками, расположенными на лужайке с видом на реку.

Деревянные ступени пристани скользкие от водорослей, и Ада с благодарностью опирается на руку Рафаэля, выбираясь оттуда на сухую поверхность. После того как она разминает затекшие ноги, они усаживаются на улице возле трактира и заказывают по бутерброду с сыром, чтобы слегка подкрепиться. Рафаэль запивает еду кружкой эля, тогда как Ада предпочитает воду: не хочется пахнуть пивом, когда она переступит порог дома миссис Фрай, славящейся строгим нравом. Перед тем как совершить последнюю часть поездки, они с Рафаэлем несколько минут прогуливаются в дружелюбном молчании по залитому солнцем берегу и наблюдают за парой оборванцев с перепачканными ногами, удящих рыбу грязными лесками. Свет падает пятнами на глинистый берег, на котором то тут то там мелькают следы чаек.

Как же я счастлива, говорит себе с недоумением Ада.

Да Силва ухитрился отправить им навстречу кабриолет: тот уже ждет во дворе возле трактира.

– Ты бывала раньше в этой части Эссекса? – спрашивает Аду Рафаэль, когда повозка с пугающей скоростью устремляется вперед по пыльным мосткам, проложенным через болото.

Ада качает головой. В сравнении со своим спутником она совсем нигде не бывала. Даже болота Эссекса кажутся ей экзотическим краем.

Она наблюдает за бело-коричневыми пятнами на лугах: тучные коровы поедают сочную траву на твердых участках земли, что островками выступают над болотом. На возвышении вдали виднеется одинокий фермерский дом: соломенная кровля прогнила и отваливается кусками. Возле порога несколько плакучих ив роняют желтые листья в болотную воду.

– Смотри, Рафаэль! – тихо вскрикивает Ада, увидев, как три длинноногие птицы – вероятно, цапли – лениво взлетают над болотом и направляются в сторону невидимого отсюда моря.

Церковный колокол на приземистой каменной башне Ист-Хэма звонит дважды в тот самый момент, как они стремглав проезжают по главной улице мимо горстки домов, столпившихся вокруг перекрестка и маленького пруда. Отсюда сельская дорога петляет влево через плодородные луга к величественным, обрамленным каменными столпами воротам Плашет-хаус.

Ада представляла себе это место похожим на угодья большого дома в Фулхэме, но оказалось, что Плашет-хаус еще великолепнее. Мощенный камнем проезд ведет к аллее вязов; кучки их золотистых листьев обрамляют дорогу с обеих сторон. Дальше виднеются зеленые лужайки, гладкие, как бархат, усыпанные клумбами, пышная роскошь которых слегка потускнела с уходом лета, но еще напоминает о себе остатками цветущих флоксов и бархатцев и декоративными арками, увитыми последними увядающими розами. Проезд заканчивается у круглой площадки перед незатейливым высоким зданием из песчаника со сводчатыми окнами. Женщина, поднимающаяся по ступенькам крыльца с корзиной фруктов в руках, оборачивается на стук колес приближающегося экипажа. На ней самый простой наряд, серое платье из грубой ткани и такой же чепец, так что Ада сперва сомневается, хозяйка это или кто-то из старших слуг. Женщина ставит корзинку на ступеньки и идет поприветствовать их.

– Мистер Да Силва, миссис Флинт! Благодарю, что навестили меня.

– Благодарю, что нашли время увидеться с нами, миссис Фрай, – вторит ей Рафаэль.

Лицо у Элизабет Фрай открытое и дружелюбное, нос длинноват, но очертания улыбающихся губ мягкие и приятные. Образ в целом соответствует ожиданиям Ады, но она с изумлением замечает округлый живот, выступающий под серым платьем. Хотя они обе, похоже, одного возраста, но миссис Фрай явно на сносях.

Поймав взгляд Ады, миссис Фрай улыбается, слегка касаясь рукой живота.

– Да, еще один дар небес скоро появится на свет, – говорит она. – Всего месяц остался, помоги Господь. Поэтому я сейчас не могу ездить в город. Сколько у вас самой детей, миссис Флинт?

– Шестеро, – отвечает Ада, улыбаясь слегка печально. – Старшие уже совсем взрослые, но младшей, Каролине, меньше трех лет.

– Ах, это серьезное испытание, но и большая радость для матерей. Не так ли, миссис Флинт? Сегодня такой чудесный день, и я подумала, что можно выпить чаю в саду. Если, конечно, вам не будет холодно из-за ветра. Или вы предпочтете сначала немного отдохнуть с дороги в доме?

Слева от дома, в конце длинной тропинки, покрытой густой травой, стоит небольшая беседка с соломенной крышей, опирающейся на грубо вытесанные столбы из стволов деревьев. Их обвивают стебли плетистых роз. В центре стол, накрытый безупречно чистой льняной скатертью, на которой разместился чайный сервиз.

Миссис Фрай отводит их к беседке, всю дорогу не переставая тихо обсуждать с Рафаэлем брата своего мужа Фауэлла Бакстона и его семью, а также случившуюся у них недавно трагедию. Аде об этом ничего не известно, но она чувствует, что лучше не спрашивать. Пока ее спутники разговаривают, она разглядывает открывающиеся вокруг виды: просторные лужайки и декоративный пруд с утками, которые плещутся и нежатся на солнце, а вдали золотистые осенние леса Ист-Хэма и болота с едва виднеющейся лентой реки.

– Вы хотите попросить моей помощи в поиске осужденной преступницы? – спрашивает миссис Фрай после того, как все удобно устроились вокруг стола и она разлила чай.

– Да, – подтверждает Рафаэль. Ада решила, что лучше доверить рассказ ему. – Это очень странное дело, о котором вы наверняка слышали. Речь идет о женщине по имени Сара Стоун, осужденной лет восемь назад за кражу младенца у нищенки Кэтрин Кример. Мы полагаем, что нашли веские доказательства невиновности Сары Стоун и что ее осудили по ошибке. По ряду личных обстоятельств мы не можем раскрыть во всех подробностях суть доказательств, но считаем своим долгом отыскать Сару Стоун и дать ей шанс обелить свое имя. Знаю, что вы, ведя столь замечательную благотворительную деятельность, общались со многими женщинами-заключенными, включая тех, кого потом высылали в колонии. Сару Стоун приговорили к семи годам ссылки, но мы не знаем, был ли приговор приведен в исполнение. Возможно, вы встречали Сару во время одного из посещений Ньюгейта или плавучих тюрем либо что-то слышали о ней от других заключенных.

Поразмышляв несколько мгновений, миссис Фрай качает головой.

– Нет, – отвечает она. – Я помню, как слушалось то дело, и уверена, что запомнила бы встречу с женщиной, осужденной за столь печально известное преступление. Боюсь, у меня нет никаких сведений о ней. Если бы ее надолго оставили в Ньюгейте, мы несомненно увиделись бы, так что можно с уверенностью утверждать, что сейчас ее там нет. Увы, закон – грубое и порой суровое орудие. Печально видеть, в каком плачевном состоянии находятся несчастные узницы. Жаль даже тех, кого осудили по заслугам, что уж говорить о тех, кого наказали несправедливо. Богачи могут оплатить профессиональную защиту в суде, а беднякам приходится полагаться на милость плохо обученных судей, небеспристрастных присяжных и продажных полицейских. – Она ненадолго замолкает, потом добавляет смущенно: – Прошу прошения, миссис Флинт. Кажется, ваш покойный супруг служил окружным надзирателем. Уверена, он был достойным человеком, но, увы, есть среди полицейских люди безответственные и даже испорченные.

Ада успокаивающе улыбается:

– Так и есть, миссис Фрай, так и есть. Мне это отлично известно.

– Что же до той женщины, Сары Стоун, – продолжает миссис Фрай, – если память мне не изменяет, у девочки, в похищении которой ее обвиняли, была сестра-близнец, так?

– Совершенно верно, – кивает Рафаэль. – Жертва, бедная женщина по имени Кэтрин Кример, родила близнецов, были у нее и другие дети. Она просила милостыню с близнецами на руках, когда похитительница заманила ее обещанием денег и похитила одну из близняшек.

– Но тогда, без сомнения, миссис Кример – ведь это имя вы назвали? – миссис Кример должна была запомнить похитительницу и безошибочно узнать своего ребенка, когда его нашли. Вы смогли поговорить с жертвой о ваших подозрениях?

– Нет, увы, – качает головой Да Силва. – Ведь она недавно умерла.

– А что случилось с украденным ребенком? Тоже умер? Кажется, это была девочка, правильно?

– Да, и вот в чем суть проблемы. В магистрате на Ламбет-стрит, где занимались этим делом, напечатали листовки в попытке отыскать преступницу. Мы поговорили с одним из местных полицейских, и он рассказал, что они получили множество откликов. К ним приходили горожане со всего Ламбета и из других районов с разной информацией и предложениями помощи, но в большинстве случаев никакого толку не было. Но одной истории местные полицейские поверили: к ним пришла хозяйка дома, где снимала жилье Сара Стоун, выдавая себя за жену моряка. Хозяйка сообщила, что Сара Стоун якобы была беременна и сообщила всем, что родила ребенка в тот самый день, когда украли младенца Кримеров, но что сама хозяйка в эту историю не верит и подозревает, что Сара Стоун похитила чужого ребенка.

– Любопытно, – замечает миссис Фрай. – А было какое-то объяснение ее подозрениям? Почему она решила, что Сара Стоун лишь притворялась беременной и потом украла чужого младенца?

– Никаких объяснений, – отвечает Рафаэль. – А еще любопытнее, что и гражданский муж Сары, и ее мать, которые жили вместе с подсудимой, не сомневались, что Сара и вправду ждала ребенка, которого потом и родила. Но, видимо, полицейские очень стремились поскорее раскрыть наделавшее столько шума дело. Хозяйка жилья Сары в сопровождении своего отца явилась дать показания в участок на Ламбет-стрит и сообщила о новом местонахождении подозреваемой, так как она вместе с ребенком уже съехала и жила с мужем-моряком на корабле, пришвартованном на Темзе. Получив эту информацию, полицейские тут же отправились на корабль вместе с Кэтрин Кример, чтобы найти предполагаемую похитительницу. Едва Кэтрин услышала плач ребенка, она признала в нем голос дочери. Однако, увидев девочку, миссис Кример отметила, что та сильно изменилась: исхудала и усохла, так что казалась меньше, чем шестью неделями раньше, когда малышку украли. Соседка, дававшая показания на суде, заявила то же самое. Похоже, обе решили, что причина изменений кроется в Саре Стоун, укравшей ребенка, поскольку она не имела молока и не могла нормально кормить младенца.

– Так вы думаете, – говорит миссис Фрай, – что мать могла перепутать своего ребенка с чужим?

– Да, – отвечает Рафаэль, наклонившись в ее сторону. – Да, именно так. Как бы невероятно это ни звучало, таково единственное объяснение случившемуся.

– Вариант, конечно, маловероятный, – задумчиво бормочет миссис Фрай, – но не совсем уж невозможный. Мне вспомнилась реальная история, которую я несколько лет назад слышала от Томаса Эверетта, который столько всего делает для Воспитательного дома. Он рассказывал, что однажды в приют пришла нищенка и оставила там своего младенца, сказав, что муж ее бросил и у нее нет молока, чтобы кормить малыша. Через несколько недель она вернулась и попросила отдать ей ребенка назад. Сказала, что муж вернулся и принес деньги и теперь она уверена, что сможет заботиться о младенце. Но когда воспитательница отвела ее к детям, выяснилось, что ее ребенка забрали. Двумя днями ранее другая, совершенно незнакомая ей женщина, пришла в приют за своим ребенком и, перепутав, забрала не того…

В этот момент их внимание внезапно привлекает маленькая округлая фигурка, бегущая к ним по травянистой дорожке с палкой в руке и со всей силы своих маленьких легких вопящая: «Мама! Мама!» Вслед за фигуркой мальчика поспешает, переваливаясь с ноги на ногу, грузная нянька, но ей не угнаться за энергичным и подвижным воспитанником.

– Сэм, Сэм! – вскрикивает миссис Фрай со смехом, но слегка встревоженно. – Что за тарарам? Я ведь просила вести себя тихо, пока я общаюсь с гостями.

– Простите, что помешали вам, мадам, – пыхтит нянька, хватает мальчика, который норовит уткнуться кудрявой головенкой в колени матери, и тянет его в сторону дома.

– Так Сару сразу арестовали? – уточняет миссис Фрай, после того как извивающегося и капризничающего Сэма наконец уводят и воцаряется покой.

– Да, и забрали у нее ребенка. Как только Кэтрин Кример увидела младенца и заявила, что это ее дочь, несчастного младенца отдали ей. И вскоре девочка умерла. Но другие свидетели давали весьма достоверные показания, подтверждавшие, что у Сары Стоун было молоко. Представленные на суде доказательства говорят о том, что обвиняемая и вправду носила ребенка, но никто на суде даже не попытался выяснить, что тогда могло случиться с ее родной дочерью. А теперь нашлись веские подтверждения тому, что украденная девочка, Молли Кример, не умерла. Она жива, хотя мертвы и ее мать, и сестра-близнец. Это доказывает, что Сара Стоун невиновна и стала жертвой ужасной ошибки правосудия. Поэтому мы сочли своим долгом отыскать ее.

– Когда осудили Сару Стоун? – спрашивает Элизабет Фрай.

– В начале тысяча восемьсот четырнадцатого года, – отвечает Рафаэль.

– Тогда ее, возможно, отправили в Миллбанк, новое исправительное учреждение. Кажется, первых женщин-заключенных поместили туда примерно в середине тысяча восемьсот шестнадцатого. Мне еще не представился случай посетить эту тюрьму, но я надеюсь в скором времени туда заглянуть. По крайней мере, если Сару отправили в Миллбанк, она избежала ужасных условий на судне для перевозки преступников. И если ее срок уже закончился, она, вероятно, сейчас на свободе и живет где-то на просторах Англии. Если захотите порасспросить о ней в Миллбанке, я знаю одну молодую особу, которая точно сумеет вам помочь. А если Сару Стоун отправили в ссылку, я смогу поразузнать о ней у знакомых здесь и в Новом Южном Уэльсе, но может пройти не один месяц, прежде чем удастся получить какой-то ответ.

– Было бы очень любезно с вашей стороны. Вероятно, для начала нам стоит поговорить с молодой особой из Миллбанка, – говорит Ада.

– Конечно, я с радостью вас познакомлю. Замечу, что это одна из наших маленьких историй успеха: славная женщина по имени Элизабет Дэй. Родилась в семье осужденных преступников и с детства имела проблемы с законом, но полностью изменила свою жизнь, став благочестивой христианкой и истинным вдохновением для своих подруг по несчастью. В Миллбанке есть свои трудности: тюрьму не самым разумным образом построили на болотистой местности, и вредные испарения с реки стали причиной ухудшения здоровья у многих заключенных. Но им, по крайней мере, удалось избежать ужасной скученности и убожества Ньюгейта, варварских условий на судах для перевозки заключенных и морально разлагающей жизни в Новом Южном Уэльсе. Видите ли, миссис Флинт, отношение к заключенным у нас потихоньку улучшается. Но предстоит проделать еще долгий путь, многое изменить. И все же год за годом мы постепенно избавляемся от самых чудовищных злоупотреблений.

Произнося эту тираду, миссис Фрай смотрит вдаль, как будто у нее перед глазами не местные пейзажи, а видения далекого, более радужного будущего. Можно подумать, ей на мгновение явился свет на горе Сион. Однако Ада, следуя направлению ее взгляда, видит лишь сгущающиеся над рекой тучи, хотя осеннее солнце еще озаряет луга косыми лучами.

– В Миллбанке, – продолжает миссис Фрай, – заключенные получают образование, а также изучают полезное ремесло, вместо того чтобы скучать и предаваться пороку, как в Ньюгейте. Вам доводилось посещать тюрьму, миссис Флинт? – Ада качает головой, и миссис Фрай добавляет с легкой улыбкой: – Возможно, вам стоит как-нибудь там побывать. Думаю, всем, чья работа связана с законом, следует видеть места, в которые отправляют заключенных. У вас доброе и приятное лицо, позволю себе заметить, и я искренне верю, что вы способны помочь нам принести немного света и радости женщинам Ньюгейта, если присоединитесь к нам во время одного из посещений.

Ада опускает взгляд на ладони и кивает, вежливо улыбаясь.

– А мисс Дэй, – напоминает Да Силва, – как нам с ней связаться?

– Ах да, – спохватывается миссис Фрай. – Я напишу рекомендательную записку, и вы отдадите ее прямо в руки мисс Дэй в тюрьме Миллбанк. Она уже отбыла свой приговор, и мы познакомились с ней после освобождения. Сострадание и сочувствие к другим заключенным побудили Элизу вернуться туда в качестве сотрудницы, и ей были рады. Кажется, она помогает заботиться о пациентах тюремного лазарета.

– И это, без сомнения, прекрасный пример очищения от грехов преступной жизни, – подхватывает Рафаэль.

С реки поднимается сильный ветер, и Ада укутывает плечи шалью, когда солнце скрывается за тучи. Миссис Фрай торопливо предлагает перейти в теплый дом и подождать, пока она напишет письмо для мисс Дэй. Перешагнув порог вымощенного мраморной плиткой холла, Ада слышит яростные детские вопли: «Не буду! Не хочу!» – и неразборчивые слова няньки, безуспешно пытающейся успокоить истеричного воспитанника. Ада невольно улыбается.