ОН ОТКАЗАЛСЯ от гипноза.

— Вы же обещали помогать, — с раздражением сказала Би Джи. — Мы не можем сломать ваши внутренние барьеры, если не узнаем, из чего они состоят, понимаете вы это, болван?

— Все равно, все это нелепо, — ответил Альва. — Я сказал, что разрешу вам попробовать, и разрешаю. Вы можете обследовать все мои внутренности — но только не мозги. Я внес достаточно большой Вклад Необходимых Работ в специальных лабораториях. Военные секреты. Откуда мне знать, что вы не станете расспрашивать меня о них под гипнозом?

— Да нас не интересуют… — начала было неистово Би Джи, но ее прервал Битер.

— Мы… Однако, Би Джи, нам было бы важно узнать подробности оборонительных сооружений Нью-Йорка, и я бы спросил его об этом, если бы получил такую возможность. — Он вздохнул. — Ладно, есть и другие способы добраться до его подсознания. Альва, откиньтесь на спинку и расслабьтесь.

— И никаких уловок? — с подозрением спросил Альва.

— Нет, мы просто собираемся попытаться усилить ваши сознательные отклики. Расслабьтесь… теперь закройте глаза. Подумайте об этой комнате, она ведь уже знакома вам. Опишите ее мне. Не спешите… А теперь мы пойдем в прошлое… далеко в прошлое. Вам три года и вы что-то уронили на пол. Что это было?..

Альва вынужден был признать, что Битер знает, что делает. День за днем они вытаскивали кусочки его памяти о детстве, события, о которых он так давно забыл, что мог поклясться, что этого никогда не было. Альва обнаружил, что есть нечто восхитительное в том, чтобы перерывать пыльные чердаки его памяти. И они наткнулись на нечто, заставившее Битера резко выпрямиться — темная фигура, держащая в руках что-то пушистое, и сопровождающее ее зловоние.

Может, это и было столь важно, как, казалось, подумал Битер, но они больше не возвращались к этому воспоминанию. Вспоминались и другие забытые вещи: непристойное двустишие о Навозниках, популярное в 2073-м году, когда Альве было десять лет, отрывок из реалити под названием «Плывущий по Стиксу», ужастик, который дети пересказывали шепотом друг другу, пугающая стерео картинка в журнале…

— Вот что нам нужно сделать, — сказала ему как-то Би Джи. — Нам нужно заставить вас понять, что ничего из всего этого не было вашими собственными идеями. Вас заставили так думать и чувствовать. Они создали вас. Это и называется воспитанием.

— Ну, это я знаю, — сказал Альва.

Девушка удивленно уставилась на него.

— Вы все это знали заранее — и промолчали?

— Нет, не так, — раздраженно и одновременно удивленно сказал Альва. — А что мне было говорить?

— А вы никогда не думали, что они должны были позволить вам самим решать за себя?

Альва обдумал ее слова.

— Нужно обучать детей думать с определенной точки зрения. Это необходимо, иначе не будет никакой преемственности между поколениями. Иначе невозможно развивать цивилизацию. Во что бы мы превратились, если бы позволили людям идти, куда им вздумается, даже уходить в Захолустье и становиться Навозниками? — торжествующе закончил он.

Но девушка не выглядела побежденной. Она просто усмехнулась с невыносимо удовлетворенным вздохом и сказала:

— А почему же люди захотят уйти к нам… если мы не можем предложить им лучшую жизнь, чем в Городе?

Это было абсурдно, но Альва так и не смог найти достойный ответ, хотя часто думал над этим. Тем временем его выносливость развивалась, и он уже мог продержаться в домах Навозников от десяти минут, до тридцати, потом до часа, потом уже целый день. Ничто там ему не нравилось, но он мог это выдержать. Он уже мог ездить на короткие расстояния на животных Навозников, и даже тренировался носить с каждый днем все дольше пояс из натуральной кожи. Но он все еще не мог есть пищу Навозников — даже мысль о ней вызывала у него тошноту, — а его собственные запасы подходили к концу.

Странно, но он не беспокоился об этом так, как должен бы. Альва чувствовал, как сопротивление внутри него размягчается с каждым днем. Он был почему-то уверен, что настанет день, когда рухнет последняя преграда. Но что-то тревожило его, что-то, что он не мог даже объяснить — но он видел это во сне, и символом этого была обширная, угрожающая арка небес.

Постепенно, от Битера, Би Джи и некоторых других работников лаборатории, Альва получил цельную картину того, как развивалась генетика Навозников. Раньше он никогда не задавался вопросом, как Навозники создают своих непристойных животных и растения. Ему просто не нравилось думать об этом. Не нравилось это ему и теперь, но Альва обнаружил, что ему более интересно, чем он мог ожидать.

Работая с точными генетическими диаграммами и книгой Дженкинса — Священным писанием микрохирургических методов, генетики Навозников могли комбинировать или изменять свойства живых организмов по своему желанию. Они могли преодолеть несовместимость разных родов и даже классов живых существ, создавая невероятные гибриды муравья и омара, собаки и кошки, вяза и спаржи. Этими методами и управляемой мутацией они могли выкраивать организмы для любого использования. Менее чем за столетие они создали совершенно новую флору и фауну, от почвенных бактерий до тяглового скота.

Но Битер считал, что это наука еще проходит младенческую стадию развития. Он предсказал, что настанет день, когда Навозникам не придется жить в дикой местности, и они создадут Города-Сады. И тогда Навозникам уже не потребуется физически трудиться на земле, а все их потребности станут удовлетворять универсальные и очень сложные живые существа.

— Пет никакой причины, почему обязательно нужно иметь два различных растения — один для выращивания дома, а другой для еды, — сказал он. — Когда-нибудь мы сможем есть плоды прямо со стен наших домов. И еще, в плазме нет ничего, запрещающего нам конструировать сразу взрослую зиготу’. Мы научимся создавать что-то такое, что будет в уже готовом, живом организме менять одни органы на другие по мере надобности. Кроме того, можно существенно сократить время развития и роста. Мы еще только начинаем, Альва. Погодите и увидите, что будет лет через двадцать-тридцать.

От всего этого у Альвы возникало некое неприятное восхищение. Он не мог не заинтересоваться всей структурой общества, которая раскрывалась по мере того, как он углублялся в суть предмета. Но сам предмет ему не нравился и, видимо, никогда не понравится.

После того, как закончила свою работу Ярмарка, у Би Джи, казалось, осталось мало дел. И, насколько мог понять Альва, то же самое было и у остальных. В поселении стало тихо, как в морге. Примерно на один час каждое утро открывалась вялая торговля на центральном рынке. Иногда, по вечерам, играла какая-то музыка и желающие участвовали в неуклюжих и сложных народных танцах. Остальное же время дети носились по улицам и пастбищам, играя в какие-то непостижимые игры. А взрослые, когда были в поле зрения, сидели на крылечках по одиночке и парами, группировались у домов и на лужайках, руки их были заняты какими-то пустяками, вроде резьбы по дереву или рукоделия, но лица оставались безучастными и сонными, как у лягушек на солнце.

— Что вы вообще тут делаете для того, чтобы возбудиться? — спросил он как-то со скуки Би Джи.

Она странно поглядела на него.

— Мы работаем. Делаем вещи или наблюдаем, как вещи растут. Но, вероятно, это не то возбуждение, что вы имели в виду.

— Не то, но покажите их мне.

— Наши простые удовольствия, наверное, не заинтересуют вас, — задумчиво сказала она. — Они довольно однообразны. Мы танцуем, занимаемся верховой ездой, купаемся в озере…

Они пошли купаться.

Это было неплохо. Правда, тревожило то, что не было никаких специальных мест для плавания. Просто они спускались с берега к воде, плыли, сколько хотели, затем поворачивали обратно. Но озеро, к удивлению Альвы, было более чистым и лучше на вкус, чем вода в любых бассейнах, в которых он побывал.

Лежать на травке тоже было для него новым ощущением. Это было удобно… нет. не удобно, так как травинки кололись, а земля была неровной. Неудобно, но… покойно. Это действует Земля, лениво подумал он, огромная мать-Земля, качающая в колыбели — бесконечно медленное покачивание, какое можно почувствовать, только закрыв глаза.

Альва сидел, чувствуя себя одновременно бодрым и расслабленным. Би Джи лежала на земле возле него, закрыв глаза и забросив руку за голову. Это была изящная поза. Он стал восхищаться ею, сначала позой вообще, затем отдельными деталями — ее гладкой кожей, твердой грудью под полуприкрывшим ее узким купальником, чуть розоватым оттенком закрытых век — перечень можно было продолжать, и Альва вдруг понял, что Би Джи, если внимательно ее рассмотреть, очень красивая девушка. И он мимолетно подумал, почему не замечал этого прежде?

Она открыла глаза и взглянула на него. Его накрыла какая-то волна, и без особого удивления Альва понял, что наклонился и целует ее.

— Би Джи, — сказал он некоторое время спустя, — когда я вернусь в Нью-Йорк… Я хотел спросить — ты бы поехала со мной? Я имею в виду… ты отличаешься от остальных. Ты образована, умеешь читать, хорошо знаешь грамматику…

— Я понимаю, что ты говоришь это как комплимент, — ответила девушка, — и постараюсь не показаться неблагодарной или задеть твое самолюбие, но… — Она взмахнула рукой. — Например, чтение. Это — хобби Дока, которое я переняла от него. Это же примитивное умение, Альва, сродни тому, как пояснять рукописи. У нас есть другие возможности. Мы больше не нуждаемся в чтении. Теперь о грамматике… Тебя не удивило, что я использовала твою грамматику для того, чтобы тебе было понятнее? — Она нахмурилась. — Наверное, это было ошибкой. Зря я начала этот разговор. Нет, теперь уж минутку послушай! Разница между вашей грамматикой и нашей в том, что ваша устарела, по меньшей мере, на шестьдесят лет. Вся это ерунда, которую вы используете, эта архаика с лицами, числами, местоимениями… Зачем все это? Можно прекрасно обойтись и без нее.

— Ну… — начал было Альва.

— Твое предложение насчет того, чтобы уехать в Нью-Йорк, я ценю, — перебила его девушка. — Но время Городов на исходе, Альва. Через десяток лет не останется ни единого. С ними все кончено.

Альва напрягся.

— Это самая большая нелепость, что я слышал…

— Вот как? Тогда зачем ты приехал сюда?

— Ну, у нас сейчас кризис, но мы преодолеем его. Не можете же вы…

— Этот ваш кризис начался давным-давно. Если я правильно помню, это было примерно в 1927 году, когда Мюллер изменил гены у дрозофилы, облучая ее рентгеном. Это был первый шаг, более, чем за сто лет до твоего рождения. Потом, за следующие тридцать лет, появился электронный микроскоп и микрохирургия. Но настоящая биологическая революция свершилась в 1962 году, когда Дженкинс создал свое Священное писание, открыл методы генной модификации — и эпоха Городов стала клониться к закату. Постепенно люди снова начали обращаться к земле, выращивая новые зерновые культуры, создавая новые виду животных. В Больших городах разбирали на запчасти одни машины, чтобы отремонтировать другие, как насекомые, пожирающие самих себя, когда кончается пища. И теперь все подошло к концу. Ты можешь думать, что это всего лишь кризис, но нет! Это конец!

Альва словно услышал холодное эхо слов Витэка: «Пал Рим. Пал Вавилон. То же самое может произойти и с Нью-Йорком…»

— Выходит, — сказал он, — я словно крыса, убегающая с тонущего корабля?

— Альва, — вздохнула она, — у тебя прекрасные мозги. Ты умеешь ими пользоваться. Только не надо мыслить такими идиотскими метафорами и лозунгами. Я ведь не прошу, чтобы ты примкнул к побеждающей стороне. Это не имеет никакого значения. Независимо от того, какой путь ты выберешь, через несколько лет не станет никаких противоборствующих сторон.

— Чего ты тогда добиваешься? — спросил он.

— Я думаю, ничего, — печально ответила девушка. — Пойдем-ка домой.

После этого последовала серия незначительных событий, и одним прекрасным утром, отправившись погулять по холодку, они остановились отдохнуть у одиноко стоящего дома, в котором, как оказалось, жил Джордж Аллистер из клана Гробов, маленький застенчивый человек, который показывал Альве, как ставить отметки, в день его прилета.

Джордж, как заподозрил Альва — и позже Би Джи подтвердила это, стоял так низко на социальной лестнице, как только мог опуститься Навозник. Но у него был собственный дом. У него была жена, три ребенка, а возле дома поле, где паслись его животные. Дом был большой, прохладный и чистый. Он налил им лимонад — от которого Альва с тоской отказался, — из вспотевшего, переливчато-синего кувшина, пока они сидели на широком крыльце.

У Навозников совсем не было слуг. Альва вспомнил свой юношеский страх, неожиданно появившийся в те времена, когда он впервые за-интересовался девушками, что его дети, если таковые появятся, могут попасть на дно трудового бассейна, из которого он поднялся, или, что еще хуже, опуститься до состояния слуг.

После этой прогулки Альва вернулся очень тихий и задумчивый.

Несколько дней спустя, когда Би Джи работала, а Альва маялся, не зная, куда девать свободное время, он забрел в одну из комнат лаборатории, где две помощницы Битера, девушки, которых он знал в лицо, сидели с двумя большими шкатулками из дерева и кожи, в форме стручков, которые стояли открытыми на столе перед ними.

Охваченный жаждой общения и в то же время озабоченный своими проблемами, Альва не обратил внимания, что девушки, очевидно, занимались чем-то сугубо личным. Даже когда они быстро захлопнули шкатулки при его приближении, это не послужило ему намеком.

— Что это? — бодро сказал он. — Можно мне посмотреть?

Они растерянно взглянули друг на друга.

— Это наши шкатулки невест, — сказала брюнетка. — Обычно мы не показываем их никому, кроме своих избранников…

Они снова обменялись взглядами.

— Он никому не расскажет, — заявила рыженькая, бросив на Альву загадочный взгляд.

Они открыли шкатулки. В каждой было множество крохотных отделений, и в каждом отделении находилось что-то, обернутое в ткань или тонкую бумагу. Брюнетка взяла самый большой предмет и с преувеличенной заботой развернула его. Это оказался бесформенный, красно-коричневый комочек.

— Домашнее растение, — сказала она, снова заворачивая его.

Рыженькая показала ему пузырек, полный крохотных белых шариков.

— Яйца ткача. Целых двести штук. Это много, но мне нравятся всякие занавески и портьеры.

— Минутку, — озадаченно сказал Альва. — А что делает домашнее растение?

— Выращивает дом, разумеется, — ответила брюнетка и достала свой пузырек, полный яиц. — Мусорщики.

У рыженькой был прозрачный мешочек с темными пятнышками в нем.

— Сервисные деревья.

— Конвертер мусора.

— Это превращается в кровать, а это — в кресло-качалку.

И так далее, до бесконечности. Глаза у девушек заблестели, щеки разгорелись от возбуждения.

Шкатулки, как понял Альва, содержали зародыши всего, что будет необходимо для начала обустройства домашнего хозяйства Навозников, и в первую очередь — сам дом. Альве тут же пришла в голову одна мысль:

— А у Би Джи тоже есть такая шкатулка?

Девушки уставились на него наивными глазами.

— Разумеется!

Альва неловко откашлялся.

— Странно, она никогда не упоминала о ней.

Девушки снова обменялись загадочными взглядами и промолчали. Альве почему-то стало еще более неловко, но он все же задал еще один вопрос:

— А как насчет жениха… разве он ничего не должен приготовить?

Да, как Альва и ожидал, жених должен иметь всех домашних животных, семена для вспомогательных построек и все зерновые культуры, кроме огорода невесты. Все, находящееся в доме и возле — было ее хозяйством, все, что дальше — его.

— О-о!.. — протянул Альва.

— Но если у парня по каким-то обстоятельствам нет ничего этого, все вносит его клан, а он расплачивается потом, когда встанет на ноги.

— Ага! — сказал Альва и повернулся было, чтобы уйти, пока еще не слишком поздно.

— А вы уже думали о том, — крикнула ему в спину рыженькая, — в какой клан вы хотели бы быть принятым, Альва?

— Гм-м… нет, — ответил Альва. — Не думаю.

— Поговорите с Доком Битером. Он глава Глиняных Кружек. Хороший, могучий клан.

Альва убежал.

Затем было дело с Шекспиром. Это началось на третью неделю его проживания в Захолустье, когда он уже мог носить с собой свежий мясной овощ Навозников — Би Джи называла его раднип. У него еще не хватало смелости откусить от него кусочек, но он уже знал, что настанет время, когда он отважиться на это. Би Джи пришла к нему в комнату и сказала:

— Альва, драматическая труппа Ринольдса ставит в следующую субботу «Гамлета», и у них не хватает Полония. Как ты думаешь, ты мог бы подготовить эту роль за такой срок?

— А кто такой Гамлет? И кто такой Полоний?

Она принесла для него из библиотеки птицу, и Альва прослушал пьесу, которая оказалась архаичной версией «Управляющего Копенгагена». Правда, текст не был модернизирован и сокращен, но он уже привык к этому, как привык и к неряшливой речи Навозников. В нем было полно незнакомых слов и фразочек, типа «кандалы» или «выгнать лису из норы». На три четверти их смысл был непостижим, но постепенно Альва стал приобретать навыки, к тому же в этой пьесе была странная мощь. Это была пьеса о человеке, который сносил удары и презрение времени, об угнетенном, оскорбленном, но гордом человеке, о муках любви, презрении и так далее, и так далее… Пьеса гремела пафосом, но и это в ней было к месту.

Однако, Полоний был персонажем, в котором Альва узнал Пола Амсона из «Управляющего» — вздорный старик, который вмешался в любовь главного героя, и был убит им в третьем акте. Альва рискнул намекнуть, что ему больше подошла бы роль Гамлета, но режиссер, маленький, сухой человечек с удивительно громким голосом, настаивал на том, что ему нужен только Полоний, да и для этой роли, по правде говоря, Альва был еще под вопросом.

Альва трудился до кровавых кругов в глазах.

Репетиции были сплошным кошмаром. Сам текст не явился проблемой — Альва быстро выучил его. Но в отличие от реалити, здесь сначала не было ничего, кроме простой, грубой сцены, на которой и должны были играть актеры. Но дело у него продвигалось. Он прекрасно знал текст, и, когда остальные актеры еще запинались и читали свои роли по подсказкам, он произносил все без запинки. Выражение лица режиссера с кислого начало сменяться враждебным, пока, за три дня до начала выступления, Альва вдруг осознал, что все вокруг сплотились против него.

Это не было похоже на реалити. Здесь не было ни микрофонов, чтобы усиливать голос, ни камер, записывающих лица крупным планом. И еще аудитория — здесь была живая аудитория!..

Альва учился играть по-другому. Попытки подражать размашистым жестам и декламаторским голосам остальных актеров быстро развивались. В жизни Альва никогда не испытывал страха сцены, но к началу спектакля в субботу вечером он превратился в бледную, взмокшую от пота развалину.

Он тупо, автоматически, дотянул до третьего акта, когда его героя убили, вяло переоделся и стал потихоньку пробираться к выходу, но там его подстерегал режиссер.

— Гастэд, — резко сказал он, — вы когда-нибудь представляли себя профессиональным актером?

— Была у меня когда-то такая мысль, — сказал Альва. — Но почему вы спрашиваете?

— Ну, так почему бы вам им не стать? Вы прекрасно играете. Я еще не видел человека, который так быстро вошел в роль.

— Что? — ошеломленно вскричал Альва.

— Вы были неплохи, — продолжал режиссер. — Сыграли несколько грубовато, но все же хорошо. Я знаю кое-кого в нескольких театральных труппах — в труппе Мондрильо, группе Калфо-глу, еще в парочке других. Если хотите я отправлю к ним птиц и узнаю, есть ли у них вакантные места. И не благодарите меня. — Он отошел на несколько шагов, затем обернулся. — Да, Гастэд… переоденьтесь снова в костюм Полония.

— Гм-м… — протянул Альва. — Но я же мертв. Я имел в виду…

— Для вызовов на поклон. — сказал режиссер. — Вы же не хотите пропустить это?

Он развернулся и ушел.

Альва рассеянно достал из кармана кусок раднипа и с хрустом откусил от него кусок. На вкус он был слегка неприятен, как старая белковая паста или неправильно изготовленный сыр, но Альва заставил себя прожевать и проглотить его.

Внезапно он понял, что должен уйти. Он не стал надевать театральный костюм. Вместо этого он порылся в реквизите и нашел штаны из шкуры моли и пятнистую рубашку из паутинной ткани. Он надел их, прошмыгнул через заднюю дверь и направился на юг.

Юг Альва выбрал по двум причинам. Во-первых, он надеялся, что никто не станет искать его в том направлении. А во-вторых, вспомнил слова Би Джи, сказанные еще в первый день, когда он демонстрировал свои инструменты: «Металл добывают в Ямах всего в нескольких милях отсюда».

Был еще слабый шанс, что Альва сумеет найти там нужный металл, оживить летающую платформу и полететь домой, без неприятных объяснений с Витэком, что случилось с платформой и всем оборудованием. А если не найдет этот металл, то просто пойдет пешком.

Он должен сделать это немедленно. Он и так уже прождал слишком долго.

Они уже составили для него схему всей жизни — жениться на Би Джи, упокоиться в доме, выращенном из семени Би Джи, хранившимся в шкатулке в форме стручка, стать актером на простой сцене и превратиться в настоящего Навозника. И черт побери, какая-то неблагоразумная частица его души хотела всего этого!

Хорошо еще, что он не остался для вызова на поклоны…

Солнце садилось, пока он шел, пока он не остался на призрачной дороге, обдуваемый прохладным ветерком, один в мире, оглашаемом пением сверчков.

Ночь Альва провел, съежившись под изгородью. На рассвете его разбудили птицы, поднявшие галдеж на верхушке дерева. Он умылся и попил воды из ручейка, текшего через поле, съел багряно-красный фрукт, растущий поблизости, и пошел дальше.

Через два часа он поднялся на хребет и обнаружил, что путь ему пересекает длиной в несколько миль неглубокая впадина в земле. Как и все вокруг, она была заполнена рядами растений.

Альве не оставалось ничего другого, как только попробовать перебраться через нее. Или лучше стоило бы пройти несколько лишних миль вокруг?

Дорога спускалась вниз к воротам в высокой ограде из терновника. За воротами была маленькая куполообразная будка, а в будке дремал загорелый человек с фиолетово-зеленой птицей на плече.

Альва рассмотрел вывеску, висевшую на терновнике рядом с воротами. Теперь он уже более-менее разбирался в пиктографической письменности Навозников, чтобы с уверенностью понять, что там было написано. Первый символ изображал гвоздь с приложенным к нему обухом топора. Он означал железо. Вторым было несколько стилизованных точек, напоминающих семена. Ямы?

Альва с растущим недоумением посмотрел через ворота. Навозники называли это место «Ямы», но в воображении у Альвы всплывало понятие «шахты». Однако…

На будке Альва увидел еще один небрежно намалеванный оранжевый символ. Он узнал его, этот значок означал имя.

— Джерри! — окликнул он.

— Р-рк, — сказала, пробуждаясь от сна на плече человека, птица — Акцент Керри, но кое-что намекает на происхождение из Лондона, Глазго или…

— О, черт! — сказал Альва. — Эй, Джерри!

— Р-рк! Акцент точно Керри, но…

— Джерри! — закричал Альва уже в полный голос.

— Акцент точно Керри, но… — завопила в ответ птица.

Загорелый открыл глаза и схватил ее за клюв, задушив в зародыше слово «деградирующий».

— А, привет, — сказал oil — Вы еще не знакомы с птицами Шоу. а у них у всех один недостаток. Их трудно заткнуть.

— Я бы хотел, — сказал Альва, — посмотреть… гм-м… Ямы. Там все в порядке?

— Конечно. — бодро ответил человек, открыл ворота и пошел впереди по длинной авеню между двумя высокими рядами растений.

— Я Джерри Финч, — сказал он. — Клан Литтлтона. Не думаю, что вы сообщили свое имя.

— Харрис, — наугад брякнул Альва. — Я пришел с севера.

— Из Юков? — спросил человек.

Альва кивнул, надеясь на лучшее, и показал на растения, между которыми они шли.

— Что это?

— Пустые заготовки. Использовались для фуража в прошлом месяце. Теперь не дадут урожая до августа, да и тогда он будет бедный. Я говорил Ангусу — это хозяин Ямы, — говорил я ему, что почва истощилась, но он будет выжимать все до последней тонны, затем до последнего фунта и унции. Сами увидите, что получилось в сотне ярдов к востоку в апреле. Жалкое зрелище. Пришлось продать их на петли.

По позвоночнику Альвы пробежал холодок. Он откашлялся.

— А где-нибудь есть здесь ножи? — спросил он с нарочитой небрежностью.

— Ножи? Ну, конечно — вон там.

Альва прошел за ним до конца прохода, и еще три шага по следующему. Здесь растения были гораздо выше, более темные у основания, массивные и сучковатые по всей длине. Тут и там среди глянцевых листьев Альва увидел неуместный блеск голубоватой стали.

Наклонившись вперед, Альва всмотрелся в листву.

Оказалось, что блеск давали прекрасно сформированные, шестидюймовые лезвия ножей из хромированной стали. Каждое было привязано… нет, росло! — из твердых, коричневых веток одинаковых по размеру и форме, и служащих рукоятками.

Альва выпрямился.

— Мы делаем это немного не так, как на севере, — сказал он. — Вы можете коротко рассказать, как работают Ямы?

Джерри удивленно взглянул на него, но с готовностью принялся рассказывать.

— Они походят на любые другие металлодистилляторы. Извлекают из руд металл и формируют его в виде таза, ножа и любых других предметов. Изделие образовывается, естественно, снаружи, так что нет нужды срубать растение, чтобы достать его. Урожай мы получаем около года, пока не оказывается израсходованной руда. Тогда мы приводим землекопалки, расширяем Яму, и делаем новый посев. Только и всего.

Альва уставился на фантастические растения. Ну, а почему бы и нет. Растения, которые выращивают ножи, дверные ручки или…

— А как насчет сплавов? — спросил он.

— Мы добываем железо, свинец и цинк. Углерод берем из воздуха. Другие металлы импортируем в гранулах. Главный образом, хром, его мы получаем от Северо-Западной Федерации. Однако, они берут штаны не по размеру. Жадничают. Я думаю, в ближайшее время мы порвем с ними отношения и переключимся на вас, Юков. Не то, чтобы, по моему мнению, вы были лучше других, но, по крайней мере…

— Родий, — сказал Альва. — Палладий. Как насчет них.

— А что это?

— Металлы платиновой группы.

— О, конечно, я понял, что вы имеете в виду. Мы не работаем с ними. Нет заказов. Однако, мы могли бы начать добывать их для вас… Думаю, Северо-Запад их добывает. На это уйдет несколько месяцев.

— А предположим, вы хотите сделать родие-палладиевый сплав. Сколько времени это заняло бы?

— Ну, нудно вывести куст, который возьмет и соединит их в правильных пропорциях, нужных размеров и формы. Это от многого зависит. Например, спешите ли вы или…

— Ладно, устало сказал Альва. — Спасибо за информацию.

Он повернулся и направился к воротам.

Он прошел уже полпути, когда услышал позади какой-то тарарам.

— Вау! — казалось, кричали многочисленные голоса. — Вау! Вау!

Альва повернулся. В десятке шагов позади него Джерри и птица у него на плече точно также вытягивали шеи и вертели головами. А дальше, возле кучки низких строений ярдах в триста от них, три человека безумно размахивали руками и кричали: «Вау! Вау!»

— Вау, не хочу даже знать, что это! — пронзительно завопила птица. — Я не Вау, а Ман. Фиолетовый. Возьмите меня в вашу родную…

— Заткнись, — сказал Дждерри, сложил ладони чашечкой и завопил: — Ангус, что происходит?

— Чикаго! — донеслось в ответ. — Я получил слово! Они обчистили Красные Ямы! И приближаются!..

Джерри бросил взгляд через плечо.

— Приближаются, — повторил он и бросился бежать к зданиям.

Альва секунду поколебался, затем тоже побежал, Сделав усилие, он догнал Джерри.

— Куда мы бежим? — задыхаясь, спросил он. — В Красные Ямы?

— Не болтайте глупости, — пропыхтел Джерри. — Мы бежим защищаться. — Он оглянулся в том направлении, откуда они пришли. — Красные Ямы в той стороне.

Альва взглянул туда раз, затем другой, потому что в первый раз не понял, что увидел. А на второй он увидел, как что-то маячившее на горизонте превратилось в группу черных точек.

Появились другие люди, бегущий к зданиям, как Альва и Джерри. Точки уже превратились во что-то овальное, удлиненное. похожее на ноготь большого пальца.

Их было много. Земля под ними стремительно покрывалась полосой золотистого тумана, точно пыль, размешанная огромным невидимым пальцем.

Обогнув ближайшее здание, Джерри бросился к открытой двери. Альва последовал…

Но что-то тяжелое и твердое жестоко ударило его по затылку и в основание шеи…