Январь 1815 года

Вердикт

В день суда, 11 января 1815 года, Сара Стоун стоит у скамьи подсудимых в Олд-Бейли и смотрит на собственные руки, которые сжимают отполированные деревянные перила, служащие ей опорой. За недели, проведенные в тюрьме Ньюгейт, руки у нее изменились. Ногти отросли, а потом их грубо отпилила ножом толстая надзирательница, которую все звали Королевой Шарлоттой. Пальцы приобрели сливовый оттенок и стали пятнистыми. На одной из костяшек правой руки белеет шелушащееся пятно. Руки ей больше не принадлежат: они словно парят отдельно от тела. Пока Сара слушает свидетелей, один за другим рассказывающих о ней судье, ни разу не повернувшись к ней лицом, она смотрит на свою жизнь будто извне. Она стала для самой себя незнакомкой, женщиной из чужого рассказа: она больше не она, а «та женщина, Сара Стоун».

Мужчины на передней скамье присяжных развернулись к сидящим в заднем ряду и ведут оживленный спор. Сара следит за ними внимательно, но равнодушно. Худой лысеющий мужчина в заднем ряду все время наклоняется вперед и спорит со старшиной присяжных, время от времени оживленно прокачивая головой. Присяжный в дальнем конце скамьи, рыжеволосый парень в плохо сидящем на нем коричневом пиджаке, напротив, совсем не принимает участия в обсуждении. Он нервно передвигает ноги и все время оглядывается через плечо, словно ищет в толпе знакомые лица.

Подняв голову и посмотрев прямо перед собой, Сара упирается взглядом в длинное зеркало на противоположной стене зала суда. В нем отражается белесоватый зимний свет, падающий через большие окна со всех сторон зала. В центре зеркала стоит и пялится на нее темноволосая женщина с пепельного цвета лицом, изрытым оспой, в сером тюремном платье: та женщина, Сара Стоун.

Через некоторое время споривший со всеми присяжный замолкает и занимает свое место. Шум голосов в переполненном зале стихает, возникает напряженная тишина ожидания. Старшина присяжных встает. Это крепко сложенный мужчина с одутловатым лицом и серебристыми волосами; они блестят, словно их намазали маслом и отполировали. Похож на галантерейщика или торговца вином.

– Вам удалось вынести вердикт? – рявкает судья. Похоже, он взбешен тем, что присяжным понадобилось целых двадцать минут на принятие решения.

– Да, ваша честь.

– Вы признаете обвиняемую, Сару Стоун, виновной или невиновной в краже ребенка?

Старшина открывает рот, чтобы ответить, и в это мгновение ему на лоб садится огромная черная муха, и он достает платок, чтобы смахнуть ее. Разглядывая пухлую, унизанную кольцами руку, сжимающую платок, Сара уже точно знает, что сейчас услышит.

– Виновной, ваша честь.

Зал взрывается громом аплодисментов, а старшина резко садится и чихает в платок. Среди ликующих или ухмыляющихся лиц и грозящих ей кулаков Сара видит свою мать: она склонила голову и закрыла лицо ладонями, плечи у нее трясутся. Рядом сидит Нед, уставившись на свои ботинки. Сара хочет поймать его взгляд, но ее сожитель не двигается.

Раздается голос судьи, обращенный к ней, но кажется, что он звучит где-то вдалеке.

– …Вы признаны виновной в чудовищном преступлении – краже ребенка. Мало что может быть более жестоким, чем лишить ни в чем не повинную мать ее ребенка. Более того, ваши подлые деяния, совершенные ради личной выгоды, привели к смерти младенца. Если бы я мог вынести более суровый приговор, я с радостью сделал бы это. Но закон позволяет мне приговорить вас лишь к максимальному наказанию в семь лет ссылки. И я приговариваю вас к максимальному наказанию и приказываю отправить в колонию на семилетний срок. Стража, уведите заключенную.

Ее крепко хватают с обеих сторон за руки. Сара даже не смотрит на охранников, которые то подталкивают, то волокут ее вниз по ступенькам со скамьи подсудимых. Она видит саму себя словно издалека: маленькая серая фигурка, которую тащат по проходу через арочную дверь из ярко освещенного зала суда вниз, в темноту, откуда доносится смрад социального дна, тревожащий тех, кто наверху.

Проходя через арочный свод, ведущий в темное чрево здания, она слышит позади женский голос, перекрикивающий гул толпы:

– Повесьте шлюху! Надо повесить эту шлюху! – И толпа одобрительно гудит.

Слова не имеют значения. Рев толпы не имеет значения. Вердикт «виновна» имеет не больше смысла, чем уханье совы или лай собаки. Она расслышала лишь одно слово среди сотен, произнесенных в зале суда. Только одно слово крутится у нее в голове, пока схватившие Сару руки волокут ее по скользкой брусчатке прохода, закрытого сверху сеткой и известного как Птичья клетка, назад в тюрьму Нью-Гейт.

Всего одно слово. «Мертва». Так они говорят.

Первой сказала это слово Кэтрин Кример. Подняв изможденное, заплаканное лицо и откинув прядь длинных слипшихся волос, она посмотрела на судью и прорыдала:

– Она мертва. Наша Молли умерла на прошлой неделе.

И вот теперь, завершая дело и вынося приговор, судья снова холодно и равнодушно упоминает о смерти младенца. Младенец умер.

Сначала все это казалось сном или одним из жестоких розыгрышей, которые младший брат Неда так любил проделывать с людьми: связывал посетителям шнурки ботинок, а еще как-то раз засунул пойманную им ласку в корзину для белья, и когда мать Сары собралась стирать, ее встретила разъяренная пушистая морда с дьявольски горящими глазами, а все белье было загажено мелкими шариками помета.

Несомненно, все это – ненормальный мир внутри тюремных стен, оскорбления, удары, сердитые лица – просто жестокая шутка или дурной сон.

А может, дурдом творится у нее в голове, а не в мире вокруг.

Когда Саре было лет одиннадцать-двенадцать, она жутко боялась своего дядю Джосайю. В ее самых ранних воспоминаниях дядя Джосайя с его красным мясистым носом и щетиной вокруг рта казался славным и легка комичным персонажем: он всегда готов был поиграть с детьми и покатать малышей на плечах, хотя Сара с сестрами частенько замечали, что от него попахивает джином, и нередко он бывал неуклюжим, разбивал тарелки или ронял ножи и вилки на пол. Но однажды вечером, когда дядя Джосайя возвращался домой из таверны, его сбила почтовая карета, и он два дня находился между жизнью и смертью. Ему удалось поправиться, но после того случая игры его стали странными, лихорадочными, вызывающими беспокойство. У него появилась привычка надевать на голову ведерко из-под угля и заявлять, что он король Георг. И еще дядя впадал в ярость, если над ним смеялись или осмеливались противоречить ему.

Чуть позже пришли полицейские и увели его в Бедлам, завязав рукава пиджака узлом спереди. И после того, как его забрали, Сару переполнял страх, что дядино сумасшествие заразно и могло передаться ей. И что мир вокруг может оказаться лишь сном, подобно вымышленному королевству дяди Джосайи.

И сейчас ледяной страх опять пробрался к ней в сердце.

Снова и снова, как ни пытается она их отогнать, воспоминания возвращают ее в то до странности красивое утро поздней осени, когда они с ее матерью отправились в церковь Святого Леонарда крестить младенца. Тогда Сара в первый раз вышла на улицу с момента появления ребенка, и, если позволить себе погрузиться в эти воспоминания, она снова чувствует кожей свежую сладость воздуха, обвевавшего лицо. Утро было холодное. Корка льда покрывала лужи, изморозь блестела на паутинах, свисавших, словно фата невесты, с кустов боярышника. Малышка спала, уютно устроившись у нее на руках, и черные локоны, нежные, словно шелк, выбивались из-под малюсенького чепчика, который сшила ее мать, а маленький кулачок высунулся из-под складки одеяла. Высоко над головой простиралось безбрежное небо, и будущее казалось безоблачным…

Впрочем, возможно, то воспоминание – и не воспоминание вовсе, а лишь сон безумной женщины. Голова у Сары сейчас так затуманена, что она уже ни в чем не уверена. Даже Нед начал сомневаться в ней. Когда полицейские только отвезли ее в Ньюгейт, Нед был полон праведного гнева и кричал им вслед: «Она не сделала ничего плохого! Вы за это поплатитесь! Не бойся, Сара, тебя скоро освободят».

Однако, когда три недели спустя он пришел навестить ее в тюрьме, его поведение изменилось. Слова Неда по-прежнему были добры, и он украдкой сумел сунуть ей в руку полкроны: этого хватило, чтобы купить пива и чистую простыню у надзирателя. Только вот взглядом он с ней не встречался, и Сара заметила у него на лице смущение и ужас от вида переполненного людьми тюремного двора, воняющего неопорожненными горшками, и шумной вереницы женщин, тянувшихся из-за железных прутьев к посетителям, цепляясь за их одежду и пытаясь залезть к ним в карманы, а еще отпускавших непристойные шуточки, толкая друг друга локтями.

Нед провел там лишь несколько минут и больше не появлялся.

Сара невольно завидует Элизе Ди, странной высокой женщине, одетой в перепачканные сажей матросские брюки и мужской пиджак. Ее обвиняют в том, что она ударила деверя сбоку по голове сковородой, да так, что тот частично оглох на одно ухо. По поводу случившегося Элиза заявила, что он это «заслужил». Ее каждый понедельник навещает мать, похожая на птичку морщинистая женщина с копной седых волос под кружевным чепчиком и пронзительными голубыми глазами. Мать Элизы всегда несет на локте корзину с крышкой и достает из нее всякие чудеса, просовывая их сквозь прутья дочери: свежеиспеченные булочки, яблоки, а как-то раз принесла даже пачку жевательного табака и колоду карт. И хотя ей не хватает духу расспрашивать, Сара чувствует, что мать Элизы Ди сама посидела в тюрьме. Старушка ведет себя здесь без стеснения, как своя, и безошибочно выбирает момент, когда надо сунуть монету в алчущие руки надзирателя. Мать Сары ни разу не навестила ее, отчего, впрочем, в какой-то мере было только легче. Одна лишь мысль о слезах и заламывании рук казалась Саре невыносимой.

После единственного не самого радостного свидания с Недом отдушиной для нее становится узкое окно в тюремный двор: она стоит в углу рядом с ним и разглядывает приходящих посетителей. Отсюда по утрам видно также торговцев, несущих бидоны молока и охапки поленьев. А иногда появляются важные джентльмены в атласных жилетах или дамы в украшенных изящными перьями чепцах: они приходят инспектировать тюрьму, с суровыми лицами и вздернутыми носами отворачиваясь от окружающего убожества. Кое-кто из сокамерниц Сары просовывает руки сквозь прутья окон или дверей, хватает посетителей за рукава и клянчит: «Дайте бедной женщине пенни, леди! Я невинна, как нерожденный младенец».

Сара же лишь наблюдает за вереницей движущихся мимо лиц, а когда посетители удаляются, смотрит на воробьев и голубей, выискивающих крохи между грязными камнями мостовой, и следит за тощим хитрым котом, вытянувшимся как струна и притаившимся в тени на изготовку в ожидании неосторожного воробья, что окажется поблизости.

Однажды, когда она смотрела в зарешеченное окно, кто-то схватил ее за ногу. Удивленная, Сара опустила взгляд: перед ней был Том, маленький сын Кэтрин Уэллс. Ее обвиняли в краже украшений. Малыш Том целыми днями радостно ползал среди заключенных в камере, осыпаемый проклятиями и угрозами, а теперь добрался до Сары и, уцепившись за ее ногу, смотрел вверх широко раскрытыми голубыми глазенками. На перепачканной мордашке сияла чарующая улыбка.

– Привет, малыш Том, – прошептала Сара. – Хочешь посмотреть на птичек? Давай я тебя подниму.

Едва она нагнулась к ребенку, последовал удар кулаком от матери Тома, и Сару отшвырнуло на пол с такой силой, что у нее зазвенело в ушах, и она едва расслышала последовавшие за ударом крики:

– Убери свои грязные руки от моего мальчика, воровка детей!

После этого Сара держалась подальше от малышей и разговаривала лишь мысленно с котами и птицами и сама с собой.

– Невиновна, – шептала она. – Я невиновна.

Но ни котам, ни птицам не было до нее ни малейшего дела. Чем чаще она произносила эти слова, тем слабее и неувереннее звучал собственный голос у нее в голове.

День суда наступил и прошел. Сказали, возникла какая-то задержка. Обвинению требовалось больше времени для расследования дела. На мгновение у нее появилась тень надежды. Если ее признают невиновной, образ морозного осеннего утра во дворе церкви Святого Леонарда снова превратится в настоящие воспоминания, и Сара снова почувствует тепло ребенка у себя на руках и сладкий молочный аромат дыхания младенца…

Но теперь, в новой камере – камере осужденной преступницы, – Сара прячется как можно дальше от окна, в самом темном уголке. Она виновна, а младенец умер. Ее воспоминания – лишь сны сумасшедшей.

Нижняя часть стены, которую она разглядывает бо́льшую часть дня, покрыта зеленым мхом. Влага, стекающая тонкими струйками, оставила на стене рисунки, напоминающие призрачные деревья. В одном месте примерно в футе от пола какая-то давно исчезнувшая отсюда заключенная тщательно выцарапала три неровные буквы: «про».

Что это, часть имени? Или послание, оставшееся незавершенным, поскольку писавшую его женщину прервали? И что же тогда имелось в виду: «проклятье», «пройдет», «простите»?

Буквы так глубоко врезались в рыхлую штукатурку, что их все еще хорошо видно, особенно по утрам, когда слабые косые лучи проникают через прутья окон и падают на стену, хотя в бороздках уже прорастает мох.

Когда их вырезали – десять лет назад, двадцать? И что стало с той женщиной? И со всеми другими. Иногда она представляет их себе: длинную процессию женщин, отправившихся из этой камеры на виселицу, в колонию на Земле Ван-Димена и еще бог знает куда…

Ночью Сара лежит, повернувшись лицом к стене, на которой высечены буквы. Всего в нескольких дюймах за спиной громко храпит Элиза Ди, ее место рядом. Время от времени соседка просыпается и сыплет проклятиями или размахивает левой рукой, громко хлопая по плечу Сары. Саре до этого мало дела: она все равно лежит без сна, а темнота накрывает ей глаза мягкой рукой, и в этой темноте мимо шагает процессия женщин-призраков. Над головой в темноте колокола церкви Святого Павла беспрестанно отбивают каждую четверть часа с мучительной медлительностью.

Днем Сара вынимает небольшой острый камешек, который нашла в углу камеры и тщательно припрятала в башмаке, чтобы никто не отобрал. Медленно и осторожно она счищает мох со стены и добирается до штукатурки, старательно завершая оставленное неизвестной сокамерницей послание. «Й», а за ней «д», «е» и «т». И потом шепчет снова и снова законченное слово. Пройдет. Пройдет. Пройдет.

Однажды ее хватают за плечо, и Сара оборачивается в ужасе, словно в нее вцепился мертвец.

– Странная ты, – смеется Лея, стискивая предплечье Сары, – сидит себе в углу и бормочет себе под нос. Не видела, чтобы ты съела хоть кусочек с тех пор, как тебя привели в эту камеру. Не дело заморить себя голодом до смерти. Может, тебя и признали виновной, но к казни-то не приговорили. Какой смысл делать за палача его работу? Тебе надо жить. Семь лет в ссылке, такой у тебя приговор? Семь лет – это ерунда. Просто ешь и дыши, и семь лет пролетят – не заметишь.

Лея присаживается рядом на корточки, брезгливо подобрав при этом подол платья. Среди толпы немытых, прыщавых, одетых в лохмотья женщин, потрепанных жизнью, Лея Свифт выделяется, словно павлин в курятнике. И странным образом, насмехаясь над ней и передразнивая ее движения и грациозные жесты, другие женщины испытывают в ее присутствии зависть, смешанную с восхищением. Ведь она добилась почти невозможного: с судна для приговоренных преступников, которое должно было отвезти ее к антиподам, Лею вернули назад в тюрьму по приказу главного начальника, чтобы днем убирать его жилище, а холодными ночами (как всем известно) согревать ему постель.

– Держи. – Лея открывает маленькую кожаную фляжку, выуженную из-под подола платья. – Давай, выпей чуть-чуть. Это темный эль. Тебе станет получше. Мне дал его мой добрый покровитель.

Она хихикает и протягивает фляжку к лицу Сары. Пораженная и сконфуженная, та не решается отказаться, открывает рот и чуть не задыхается от резкого вкуса напитка, заполнившего рот. И все же Лея права: эль горький, но его тепло течет прямо в заледеневшие, спекшиеся вены. До этого момента Сара даже не сознавала, насколько пересохло во рту. Она хватает фляжку и делает еще один глубокий глоток.

– Вот это дело, – подбадривает Лея. – Нет лучшего лекарства, чем добрая порция эля. Прикончи всю фляжку, пока другие не наложили на нее лапу. Нужно поддерживать силы для долгого путешествия, которое тебе предстоит. Их понадобится немало, чтобы добраться до того берега. Так мне говорили.

– А как оно там? На корабле, – шепчет Сара. Острый камешек впивается в ладонь: она стискивает руку в кулак, задавая вопрос.

– Ай, да не лучше и не хуже, чем тут, – отвечает Лея, – только на нижней палубе очень мрачно. И говорят, что в открытом море корабль ужасно качает. У некоторых не выдерживает желудок.

– А Ботани-Бэй? Тебе рассказывали, каково там, в Ботани-Бэй?

– Я подружилась с одним моряком, который уже дважды сплавал туда. Он говорил, что в первый раз там несколько недель шел дождь и повсюду была грязь. А во второй он не увидел ни капли дождя. Лучше не уходить далеко в лес, рассказывал он. Там змеи, дикари и еще бог знает что. Так говорил мой друг моряк. Зато в море полно рыбы, и земля там изобильная, если сумеешь устроиться. Он встретил там женщину, сосланную за конокрадство. Она вышла замуж за торговца спиртным и теперь изысканная леди: каждый день носит шелка и ест с красивой посуды с золотыми цветочками. Говорил, что видел это своими глазами. – Лея вздыхает. – Красивый этот моряк. Глаза как янтарь, а на ягодицах тату: с одной стороны лев, с другой единорог. Было даже жаль расставаться с ним, когда приехали забрать меня назад.

Ботани-Бэй, шепчет про себя Сара. Ботани-Бэй. Вот куда меня отправят.

Теперь, лежа ночью без сна, она представляет себя там. Перед ней огромный темный лес, но почему-то она не боится. Говорят, что Ботани-Бэй находится на краю света и всё там вверх тормашками. Но даже ногами вверх Сара проходит по лесу до самого конца и видит за ним широкие зеленые просторы, тянущиеся во все стороны, куда ни кинь взгляд, и усыпанные золотистыми цветочками. Земля там изобильная, если сумеешь устроиться.

Это здесь, дома, теперь всё вверх тормашками, думает Сара. Может, если я выживу и доберусь в Ботани-Бэй, мир снова станет нормальным. Если я выживу и доберусь туда, то, возможно, сумею начать жизнь заново.

Еще затемно ее будит странный шум. После бессонных недель Сара стала погружаться в сон урывками: ее словно заливают волны тумана, заполняя мозг, – и наступают темнота и тишина. Утром она просыпается одурманенная и неотдохнувшая.

Но сегодня происходит нечто необычное. Сначала слышатся скрежет и лязг: открываются ворота, цепи волочатся по мостовой. Вокруг начинают ворочаться другие женщины. Элиза Ди приподымается на локте и бормочет:

– Матерь божья, что за грохот?

Вскоре раздаются цокот лошадиных копыт и дребезжание колес повозки по мостовой, а потом мужские голоса.

– Сколько их там?

– Понадобится еще повозка, Бен, чтобы все поместились.

– Эй, парни! Подгоните еще повозку!

В мутном свете рассеивающихся сумерек Саре удается разглядеть, что двор полон людей и лошадей. Дверь камеры ненадолго распахивается, и тюремщик сует корзинку с хлебом и ведро с водой в руки Эстер, старшей по камере.

– Поскорее ешьте и пейте, пока дают, – бормочет он.

Теперь уже просыпаются все женщины, расхватывают куски хлеба и наливают в кружки воду.

– За вами приехали. Вы отправитесь с ними, – объявляет Эстер.

Подымается шум голосов, словно гудит рой рассерженных пчел. Раздаются бормотания и проклятия, а потом скорбные завывания. Одна из женщин причитает громче остальных:

– Джейми! Джейми! Мне не дали попрощаться с моим Джейми!

Времени едва хватает наспех прожевать хлеб, и тут дверь открывается снова: в просвете, словно темная гора, возникает массивная фигура огромного мужчины в перепачканной темно-синей форме. Он на мгновение застывает на пороге, уставившись на заключенных с саркастической усмешкой на губах.

– Собирайте вещички, дамы. Вы отправляетесь в увлекательное путешествие.

При виде стоящих за ним рядами узников поднимается гвалт: толпа заключенных в цепях и кандалах напоминает армию демонов, которые вот-вот утащат их всех в ад. Завывания женщин достигают пика, и становится почти невозможно различить имена, выкрикиваемые одно за другим.

– Мэри Браун! Мэри Браун! Кто из вас Мэри Браун? – вопит гигант в синей форме. Ответа нет, и тогда старшая по камере подталкивает к охраннику трясущуюся бедняжку Мэри. Ее хватают двое стражников и надевают ей кандалы на ноги и на руки.

– Кэтрин Уэллс! Кэтрин Уэллс! Ты следующая.

Когда воровку драгоценностей хватают за руки, она издает вопль, который слышно во всех уголках тюремного двора.

– Том! – голосит она. – Как же мой мальчик Том?

– Не беспокойся об этом. Мы о нем позаботимся, – отвечают ей, и малыша, чьи крики присоединяются к общему хаосу, хватают сильные руки и исчезают вместе с ним в бурлящей толпе двора.

Сара падает на колени в углу камеры и, прикрыв уши в тщетной попытке заглушить гвалт, непрерывно шепчет:

– Пройдет, пройдет, пройдет.

Она слышит звяканье цепей на женщинах, идущих к повозке, и цокот копыт, когда отъезжает первая из телег. Тюремщики все еще выкрикивают имена женщин:

– Марта Галлахер! Выходи, Марта Галлахер! Эдит Парсонс! Где ты, Эдит?

Сара с ужасом ждет, когда выкрикнут ее имя. Но вместо этого слышит, как дверь камеры захлопывается и в замке поворачивается ключ. А потом на улице скрипят отъезжающие повозки и раздаются вопли и проклятия женщин.

– Многим из вас гореть в аду! – выкрикивает голос. Похоже на Кэтрин Уэллс.

– Ха! – усмехается один из мужчин. – Многие из вас окажутся там куда быстрее нас!

И тут раздается новый звук, еще более жуткий: рев толпы за тюремными стенами. Зеваки ждали этого: хотели понаблюдать, как повозки с закованными в цепи женщинами, преступницами и отбросами общества, прогремят по мостовым Лондона по дороге в Дептфорд на ждущий их там корабль.

Сара отворачивается от стенки и осматривает внезапно стихшую камеру. Недоеденные огрызки хлеба и перевернутые кружки валяются в беспорядке на полу вперемешку с брошенными ковриками, старыми ботинками и другим хламом, оставленным в спешке отъезда. Эстер, старшая по камере, сидит, скорчившись, на полу возле двери и рассматривает свои руки. Лея Свифт как ни в чем не бывало стоит со спокойным выражением румяного лица и улыбкой на губах возле окна, наблюдая, как исчезает за тюремными воротами последняя повозка. Одновременно Лея вытряхивает невидимые глазу комочки грязи из складок платья. Кроме этих двоих и Сары в камере остается еще только Элиза Ди. Она тихо насвистывает сквозь зубы какую-то невнятную мелодию, а чуть позже нарушает тишину словами:

– Что ж, мои дорогие. Зато теперь здесь полно места для оставшихся.

Сара пытается подняться, но колени дико трясутся.

– Почему? – шепчет она, не обращаясь ни к кому конкретно. – Почему они не забрали меня? Я была готова к отъезду.

Элиза издает смешок.

– Почему? – с сарказмом переспрашивает она. – Ты все еще задаешь такие вопросы? Почему они вообще что-то делают, все эти господа? Они творят, что им вздумается, только и всего. Скажи спасибо, что тебя пощадили. Возможно, у них на твой счет большие планы. – Она громко хихикает своим мыслям и снова принимается насвистывать, на этот раз мелодию «Мой дружок живет за океаном»[14], но неуверенно и не всегда попадая в ноты.

Июнь 1816 года

Генри Аддингтон, виконт Сидмут

Рука лорда Сидмута занесена над документом и вот-вот подпишет его. Тут он замечает, что кончик пера притупился, но на заточку времени нет. И затем возникает еще одна проблема: уже коснувшись пером бумаги, виконт понимает, что клерк забыл добавить в документ имена женщин.

– Мергсон! – кричит он. – Мергсон, почему, черт возьми, ты не дополнил предписание?

В соседней комнате раздается шуршание бумаг, и клерк раздражающе медленно вплывает сквозь проем двери. Временами Сидмут готов покляться, что тот намеренно тянет время.

Близится полдень, и солнечные лучи роскошного июньского дня льются в высокие окна кабинета. Сидмут уже пообещал младшей дочери Генриетте встретиться с ней и ее сестрой Шарлоттой в половине первого в дальнем конце парка Сент-Джеймс. Он опаздывает, а виконт ненавидит любую непунктуальность, в том числе и собственную.

– Прошу прощения, ваша милость, – бормочет Мергсон елейным голосом, разглядывая пресловутый документ.

– Имена женщин, Мергсон. На документе должны быть имена женщин.

– Тысячу раз прошу прощения, сэр. Они, должно быть, на отдельном листе. Я тотчас отыщу его для вас.

– Сделай милость, Мергсон. У меня важная встреча, и я уже опаздываю.

Шаркая ногами, клерк выходит из кабинета, а Сидмут бросает взгляд на часы из золоченой бронзы, украшающие мраморную каминную полку. Без пяти двенадцать.

Стараясь унять нетерпение, он берет в руки доклад о беспорядках в Кембриджшире, который уже просматривал раньше, и начинает внимательно читать первую страницу. Его снова терзает приступ несварения: острая боль то и дело донимает его уже больше месяца. Утром она была такой сильной, что ему не удалось позавтракать, однако голод, похоже, только ухудшил дело.

А ведь год начинался так чудесно! Сладкий вкус победы над Наполеоном еще у всех на устах, и вдруг к нему стала примешиваться горечь. Доклады из графств беспокоят все сильнее: чернь грабит дома, вламывается в торговые лавки. Словно наступивший мир развязал руки и встревожил умы простолюдинов. Сначала в Ньюкасле и Ноттингеме, а теперь вот и в Кембриджшире. Кажется, жестокость толпы начала просачиваться сквозь трещины в земле и превратилась в темный угрожающий поток. Не приведи господь, Лондон будет следующим.

Мергсон все еще шумно копается в бумагах и ворчит на своего помощника. Часы уже пробили полдень. Какой абсурд, думает Сидмут, что, несмотря на тяжкий груз забот, на ответственность за безопасность государства, его сейчас волнует только одно: Генриетта и предстоящая ей сезонная поездка в Бат. Вот бы научиться лучше понимать своих детей. Почему Генриетта не похожа на других знакомых ему юных девушек, которые радуются наступлению сезона отдыха на водах и мечтают привлечь внимание достойного юноши? Но нет, младшую ничто не способно отвлечь от меланхоличных размышлений и заставить оторваться от книг, в которых она буквально похоронила себя. Главный интерес ее жизни составляет поэзия. И ладно бы Вергилий, Поуп или Драйден – нет, какие-то современные романтические бредни. Как будто мало того, что ее сестра Фрэнсис отдала сердце совершенно недостойному ее священнику и собирается за него замуж. «Уж точно я не для того карабкался по опасной крутизне социальной лестницы, – думает Сидмут, – чтобы мои дочери выскакивали замуж за священников и поэтов».

– Простите за задержку, ваша милость, – бормочет Мергсон, стремительно, насколько позволяют упитанные телеса, врываясь в кабинет и сжимая в руке скомканный листок с именами женщин, – юный Форсайт положил список не в ту стопку бумаг.

– Бог ты мой, Мергсон. Что за безобразие? Взгляни: угол оторван, имена смазаны. Нельзя же прикрепить такое к официальному документу. Придется переписать заново. Скорее, любезный. Принеси чистый лист бумаги.

Боль между ребрами становится все сильнее.

Виконт снова просматривает документ, который собирался подписать. Это еще одно достижение, еще один яркий момент года и еще одна пластина в сияющих доспехах, защищающих Англию от вздымающейся волны беспорядков и тьмы: Миллбанк.

Такое обычное название, но за ним чувствуется величие нового исправительного учреждения, которое с дальнего расстояния в туманный день напоминает старинный замок. Его построили на возвышении на берегу Темзы, чтобы охранять город от врагов. Эту миссию он и будет теперь исполнять. В воображении Сидмута крепость Миллбанк предстает во всем великолепии: она сдерживает натиск волн варварства, угрожающих затопить город. Но внутри нет и следа средневековья: там царят порядок, разум и христианское милосердие! Заведение спроектировано лучшими умами нации и управляется величайшими филантропами с целью исправления и искупления, а не наказания преступников. По крайней мере, некоторым счастливцам повезет избежать убожества и развращенности, которые ждут осужденных преступников на судах для каторжников. Осужденным заменят ссылку на моральное перевоспитание и практическое обучение в стенах этого великого здания. Перед тем как подписать документ, лорд Сидмут читает последнее предложение:

Его королевское высочество принц-регент имеет честь от имени его величества распорядиться о том, чтобы перечисленных ниже женщин-заключенных из тюрьмы Ньюгейт, которым вынесен приговор о высылке, перевели в указанное исправительное учреждение и передали в ведение его начальника. Там им предстоит оставаться до тех пор, пока их не выпустят в установленном законом порядке.

Будем надеяться, думает виконт с легкой ироничной усмешкой на губах, что хоть кто-то из этих женщин почувствует надлежащую признательность его высочеству.

– Мергсон! Я не могу больше терять время. Просто скопируй имена на поля документа, и покончим с этим.

Он царапает дополнение внизу последней страницы: «Список имен см. на полях изложенного выше письма», затем ставит подпись и передает документ клерку, который начинает мучительно медленно выводить на нем имена: Джейн Докерелл, Эстер Хортон, Элиза Дэй (она же Ди), Сара Стоун…

– Форсайт, проверь, ждет ли экипаж его милости у дверей! – кричит Мергсон, продолжая писать.

Лорд Сидмут снова бросает взгляд на бронзовые часы: они показывают уже десять минут первого. Шарлотта, конечно, рассердится и упрекнет его за опоздание, Генриетта же, как всегда, будет витать в облаках. «Возможно, это отчасти моя вина, – думает он. – После смерти матери Генриетте не хватало женского воспитания, а из-за бурных событий последних лет мне не хватало времени на домашние дела и заботы…»

Сидмут торопится вниз по витой лестнице к двустворчатым дверям, уже выжидательно распахнутым перед ним. На залитую солнцем улицу отбрасывают пятнистые тени вязы. Спустившись наполовину, виконт застывает, обдумывая пришедшую в голову идею. Он предложит устроить для Генриетты бал в Уайт-Лодж. Шарлотта, конечно, захочет помочь с организацией. Гости смогут взглянуть на все усовершенствования, которые он недавно добавил в резиденции в Ричмонд-парке. Мысль оказывается весьма приятной и воодушевляет лорда Сидмута, как и тепло солнечного дня. Даже несварение уже не так сильно мучает. Возможно, чуть позже он сможет осилить легкий ужин. Пироги из ресторана «Брукс» вполне подойдут. Но сначала надо встретиться с дочерями.

Цитадель

Миллбанк. Название ничего не говорит Саре Стоун: оно отзывается лишь смутным воспоминанием о запахе речной глины в тот давний день, когда брат отвел ее в здешние места купить ведерко незабудок. Тогда, насколько ей помнилось, в Миллбанке стояло лишь несколько покосившихся домиков, а вокруг простирались болота с высоким тростником и зарослями ивы.

Полной неожиданностью оказывается для нее зрелище, предстающее перед глазами, пока повозка, тягуче поскрипывая, тащится под дождем по Хорс-Ферри-роуд под завывания и гогот прохожих. Сперва здание кажется Саре чудом природы, по прихоти Провидения выросшим прямо в сердце города: оно возвышается на фоне неба, словно темная туча или мрачная зубчатая горная гряда. А может, это огромный зверь, затаившийся перед прыжком.

Вихрящиеся слои тумана на мгновение расходятся, обнажая сторожевые башни из бежевого кирпича и сланца, парящие высоко над крышами близлежащих домов. Башен много; одни ближе, другие дальше. Потом туман скрывает их снова, и Сара видит лишь неясные клочки теней на темнеющем лондонском небе.

Она сидит в третьей по счету повозке, и, когда хлипкая деревянная повозка со скрипом подпрыгивает на ухабах дороги, Сара сталкивается плечами с Элизой Ди и Эстер Хортон, расположившимися по бокам от нее. Цепи на лодыжках царапают кожу, а одежда промокла от моросящего дождя и тумана. Охранники в форме расположились на мягких сиденьях в передней части повозки, а еще трое едут позади на лошадях. Прилично одетый мужчина в широкополой шляпе и с тростью в руках застывает на обочине дороги, разглядывая проезжающую мимо вереницу повозок и забрызганных грязью женщин, трясущихся в кузовах по рытвинам. Потом прохожий разражается в их адрес бранными словами. И тут же какой-то предмет проносится мимо уха Сары, но, не задев ее и не причинив вреда, падает в грязь на пол повозки. Сара даже не оборачивается и не морщится от криков зевак и бросаемых в заключенных предметов. Она не отрываясь смотрит в сторону приближающегося здания.

Когда они подъезжают ближе, вокруг смыкаются дома, на какое-то время закрывая вид на тюрьму, но потом конвойные поворачивают на открытое пространство у пристани Гросвенор-Уорф, и Миллбанк предстает перед путницами во всем величии. Парящие в небе круглые башни с прорезями окон, увенчанные крышами наподобие ведьминских колпаков, возвышаются в каждом из многочисленных углов здания, похожего на причудливый лабиринт. Стены утыканы рядами квадратных окон, темных, словно пустые глазницы. Вокруг вырыт ров с водой, а за ним высится опоясывающая здание стена из желтовато-бежевого кирпича, сливающаяся цветом с лондонским туманом. В тени этой стены повозка медленно тащится к арочным воротам пенитенциария, которые смотрят прямо на реку.

Возле огромного деревянного въезда на территорию тюрьмы вереница повозок останавливается, и конвоиры через решетку в стене переговариваются с охранниками тюрьмы. И хотя на дворе лето, сырой холод пронизывает Сару до костей. Она чувствует, как дождь насквозь пропитывает грубую ткань ее хлопкового платья и начинает ручейками стекать по спине. Сара вдыхает ветерок, дующий с реки: в нем чувствуется запах глины и смолы, но все же он освежает после затхлого зловония Ньюгейта. На рябящей поверхности бурых вод Темзы виднеется баржа со спущенными парусами: она направляется к пристани, а еще пара рыбаков забрасывает сети с лодчонки, такой крошечной и ветхой на вид, что она в любой момент грозит пойти на дно. Над их головами кружат и пикируют к воде чайки, жалобно покрикивая. Внезапно сквозь туман прорывается столп бледного света, роняя отблески на воду позади лодки. Сара наблюдает, как три чайки стремглав бросаются вниз в этот столп света к рыболовной сети и неистово хлопают крыльями, нацелив когтистые лапы на попавшую в ловушку рыбу.

– Слезайте, слезайте! – кричит заключенным один из конвоиров. Женщины неуклюже выбираются из повозок: мешают кандалы на руках и ногах. Где-то в глубине тюремной территории Сара слышит звон колокола. А потом ворота Миллбанка медленно отворяются им навстречу.

Она ожидает увидеть внутри тюремный двор, но вместо него они попадают в караульную будку, встроенную прямо в стену: странное вытянутое помещение с высоким потолком, где стоит длинный узкий стол. За столом сидит худощавый мужчина в рубашке с высоким воротничком, а на самом кончике его похожего на клюв носа болтается пенсне. Перед мужчиной лежит огромная книга в кожаном переплете, открытая на первой странице и пока совершенно пустая.

– Имя и возраст! – рявкает он каждой из женщин, входящих в помещение. И записывает их ответы в книгу черной с золотом перьевой ручкой, такой же новехонькой, как и книга. Внешние ворота захлопнулись за женщинами, погрузив их в полумрак. Помещение освещается лишь двумя узкими окнами и свечами в обоих концах стола. Каждая из женщин произносит свое имя, потом к ней подходит охранник и снимает с рук и ног кандалы.

Сара так увлекается наблюдением за пером, которое выписывает на бумаге витиеватые вензеля имен и цифр, что не замечает еще одну фигуру, стоящую в тени в дальнем конце караульной, скрестив руки на груди и молча наблюдая за женщинами. Только после того, как завершается перекличка, этот человек выходит вперед и обращается к вновь прибывшим. Голос у него тихий и на удивление высокий, почти как у женщины, лицо мягкое и округлое, щеки розовые, а на голове ореол густых курчавых седых завитков.

– Меня зовут Шерман, и я начальник этого исправительного учреждения… – произносит он.

По непонятной причине Сару вдруг начинает бить дрожь. Голова кружится, и она слышит только отдельные слова начальника, вьющиеся вокруг назойливыми мухами: «дисциплина», «молитва», «труд», «милосердие», «послушание». Только последние два предложения полностью доходят до ее мозга:

– В этом здании вам не разрешено разговаривать ни с охранниками, ни друг с другом без особого на то разрешения. Всего доброго.

После будки привратников они проходят через пустынный двор, похожий на строительную площадку: там высятся горы песка, свалены в неряшливые кучки доски, разбросаны бесхозные тачки и кирки. Женщин ведут стайкой вверх по лестнице к дубовым внутренним дверям тюрьмы, а потом в узкий коридор со сводчатым потолком, словно в старой церкви. Когда они входят во внутреннее помещение, Элиза Ди, идущая сразу впереди Сары, поворачивается к ней и прижимает палец к губам, состроив забавную гримасу.

– Следуйте за мной, – приказывает охранник, и они устремляются в дальний конец коридора, где их провожатый, пыхтя и производя массу шума, перебирает огромную связку ключей и наконец выбирает тот, что отпирает дверь, ведущую к слабо освещенной винтовой лестнице. Молча шагая вверх по ступенькам, Сара ощущает, как ее охватывает все более глубокий страх, причина которого ей самой неясна. Сердце так сильно колотится в груди, что Сара не в силах дышать. Она цепляется рукой за центральный каменный столб лестницы, чтобы удерживать равновесие, и пальцы оставляют влажные отметины на его новой, только что обтесанной поверхности.

Пройдя только часть лестницы вверх, охранник отпирает еще одну дверь и ведет заключенных в другой коридор – в точности такой же, как предыдущий. И тут Сара осознаёт причину своего жуткого страха. Она пытается различить звуки, которые должны издавать другие обитатели здания: топот шагов, грохот дверей, гул голосов из камер – но ничего не слышит. Ни один звук не проникает снаружи, ни один не раздается внутри, кроме приглушенных шагов ее спутниц в бесконечно длинном коридоре. Потом они спускаются по другой спиральной лестнице и идут еще по одному коридору, а Сара слышит, как громко пульсирует кровь у нее в висках.

Время словно поворачивается вспять. Сводчатые потолки и глубоко утопленные в стены окна напоминают Саре старинный дом, на который они как-то наткнулись с братьями и сестрами, когда всей семьей охотились на кроликов в лесу Эбби-Вуд. Говорили, что там бродят призраки монахов. Но в Миллбанке пахнет свежей штукатуркой и краской, а бесконечные деревянные двери не успели потемнеть от времени. Похоже, они единственные обитатели этой цитадели. Прошлое вторглось в настоящее.

А может, они и вовсе единственные живые люди, оставшиеся в мире.

Помещение, куда приводят Сару, огромное, и в нем гуляет эхо. Ее привели сюда одну, в сопровождении лишь смотрительницы. Где-то в темном углу капли воды падают одна за другой в лужицу на полу. Стук каждой капли гулко разносится по сводчатому помещению. Внутрь проникает слабый свет из узких окон на дальней стене. В каменном полу сделаны четыре круглых углубления, напоминающих огромные котлы. Три пустые, а один наполнен чуть теплой водой.

– Снимай одежду, – велит смотрительница, и голос ее гудит в пустом пространстве.

Сара стягивает мокрое платье и нижнюю рубашку и кладет стопкой на каменную плитку. Воздух тут прохладный и влажный, а вода в углублении, куда она спускается, едва теплая. Смотрительница придвигает ногой на край ванны металлическое блюдце с мягким мылом.

– Потрись хорошенько вот этим, – приказывает она.

С того момента, как Сара переступила порог камеры в Ньюгейте, где воды для мытья давали мало, она ни разу не снимала одежду и не мылась целиком, и теперь разглядывает свое тело, как чужое: изучает ноги в мутноватой воде, потемневшие от грязи и исхудавшие до костей. Словно у нищенки, думает она.

Пока она натирается мылом, ее внезапно ослепляет и оглушает, чуть не утопив, ушат ледяной воды, вылитой сверху на голову смотрительницей.

– Теперь вылезай, – командует та, как только Саре удается отдышаться.

Смотрительница протягивает ей потрепанное полотенце, которым Сара протирает глаза, как можно крепче отжимает волосы и вытирает тело. Пока она приводит себя в порядок, в помещение входит пожилой мужчина в длинном черном пиджаке и старомодном парике и внимательно разглядывает Сару, словно экземпляр какого-то редкого животного, которое ему раньше не доводилось встречать.

– Подними руки, – велит ей мужчина. – Выше. – Голос у него хриплый с легкой картавостью.

Сара стоит в центре зала с гулким эхом, словно язычница во время обряда жертвоприношения, а мужчина и смотрительница разглядывают ее в абсолютной тишине.

Потом мужчина подходит так близко, что она видит белую бородавку у него на носу и узор в виде короны на пуговицах пиджака. Он смотрит Саре прямо в лицо, а она, не мигая, смотрит на него. Глаза у мужчины светло-серые и совершенно пустые.

– Открой рот, – командует он.

Она послушно открывает рот, а он сует в него деревянную палочку и нажимает на язык.

– Теперь закрой и сделай вдох. Повернись.

Сара медленно поворачивается кругом.

Оказавшись лицом к лицу со смотрительницей, высокой худощавой женщиной со впалыми щеками и выдающимся подбородком, Сара замечает у нее в руках блеск лезвия ножа, но не успевает даже вскрикнуть, когда смотрительница хватает ее за волосы и отхватывает ножом мокрые пряди. Они падают на пол как увядшие стебли сорняков.

– Стой смирно, если не хочешь пораниться, – требует смотрительница и сильнее тянет оставшиеся пряди, пока лезвие подбирается все ближе к черепу Сары.

Когда процедура завершается, Сара нетвердой рукой проводит по неровной щетине на обнажившейся голове, чувствуя себя еще более голой, чем прежде.

– У тебя или у кого-то из членов семьи наблюдались признаки сумасшествия? – спрашивает мужчина.

Сара чувствует, как на нее наваливается дурнота.

– Нет, – бормочет она.

– Не слышу.

– Нет, – отвечает она уже громче, и ее ложь эхом разносится по комнате.

И тут она понимает, что стала невидимкой. Эти люди рассматривают ее тело, но не видят ее саму. Не видят исхудавших ног и распухших грудей, не видят отметин на животе. Взгляды направлены на Сару, но словно проникают сквозь нее, будто она сделана из стекла.

Мужчина отворачивается и что-то пишет в книге, которую принес под мышкой. А смотрительница сует Саре в руки платье из грубой ткани ржаво-коричневого цвета:

– Надевай.

Каждая складка платья натирает свежевымытую кожу Сары, терзая нервные окончания. Ткань напоминает наждак.

Сара идет по длинному коридору, потом по другому коридору, вниз по винтовой лестнице и еще по какому-то коридору. Наконец открывается дверь, ее вталкивают внутрь, и дверь захлопывается.

Сара стоит на пороге, не веря своим глазам. Маленькая комната перед ней разукрашена на манер парадной гостиной. На окнах розовые бархатные занавески, рядом стоят два кресла, обитые парчой более темного розового оттенка, на полу узорчатый ковер. У стены шкаф со стеклянными дверцами, за которыми виднеется фарфоровый чайный сервиз. В камине горит яркий огонь, а на каминной полке красуются две керамические статуэтки пастушек. За столом в центре комнаты сидит крошечная женщина с седеющими волосами, собранными в узел на затылке. На пустом столе стоит только стеклянная ваза с огромным букетом роз, наполняющим комнату почти нестерпимо сладким ароматом.

Женщина улыбается Саре и указывает на деревянный стул возле стола. Усевшись, Сара крепко стискивает пальцы у себя на коленях, борясь с внезапным желанием протянуть руку и потрогать розы. Их лепестки такие шелковистые, что, если бы не аромат, она сочла бы цветы творением человеческих рук.

– Я миссис Чемберс, – говорит женщина с таким видом, словно раскрывает какую-то тайну. – А ты Сара Стоун.

Сара кивает.

– Ты похитительница ребенка, – добавляет женщина, продолжая улыбаться и не меняя тона. – Ты совершила жуткое преступление, украв младенца у другой женщины.

– Это был мой ребенок! – Слова срываются с губ прежде, чем Сара успевает их остановить.

Она отшатывается назад, вновь ожидая града ударов, что обрушился на ее голову, когда она произнесла эту же фразу в суде магистрата на Ламбет-стрит. Но ударов нет. Улыбка не сходит с лица женщины. Она лишь наклоняется над столом ближе к Саре и тихим нежным голосом говорит:

– Нет, Сара. Это был не твой ребенок, а дочка мистера и миссис Кример. Ты ее украла. Что заставило тебя поступить так подло?

Голос у Сары дрожит, пальцы сжаты так сильно, что ногти одной руки впиваются в костяшки другой.

– Я не помню, – шепчет она. И вправду, на память снова опускается туман, все расплывается. Она видит только морозное утро, когда иней покрывал паутину на кустах, словно фата невесты, и они с матерью вошли в церковь Святого Леонарда с крошечной малышкой на руках, а викарий нагнулся, сдвинул с бровей малышки чепчик и воскликнул: «Какое прелестное создание!»

Миссис Чемберс все еще наклоняется к Саре через стол.

– Но ты ведь сожалеешь о том, что сделала, Сара? – спрашивает она. – Наверняка сожалеешь, что украла ребенка.

Возможно, оттого, что миссис Чемберс говорит тихо, почти нежно, Сара вдруг разражается непроизвольными рыданиями. Вся ее боль, все смущение и ужас прошедшего года вырываются наружу бурной волной, и тело избавляется от скорби, превращая ее в воду, которая без спроса безостановочно течет по щекам.

Миссис Чемберс смотрит на нее безучастно, как человек, видевший подобное много раз. Проходят минута за минутой, и наконец рыдания Сары начинают стихать. Миссис Чемберс подходит к очагу и шевелит в нем угли. Из них вырывается небольшой сноп искр и устремляется вверх по дымоходу. Миссис Чемберс возвращается к столу и осторожно поглаживает собеседницу по руке.

– Успокойся, Сара, – говорит она. – Как я вижу, ты способна на раскаяние. Помни, что Господь больше всех любит раскаявшихся грешников. Как бы ни были черны твои грехи, наш милостивый Господь отмоет их добела. Поэтому ты здесь: чтобы подумать о своих злодеяниях, покаяться и получить прощение. В Миллбанке ты научишься полезному ремеслу и, если будешь искренне слушать голос совести и воспользуешься возможностями, данными тебе в этих стенах, сможешь покинуть путь греха, ведущий к погибели, и выйти на дорогу к вратам рая. Ты ведь этого хочешь?

– Да, – тихо кивает Сара.

В замке Великана Отчаяние

Первое впечатление Сары оказалось ошибочным: место тут вовсе не безмолвное. Здание разговаривает само с собой. Ночью стонет и ворчит, словно его снедают дурные сны, а временами даже слегка содрогается.

Каким-то образом в ее одиночной камере никогда не наступает полная темнота. Даже в разгар ночи тусклый мигающий свет проникает в зарешеченное окошко у нее над головой. Днем туда не попадают солнечные лучи, но мигающий свет усиливается, наполняя окружающее пространство шевелящейся сумрачной серостью.

Впервые попав в Ньюгейт, Сара пришла в ужас оттого, что придется делить камеру с целой толпой других женщин. Теперь же, оказавшись в Миллбанке, она скучает по теплу других человеческих тел, жавшихся к ней ночью. Она лежит в одиночестве в узкой камере со сводчатым потолком: стоит только протянуть руки в стороны от набитого соломой матраса, служащего ей постелью, и они упрутся в стены. Словно лежишь в каменном гробу, замурованном в церковном склепе. Она забыла, сколько времени провела здесь. То ли две недели, то ли целый год.

Сегодня утром смотрительницы запаздывают. Они приходят уже после рассвета, необычно громко шумят, грохочут и гремят металлическими предметами. Похоже, какую-то из дверей камер заклинило, и ее приходится вскрывать ломом и молотком. Когда дверь резко распахивается, заключенные стайкой устремляются в коридор, шушукаясь и нервно матерясь.

– Тишина! – ревет одна из смотрительниц. – Я заставлю вас замолчать!

Голоса женщин стихают, и, шаркая ногами, узницы послушной шеренгой шагают в мастерскую, где занимают места на длинных деревянных скамьях и принимаются шить.

Работа тянется бесконечно. Из красновато-коричневой джутовой парусины им приходится шить мешки или нечто на них похожее – одежду для своих товарок по заключению. Как всегда по утрам, у Сары путаются мысли от бессонницы и голода. Она не отрывает глаз от иголки, непрерывно ныряющей в кирпичного цвета ткань, стежок за стежком, ярд за ярдом. Кончики пальцев у нее исколоты иглой, которую надо проталкивать в грубый холст.

Пока заключенные шьют, одна из двух дочерей миссис Чемберс, сидя перед женщинами на стуле с высокой спинкой, читает им священные тексты. На серой каменной стене за спиной чтицы висит вышитое изображение огромного глаза, окруженного листвой разных оттенков зеленого, так что кажется, будто он таращится из глубины джунглей. Над глазом слова: «Ты Бог, видящий меня»[15].

Сестры Чемберс совсем не похожи друг на друга: старшая высокая и тощая, с темными волосами, стянутыми в тугие косы, уложенные вокруг головы, а младшая – более пухлая и нежная копия своей матери. А вот голоса у них почти одинаковые: певучие и монотонные, словно они произносят заклинание на чужом языке.

Они уже прочитали притчу о Каине и Авеле, о Марфе и Марии, о заблудшей овце, об Ионе во чреве кита. Сегодня очередь Христианина и Уповающего в замке Великана Отчаяние[16].

Если долго сидеть над шитьем, мысли начинают медленно уплывать из тела. Они устремляются вверх к прутьям оконных решеток, и Сара обнаруживает себя в каком-нибудь совершенно ином месте: иногда это воспоминание детства, а в другой раз воображаемый край, которого она не видала в реальности, хотя он кажется до странности знакомым. Сегодня перед ней до самого горизонта простираются бесконечные красно-коричневые равнины. Сара смотрит, как пальцы ее механически сметывают ткань, но представляет, будто в руках у нее не игла, а плуг. Крошечным плугом она вспахивает землю, продвигаясь к горизонту. Но по мере продвижения горизонт удаляется, оставаясь по-прежнему недостижимым. Пока ее пальцы пашут землю, в ушах раздается певучий голос, и кажется, что он звучит где-то над головой.

«Брат, – спросил Христианин, – что мы станем делать? Наша жизнь здесь нестерпима. Скажу о себе, что не знаю, что лучше: продолжать ли жить так или умереть от своей руки. Желает удушения душа моя, смерти извнутри костей моих. Отвращаюсь жизни и могила мне слаще этого терема!»[17]

Нет конца борозде, которую Сара оставляет в красно-коричневой почве. Вчера, сегодня, завтра, тысяча завтра, пахота продолжается бесконечно, горизонт бесконечно удаляется, а над головой не перестает звучать голос.

«Что я за безумный, лежу в вонючем тереме, когда могу гулять на свободе. Ведь у меня в пазухе ключ по имени Обетование, которое, наверно, отопрет всякие ворота Замка Сомнения».

Вот только в Миллбанке все ключи в руках смотрительниц. И для заключенных нет обетования: лишь бесконечные коридоры, похожие друг на друга, по которым они ходят молчаливой вереницей день за днем. Веки у Сары слегка тяжелеют, пока она следит за плугом, рассекающим поле. В дальнем конце пашни, возле горизонта, возвышается одинокое дерево, приземистый темный дуб. И хотя он совсем далеко, Сара каким-то образом отчетливо видит его листву и слышит, как в его ветвях шелестит ветер…

Удар по плечу от одной из смотрительниц выводит ее из задумчивости. Шитье из парусины в руках Сары почти закончено, а старшая мисс Чемберс все еще бормочет нараспев:

«Мы свернули с правильного пути и узнали, что значит ступить на чужую землю. Да будут осторожнее те, кто пройдет здесь после нас, чтоб им за непослушание не попасть в плен к тому, кто владеет замком Сомнение и называется Отчаянием».

На этой торжествующей ноте мисс Чемберс захлопывает толстенную книгу и поднимает взгляд на стайку женщин.

– Теперь можете приступить к завтраку, – объявляет она.

Узницы откладывают шитье на столы перед собой. Поднявшись, они склоняют головы, и тут Сара встречается глазами с Элизой Ди, сидящей на скамье как раз напротив, и та залихватски подмигивает.

– Элиза Ди! – тут же взвизгивает глазастая мисс Чемберс. – Что это за гримасы я вижу у вас на лице?

Элиза покаянно опускает голову.

– Простите, мэм, – бормочет она, – это последствия паралича в правом глазу. Страдаю с самого детства, мэм.

Удивительно, но Элизе всегда удается дурачить надсмотрщиц. Ее коротко остриженные волосы вновь отросли и стали мягкими и прямыми, а мужская одежда, которую она носила в Ньюгейте, сменилась тускло-коричневым платьем, как и у всех заключенных Миллбанка. Теперь Элиза напоминает кающуюся грешницу со старинного витража. По воскресеньям в часовне она роняет голову на руки в таком искреннем, берущем за душу порыве сожаления о своих дурных поступках, что все, похоже, верят ей – кроме Сары, которая сидит совсем рядом и видит озорной огонек иронии во взгляде Элизы, бросаемом по сторонам из-под прикрывающих лицо пальцев.

Элиза стала одной из четырех заключенных, кому доверили важнейшую задачу забирать с кухни еду и распределять среди сотоварок. Каждое утро она пытается налить чуть побольше какао в чашку Сары, чем в другие, и каждое утро Сара отодвигает чашку, едва пригубив напиток. Она голодна, но густая жидкость застревает в горле, и Сара не в силах ее поглотить. Хлеб, который дают на завтрак, тоже малосъедобен: твердый как камень и шершавый, словно кусок песчаника.

Элиза, видя невыпитое какао, недовольно хмурится и подгоняет подругу, жестами и ртом показывая ей, что надо постараться. Но Сара качает головой и подвигает кружку назад к Элизе, и та, сдавшись, выпивает какао сама с таким горестным отчаянием, что Сара улыбается, несмотря на болезненные голодные спазмы (или причина боли не только в голоде), беспрестанно терзающие ее изнутри.

Среди ночи Сару будит резкий грохот. Потолок над головой содрогается и трещит. Слышно, как где-то вдалеке раздается тревожный крик заключенной, который эхом летит по коридорам, словно вопль ночной птицы. Сара лежит в полутьме, оцепенев от страха и уставившись перед собой в тщетном усилии различить звуки и ощущения вокруг. Ей кажется, что она лежит так целую вечность, пока слабый свет снаружи не становится ярче. Тогда ей удается разглядеть одну из стен камеры.

Здоровая трещина, которой точно не было, когда она засыпала, появилась справа от окна, разрезав стену по вертикали почти от потолка и до самого пола. Куски штукатурки попадали на пол, обнажив углы бежевого кирпича. Не двигаясь и даже не пытаясь пощупать стену рукой, Сара пристально смотрит на трещину. Местами она такая глубокая и черная, что напоминает щель в потусторонний мир. И в самой темной и глубокой точке посередине стены поблескивает непонятный лучик.

Это тусклое отражение света, попавшего в углубление стены. Оно исчезает и снова появляется. Сара не может оторвать взгляда от загадочного блика в стене. Внимательно присмотревшись, она снова видит лучик, который поблескивает на гладкой влажной поверхности и движется прямо на глазах у Сары. Ныряет вглубь и становится невидимым, а потом украдкой возникает снова – точка света, обращенная в ее сторону. Студенистый блеск живой плоти.

Через трещину в стене на нее смотрит чей-то глаз: темный, напоминающий глаз перепуганной лошади.

Сара ложится к стене спиной и сворачивается калачиком, сгорбившись и обхватив руками колени. Она слышит шум собственного дыхания, резкого и отрывистого. И прислушивается к звукам извне. Она ничего не слышит, но глаз по-прежнему там. Он все ближе. Ты Бог, видящий меня. Она ощущает, как глаз, отделенный от тела и немигающий, буравит ей затылок. Пытается обернуться и посмотреть на трещину, но не решается. Глаз наблюдает за ней. Ему известны все ее мысли. Но это не глаз Господа.

Это глаз сумасшедшего дяди Джосайи, и он заглядывает в самые мрачные уголки ее души…

Сара слышит грохот и вопли и только потом осознает, что это она стучит и вопит. Ладони горят от боли, когда она молотит ими по двери камеры.

– Выпустите меня! Выпустите! Он следит за мной!

Снаружи раздается топот ног, бегущих по брусчатке. Дверь распахивается, Сару хватает огромная мозолистая рука и зажимает ей рот, чтобы заглушить вопли. Два смотрителя прижимают ей руки к бокам туловища, а третий стоит в дверях и с некоторым любопытством наблюдает за происходящим.

– Бога ради, что это за шум? – вскрикивает тот, что зажимает ей рот. – Что на тебя нашло, Сара?

Она борется и царапается, стараясь освободить руку.

– Глаз! – пыхтит она сквозь прикрывающую ей рот ладонь. – Глаз. – Она машет высвободившейся рукой в сторону стены.

– Вот же черт! – восклицает второй, который держит ей руки. – Ты посмотри на нее.

– Он наблюдает! – вопит Сара. Горло сжимается так туго, что невозможно дышать.

– Никто за тобой не наблюдает, помешанная. Просто чертово здание трещит по швам. Не следовало строить его на треклятом болоте. Успокойся, сделай милость.

Сара все еще бьется и кричит, хотя сама уже не понимает зачем. Ее толкают и тащут по коридору и вниз по лестнице, и наконец она оказывается за дверью какой-то каморки без окна. Дверь захлопывается, и Сара остается одна в полной тишине и непроницаемой тьме.

Они правы. Здесь нет никакого глаза. Нет ничего, кроме слабого запаха плесени. Никаких звуков, даже воздух не шевелится. Одна густая темнота. Такая кромешная, что наваливается на Сару со всех сторон. Она закрывает глаза, чтобы эта плотная пелена тьмы не проникла в душу, и вспоминает историю про Иону во чреве кита. Интересно, темнота внутри кита была такая же непроницаемая, или в ней проглядывали красные прожилки? Под ногами у Сары каменная плитка, немного шершавая. Но когда она осторожно протягивает руку и пытается ощупать пространство, то над головой и по сторонам ее окружает только воздух.

Поскольку она больше ничего не видит и не чувствует, страх уходит, остается лишь опасение перед тем, что вокруг. Вдруг она сидит прямо на краю пропасти? И при малейшем движении вправо или влево сорвется в бездну. Ноющая боль в животе становится невыносимой, словно крыса пожирает внутренности. Сара кладет голову на колени и сидит совсем неподвижно в этой темноте много долгих минут или часов, а то и дней.

Ей кажется, что она вернулась в темноту своего детства, когда спала в одной кровати с двумя сестрами, а рядом на матрасе возле разбитого окна толкались и сопели во сне мальчишки. Скоро наступит рассвет и мама войдет в комнату, распахнет ставни с бодрым возгласом: «Вставайте, сони!» Сестры вскочат первыми и побегут на кухню наполнять миски кашей, а Сара зароется под одеяло, чтобы еще чуть-чуть понежиться в тепле постели…

И вот она уже не ребенок, а совсем взрослая. И плывет на корабле вместе с Недом. Она стала матерью: на руках у нее младенец. Сильный ветер дует с пологого берега, проносится со свистом по палубе корабля, бросившего якорь в устье реки. Другие женщины на корабле хотят посмотреть на ее ребенка и погладить малыша по мягкой головке, но они с Недом ускользают от них в коридор нижней палубы, где Нед прижимает ее к двери одной из кают и принимается ласкать Саре шею. Она со смехом отталкивает его от себя. «Дурачина! – восклицает она. – Здесь нельзя таким заниматься. – Поскольку Нед не реагирует на ее возражения, она отталкивает его более решительно. – Осторожно, папаша Нед. Задушишь малыша!» Но ребенок у нее на руках сладко спит, ни о чем не беспокоясь, а Нед кладет руки Саре на плечи и притягивает к себе…

Может, она заснула, а потом ее разбудил звук, а может, просто сидела в темноте несколько дней, а сейчас звук заставил ее поднять голову с колен. Где-то совсем близко раздавалось пение, и она так давно не слышала его, что не сразу распознала.

Поет женщина.

Голос мягкий, грудной, но, несомненно, женский. Мелодию Сара раньше не слышала. Грустная и вместе с тем ритмичная, она то взмывает, то падает вниз. Невидимая женщина поет тихо, но без перерывов. Песня заканчивается, и она тут же начинает снова. Сначала Сара не может различить слова, но, когда слышит песню второй раз, а затем и третий, в мозгу начинают всплывать формы слов. «Спи, дитя мое», – поет женщина.

Сара хочет подпеть ей, но не знает мелодию. Проводит языком по сухим, потрескавшимся губам и пытается сглотнуть, хотя горло словно стянули веревкой.

Боль в животе как при родах. Что-то давит изнутри, разрывая тело на части.

«Спи, дитя мое, – поет женщина в темноте, – недолго у тебя будет мать, недолго тебе нежиться у нее на руках…»

Затем голос смолкает. Сара ищет в глубинах памяти какую-нибудь знакомую песню. В горле так пересохло, что, кажется, ей не выжать из себя ни звука, и все же хриплый слабый звук вырывается из глубин. И вот Сара сидит неподвижно в темноте и поет. Всего одна мелодия пришла ей на ум. Эту песню пел ей дядя Джосайя до того, как его сбил почтовый экипаж.

Женщина в соседней камере смолкла, но Сара чувствует, что та слушает каждую ноту, и продолжает петь:

Когда стихает последняя нота, за стенкой в соседней камере не слышно ни звука, потом невидимая женщина тихо-тихо принимается петь снова, ту же песню, что и раньше:

Тихий грудной голос соседки – женщины, которую Сара никогда не увидит, – все еще поет бесконечную колыбельную, а Сара заваливается на бок и погружается в бездонную пучину темноты.

Избавление

Доброта застигает ее врасплох. Она лежит на постели, накрытой льняной простыней, окруженная неожиданной и необъяснимой чуткостью. Над ней проплывают женские лица, но она едва их различает. Она видит только простые серые платья и белые манжеты на рукавах, когда крупные ловкие руки приподнимают ее, перестилают ей простыни и обмывают губкой ее тело.

Боль в животе никуда не делась и настолько усилилась, что будто отделилась от тела и парит над лицами женщин. Временами тело Сары исторгает стон, но мерещится, будто он звучит откуда-то снаружи. Иногда она слышит вдалеке другие крики и стоны.

– Ты в лазарете, милая, – говорит женщина, стоящая справа от кровати. – Мы здесь о тебе позаботимся.

Они протирают ей тело мягкой тряпкой, вода приятно прохладная. В воздухе сладко пахнет, похоже на аромат розовых лепестков. Протирая ей живот, одна из женщин внезапно останавливается.

– Посмотри-ка на эту отметину, Мэри, – говорит она второй медсестре. – Думаешь, стоит им сказать?

– Какой смысл, – отвечает Мэри. – Они бы уже увидели, если бы захотели. Ее ведь осматривали врачи, когда привезли сюда, как и всех остальных. Но некоторые вещи они предпочитают не замечать. К тому же теперь слишком поздно.

Приятные охлаждающие движения возобновляются, ослабляя горящее внутри пламя.

Боль накатывает волнами, и ее неистовая сила словно подбрасывает тело вверх, затем снова стихает, оставляя Сару обессиленной и опустошенной, словно дрейфующей на поверхности теплого моря.

Она представляет, будто внутри нее кто-то пытается выбраться на волю. Воображает, что лежит на полу и смотрит вверх, а над головой болтаются веревки с сушащимся бельем. Сара разглядывает кружево и льняные рубахи, над которыми не кровля, а прозрачное голубое небо. Любуясь его сиянием, она воображает, будто ждет повивальную бабку. Только ребенок внутри отказывается ждать. С губ Сары срывается крик, когда боль снова сжимает ей внутренности.

Женщина слева нежно трогает ей лоб, словно мать, ласкающая больное дитя.

– Ничего, ничего, милая, – тихо бормочет она.

Женщина справа берет Сару за руку и гладит ей пальцы, один за другим.

– Думаю, осталось недолго, – шепчет она.