1. Обмен оружием?

Отправляя Патрокла в бой вместо себя (песнь XVI), Ахилл снабдил его своим оружием. Это были «бессмертные» доспехи, подаренные ему отцом, которому их дали боги (XVII, 194–197). «Бессмертными» они названы, по-видимому, чтобы указать их неуязвимость для людей.

Идею такого переодевания подсказал Патроклу старец Нестор («Несторида» в XI песни). Он тогда внушил ему миссию спасти ахейцев, выпросив у Ахилла разрешение повести в бой его войско, раз уж он сам от боев воздерживается. Мотив облачения в доспехи Ахилла был такой:

Эту же мотивировку Патрокл повторил и Ахиллу, выпрашивая позволение, оружие и войско. Ахилл дал разрешение, только запретил штурмовать город. Патрокл облачается в доспехи Ахилла, берет его меч и дротики, также ему запрягают в колесницу бессмертных Ахилловых коней. Не взял Патрокл только неподъемное копье Ахилла, сделанное для него кентавром Хироном из цельного ствола кедра. Однако в бою никого это переоблачение не обмануло, и вообще оно дальше забыто. Патрокл нарушил единственный запрет Ахилла и, воодушевленный успехами, бросился на штурм города. Появился Аполлон и мощной дланью ударил его в грудь. Доспехи, неуязвимые для людей, с него спали, оружие раздробилось, и его, безоружного, поразили насмерть Эвфорб и Гектор.

Во время сражения за его тело Гектор снял с него чудесные доспехи Ахилла и сначала велел отнести их в город, потом передумал, догнал своих слуг и переоблачился сам: «Став от боя вдали, Приамид обменялся доспехом...» (ХVII, 192) Теперь Ахилл уже жаждал вступить в бой ради мести за друга, но не мог, так как других доспехов у него не было. Его божественная мать отправилась к богу Гефесту, и тот выковал для Ахилла новое оружие. Таким образом, и Ахилл сменил вооружение.

В этом сюжете смена оружия совершается многократно: сначала Патрокл надевает доспехи Ахилла, потом, сняв их с Патрокл а, их надевает Гектор, потом Ахилл получает и надевает новое снаряжение, а Гектора трофейные доспехи не спасают от смерти. Гомер (в переводе Гнедича) говорит об «обмене доспехом», у критиков (особенно немецких) эта тема обычно называется «Обмен оружием» (Waffentausch). Но точности ради нужно признать, что никакого обмена оружием здесь нет. Патрокл не меняется с Ахиллом — свое оружие не отдает ему взамен полученного от него. Гектор, снимая с трупа Патрокла доспехи, тоже ничего Патроклу не вручает. Происходят смена снаряжения, смена доспехов и переоблачение в чужие доспехи. Своеобразный маскарад. Надо сказать, смертельный маскарад. Чудесные доспехи не спасли никого — все три героя в них погибли.

Почему же потребовались каждому из этих героев чудесные, богами сработанные доспехи? Почему они никого из них не защитили? Зачем нужен был в поэме весь этот маскарад? На все эти вопросы у Гомера нет ответа. Да и вопросами этими певец и не задавался.

2. Ахилл без доспехов

Вначале Ахилл предстает лишенным доспехов (в них ушел и погиб Патрокл), и ему их добывают, чтобы он мог снарядиться к аристии, а в конце он во всеоружии совершает свой главный подвиг — отмщение за Патрокла: лишает Гектора жизни. Но если главный подвиг — умерщвление основного противника в поединке — типичен для героического эпоса, то оставление главного героя без доспехов совершенно необычно. Хотя оно начато в песнях XI (в ее части «Несториде») и особенно в XVI («Патроклии»), продолжено в XVII (битва за тело Патрокла), но основные события, в которых есть смысл искать разгадку всей цепочки, происходят в XVIII песни. Поэтому рассмотрим песнь XVIII — «Гоплопею» (точный перевод: «изготовление доспехов», но изготовление занимает только часть песни; если иметь в виду всю песнь, то больше подошло бы название «Обретение доспехов»).

Песнь эта какая-то пестрая, клочковатая. Каждый мотив в ней появляется, потом исчезает, чтобы прорезаться в другом месте, далеко от первого. Таким образом, песнь состоит из 11 фрагментов, весьма самостоятельных, хотя, перетасовав, их и можно связать тематически в несколько блоков, и тематически же к ним примыкает (в качестве 12-го фрагмента) начало песни XIX. Вот перечень этих фрагментов:

1) Горькая весть (XVIII, 2–34): Антилох сообщает Ахиллу о гибели Патрокла;

2) Наставление Фетиды (XVIII, 35–148): услышав вопль Ахилла, Фетида является к нему из глубин моря и наставляет удержаться от боя и мести, пока она не добудет ему новые доспехи;

3) Риск утраты — отчаянное положение защитников тела Патрокла (XVIII, 148–164): Аяксы изнемогают под натиском Гектора;

4) Призыв на помощь — к спасению тела Патрокла (XVIII, 165–202): посланная Герой Ирида призывает Ахилла вступиться, пусть и без доспехов;

5) Крик с раската (XVIII, 203–231): Ахилл выходит за стену и с раската криком отгоняет троянцев, ему помогает Афина;

6) Спасение тела (XVIII, 231–238): ахейцы выносят тело, и Ахилл сопровождает их;

7) Преждевременный заход солнца (XVIII, 239–242) — по велению Геры;

8) Вечернее совещание троянцев (XVIII, 243–314): спор Гектора с Полидамантом;

9) Ночное оплакивание Патрокла (XVIII, 315–355) — с предварительным омовением, бальзамированием и одеванием тела;

10) Перебранка Зевса и Геры (XVIII, 356–368): Зевс корит Геру за побуждение Ахилла к бою;

11) Фетида у Гефеста (XVIII, 369–616): изготовление доспехов для Ахилла;

12) Доставка доспехов Ахиллу (XIX, 1–39).

Получаются следующие блоки:

А. Блок Патрокла. Первый из этих фрагментов текста тематически связан с шестым и девятым и образует сквозную линию простого, естественного завершения «Патроклии» — за гибелью Патрокла должны следовать извещение его друга, вынос тела с поля боя и оплакивание; во всех участвует Ахилл и присутствует тело Патрокла или, по меньшей мере, образ убитого, и все действия имеют непосредственное к нему отношение. Восьмой кусок (совещание троянцев) остается особняком, но он подключается к девятому отрезку: собрание троянцев — параллель сборищу мирмидонян над трупом Патрокла.

Б. Блок Фетиды. Второй кусок связан с одиннадцатым и двенадцатым — их объединяет участие Фетиды и идея необходимости добыть для Ахилла новые доспехи взамен утраченных.

В. Блок Ахилла. Третий кусок связан с пятым: ахейцев, находящихся в крайности, выручает Ахилл при поддержке Афины; тройной попытке Гектора вырвать тело у ахейцев и его тройному крику отвечает тройной крик Ахилла с раската, усиленный криком Афины.

Г. Блок Геры. Четвертый кусок связан с седьмым и десятым: во всех трех действует инициатива Геры.

Таким образом, в составе «Гоплопеи» выявляются четыре тематических блока, из которых собственно обретению доспехов посвящен только второй — блок Фетиды (три отрезка), но это наиболее крупный по объему блок, да и остальные с ним как-то связаны. Отрезки, составляющие все эти блоки, разверстаны по всей песни и перемежаются друг с другом, образуя мозаикой цельную картину. Но беда в том, что стыки получились шероховатыми. Это позволяет не только разъять картину на составные части, но и заподозрить их разное происхождение и искусственное соединение. Они разновременны, одни поставлены раньше, другие позже, то есть вставлены. И точно так негладко примыкает вся череда отрезков к предшествующему тексту ХVII песни.

Пройдемся по этим тематическим блокам.

3. Вокруг убитого Патрокла

Первый тематический блок продолжает «Патроклию» и бой за тело Патрокла. Казалось бы, все гладко. Но сразу же запинка. Песнь ХVIII (первый же отрезок) начинается с тревожных предчувствий Ахилла. Он вспоминает предсказание своей матери Фетиды о том, что под Троей должен погибнуть ранее Ахилла храбрейший после него мирмидонянин, т. е. Патрокл (XVIII, 8–14). Это резко противоречит предшествующему повествованию. В XVII песни сказано четко, что Ахилл уповал на возвращение Патрокла живым, ибо Фетида в своих предсказаниях не открыла сыну близкой гибели его друга (XVII, 404–411). Предчувствия Ахилла скорее могут быть логически увязаны (минуя XVII песнь) с XVI песнью — там Ахилл предупреждал друга, чтобы тот не вздумал штурмовать Илион самостоятельно, без него, ибо тем он мог бы навлечь на себя ярость Аполлона (XVI, 83–96). Что и произошло.

Эта же несообразность повторяется дальше, в плаче Ахилла (девятый отрезок). Он вспоминает, как обещал отцу Патрокла вернуть сына победителем. Меж тем только что, в начале XVIII песни, в первом отрезке, Ахилл вспоминал противоположное предсказание Фетиды — о гибели сподвижника. Первое воспоминание согласуется с XVII песнью, второе — с XVI (и началом XVIII). Как эти несогласуемые между собой высказывания соединились в одной сюжетной линии? Очевидно, эта линия сама явилась результатом взаимного наложения разных версий.

Еще разительнее другое противоречие. В XVII песни (XVII, 651–701) Аякс и Менелай, теснимые троянцами, отправляют Антилоха, сына Нестора, к Ахиллу за помощью: «не успеет ли он спасти хоть нагое тело Патрокла» (XVII, 692–693). Но в следующей, XVIII песни, придя к Ахиллу, Антилох «забывает» передать именно этот призыв. Он сообщает Ахиллу о гибели Патрокла, о том, что Гектор совлек с убитого доспехи (уместное «твои» не прозвучало), и на этом его сообщение пресекается. Почему? О причине догадались еще Э. Бернгардт и Б. Низе в XIX веке: потому что в контексте XVIII песни поручения и не было. Для окончания битвы Ахилл и не очень нужен (Bernhardt 1873: 11–15; Niese 1882: 90–91). Аякс Теламоний руководит спасением тела, а впоследствии он и тело Ахилла вынесет из боя. Значит, поиски Антилоха и обращение защитников тела к нему — поздняя вставка.

Но зачем было искать именно Антилоха для такой миссии, зачем посылать Менелая за Антилохом, а не непосредственно к Ахиллу с сообщением о гибели Патрокла? Зачем столько суеты, чтобы отправить именно Антилоха? Почему Антилох, который чрезвычайно спешил известить Ахилла, не воспользовался своей колесницей, а оставил ее вместе с доспехом своему вознице Лаодоку (XVII, 698–699) и отправился к Ахиллу пешком? Ответ сформулировал еще в конце XIX века С. П. Шестаков (Шестаков 1898: 390–393): потому что до этой вставки в поэме уже было прибытие Антилоха к Ахиллу с печальной вестью. Антилох тогда прибыл сам, пешком, по своей инициативе — как близкий друг Ахилла (об их дружбе рассказывают другие поэмы Троянского цикла). Певцам приходилось считаться с тем, что в поэме уже есть приход Антилоха к Ахиллу с печальной вестью. Значит, во вставном эпизоде о боях нужно именно его туда отправить.

В обоих отрывках о спасении тела Патрокла, третьем и шестом, рассказывается, как ахейцы выносили его из-под обстрела. Но непосредственно перед тем об обстреле не было речи. Ну, все промежуточные и предшествующие отрывки (Антилох у Ахилла, появление Фетиды, призыв Геры и крик Ахилла с раската) не в счет: они рисуют вообще другую картину. Но перед тем, в конце XVII песни, Менелай с Мерионом, защищаемые с тыла Аяксами, уносят тело Патрокла из боя. Этот конец почему-то не описывает обстрела — там идет рукопашная. Только значительно раньше, в том месте XVII песни, где

Аякс Теламоний возмечтал об отправке за помощью к Ахиллу, подробно говорится об обстреле — летят стрелы, летят копья (XVII, 376–377, 628–648).

Но поскольку всей суеты поисков Антилоха и передачи ему поручения (ХVII, 634–643, 652–716) первоначально в тексте XVII песни не было, сцена спасения тела Патрокла следовала сразу за сценой обстрела. Только при этом условии нить рассказа не утеряна.

Патроклово тело, уложенное на носилки и сопровождаемое плачущим Ахиллом, перенесено в ахейский стан. За этим следует ночное оплакивание тела. Здесь же Ахилл произносит свою клятву добыть доспехи Гектора и обезглавить его — так же, как еще 12 троянцев. Это, конечно, предполагает нацеленность на похороны Патрокла с их жертвоприношением 12 троянцев и терзанием тела Гектора. Пока же мирмидоны омыли тело Патрокла, умастили, предприняли действия, близкие к бальзамированию, и положили на одр.

Любопытная деталь: эпизод оплакивания начинается сообщением, что «*ахейцы всю ночь, причитая и рыдая, оплакивали Патрокла» (XVIII, 314–315). Но дальше идет описание того, что по смыслу должно предшествовать этому (описывается омовение, одевание тела и т. п.). А завершается сцена опять словами: «*Всю ночь потом вокруг быстроногого Ахилла мирмидоны, причитая и рыдая, оплакивали Патрокла» (XVIII, 354–355).

По смыслу в конце отрезка эти строки уместны, а в начале — нет. Все это склоняет к мысли, что отрезок вставили в нынешний текст из другого текста.

Называя доспехи Гектора (XVIII, 335), Ахилл в своем плаче ни словом не вспоминает, что это доспехи, снятые тем с Патрокла, т. е. принадлежавшие раньше ему самому, Ахиллу. Между тем, по нынешней фабуле, Фетида уже рассказала ему (XVIII, 130–132), что в его доспехе величается Гектор. Этот факт говорит о том, что обе сюжетные линии — судьбы тела Патрокла и забот Фетиды об Ахилле и его новых доспехах (то есть блок Патрокла и блок Фетиды) — первоначально были независимы одна от другой, что они разного происхождения. Если их разделить, изолировать друг от друга, то в линии с Ахиллом и телом Патрокла (т. е. в первом блоке) представление о доспехах Патрокла как чужих, заимствованных у Ахилла, не держится.

Будь события реальными, Ахилл бы не мог знать в этом блоке, что Гектор надел снятые с Патрокла доспехи Ахилла: ведь Ахилл далек от места сражения. Но события происходят не в реальном мире, а в эпическом, а там обычно предполагается, что герои осведомлены обо всем, что перед тем сложил певец и узнал слушатель (так называемая мотивация от аудитории, метакеноз). Так что неосведомленность Ахилла приходится объяснять иначе: в сюжетной линии, представленной этими отрезками (блок судьбы тела Патрокла), подмены доспехов не было.

Этому выводу как будто противоречит конец пятого отрезка — две строки о том, что Ахилл посылал Патрокла в бой «с колесницей своей и с конями» (XVIII, 237–238), поскольку передача другу колесницы и коней, очевидно, сопровождала передачу доспехов. Но эти две строки совершенно отделены от предшествующих и составляют самостоятельную фразу, хотя и неполную. Видимо, это вставка, введенная вместе со следующим блоком — сценами, в которых участвует Фетида.

Таким образом, для XVIII песни было использовано завершение некой ранней версии «Патроклии»: Патрокл там погибал в своих собственных доспехах, великий Аякс с Менелаем и Мерионом вызволяли его тело из кутерьмы схватки и уносили в стан, а извещенный Антилохом о беде Ахилл безутешно горевал, встречая тело. Затем мирмидоны приводили тело в должный вид и во главе с Ахиллом оплакивали. Плача, Ахилл клялся отомстить Гектору и принести в жертву покойному голову Гектора и еще 12 троянцев — обезглавить их на похоронах. Эго простое, незамысловатое завершение «Патроклии» было использовано для текста XVIII песни и затем разбито на несколько фрагментов. А между фрагментами вклинились тексты иного происхождения.

4. Дополнительная деталь: мирмидоны и троянцы

Один из них, восьмой (о троянском собрании), однако, надо включить в ту же сюжетную линию, в тот же блок, что и рассмотренные три отрезка с образом и телом Патрокла, хоть в нем речи о Патрокле нет. В нем описывается вечернее совещание троянцев, явно параллельное ночному сборищу мирмидонов над трупом Патрокла в девятом отрезке. Параллельность подчеркнута противопоставлением: в то время как троянцы в поле вечеряли, а потом бодрствовали настороже (XVIII, 299, 315), ахейцы провели целую ночь, рыдая над Патроклом, — т. е. им-то было не до вечери и даже не до осторожности.

Критики давно уже отметили, что этот отрезок смотрится как неожиданный после предшествующих. Странно, как троянцы сразу, вдруг, пришли в себя после панического ужаса, который нагнал на них крик Ахилла, после смятения, давки, гибели каких-то троянцев в суматохе. А тут троянцы спокойно распрягают коней и устраивают перед ужином совещание (Düntzer 1872: 96; Niese 1882: 115 и др.).

Поскольку для противопоставления отрезок девятый был искусственно ограничен спереди повторением последней фразы о мирмидонах, видимо, оба отрезка были сведены воедино уже потом. Однако в поэме оба — еще до введения отрезков с Фетидой. Это явствует из того, что в речах Полидаманта и Гектора Ахилл представлен как готовый к отмщению. «Ныне от битв удержала Пелеева бурного сына ночь», — говорит Полидамант, — а завтра он придет штурмовать город, «нагрянув с оружием» (XVIII, 267–269). По контексту же XVIII песни Ахилл еще безоружен, доспехи он получит лишь от Фетиды.

Некоторое подтверждение этой последовательности можно увидеть в том, что троянцы уже знают не только о появлении Ахилла («вновь показался» — XVIII, 248), но даже о его решении возвратиться к боям («к брани восстал Ахиллес быстроногий» — XVIII, 305). То есть отрезок девятый с клятвой Ахилла уже существовал к моменту создания отрезка восьмого — с совещанием троянцев. Более того, очень возможно даже, что отрезок восьмой (вечернее совещание троянцев) и стоял первоначально после девятого. А имитация заключительного стиха в начале девятого отрезка (об оплакивании Патрокла перед его омыванием и проч.), возможно, и связана с таким переносом восьмого — с места после девятого отрезка на место перед ним.

В «Илиаде» в целом анализируемый отрезок относится не к самому последнему пласту. Полидамант в нем представлен слушателю очень подробно — с именем, отчеством, сведениями о рождении и характеристикой (XVIII, 249–253), тогда как в песнях, стоящих ближе к началу поэмы (XII и XIII), он действует без представления. Они явно позже этого блока XVIII книги (Kammer 1889: 287–288).

5. Новые доспехи Ахилла

Перейдем к анализу второго блока — с Фетидой. Для меня этот образ связан с личными воспоминаниями. В 1962 году в Новочеркасске я раскапывал курган, в котором оказалось разграбленное погребение сарматского царя I века н. э., но вне могилы были припрятаны сокровища, не замеченные грабителями, — золотые украшения сбруи царского коня и т. п. В числе драгоценностей был набор из восьми серебряных гравированных чаш с накладными медальонами — импорт из римских владений. На медальонах большей частью была изображена Фетида, восседающая на гиппокампе (морском коне) и везущая по волнам оружие Ахиллу. Это был очень популярный сюжет изобразительного искусства в античное время. Но вернемся к источнику этого мотива — к «Гоплопее».

Очень резко выделяются из всей XVIII песни сцены с Фетидой — фрагменты 2, 11 и 12-й, давшие всей песни название.

Первый из них примыкает к предшествующему с некоторым преткновением. В реакции Ахилла на горькую весть отсутствуют громкие крики: он упал наземь, терзал свои волосы, стонал (все глаголы в имперфекте), и Н. И. Гнедич в своем переводе даже добавил от себя, что Ахилл «молча» простерся — в подлиннике этого нет, но напрашивается. А примыкающая непосредственно сцена с Фетидой начинается со слов «исступленно завопил». Резко изменилась обстановка: в первом отрезке Ахилл лежал в полном отчаянии, вокруг вопили троянки, и рядом обливался слезами Антилох, державший Ахилла за руку, чтобы тот не покончил с собой; во втором отрезке ни троянок, ни Антилоха нет (по крайней мере, они не упоминаются), а Ахилл печально, но вполне трезво беседует с матерью (Wilamowitz 1920: 154–155).

Все это можно рассматривать как результат стыковки текстов разного происхождения. Ряд исследователей помещал здесь рубеж между окончанием «Патроклии» и «Гоплопеей» (Веthe 1914: 96–99 и др.).

В том же духе можно истолковать и начало беседы Фетиды с Ахиллом. Фетида застала сына простертым на земле (XVIII, 27), как его изображает предшествующий отрезок. Как же она умудрилась, «*став» рядом (XVIII, 70), а не сев рядом, обхватить его голову (XVIII, 71)?! Правда, здесь возможно и другое толкование. И. Какридис предположил тут возможность прямого переноса некоторых деталей из «Эфиопиды» вместе с основной сюжетной линией. В оплакивании Патрокла и мести Ахилла за него Какридис уловил подражание оплакиванию Антилоха и мести за него в «Мемнонии» (вторая половина «Эфиопиды») и доказал первичность «Мемнонии» по отношению к «Илиаде». Прибытие Фетиды к оплакиванию Патрокла в XVIII песни повторяет ее появление в «Эфиопиде» к оплакиванию Ахилла, а в «Эфиопиде» Ахилл лежал на погребальном одре, и Фетида могла стоя взять в руки его голову, как и положено близкой родственнице умершего (Каkrides 1949: 65–75).

Но и вообще в этом отрезке многое вызывает недоумение. Зачем Фетиду сопровождают ее сестры Нереиды? Ведь оплакивать предстоит пока не Ахилла, а лишь его друга Патрокла. Когда Фетида являлась в I песни на призыв сына, этой свиты с ней не было. Зачем Фетида просит Нереид сообщить своему отцу Нерею обо всем произошедшем? Он ведь в дальнейших событиях (да и в предшествующих) не участвует. Видимо, нужно было просто как-то убрать Нереид со сцены. Пассаж с Нереидами уже давно объяснили как вставку — до нее Фетида являлась к Ахиллу одна Плачущие Нереиды — это заимствование из эпизода смерти Ахилла. Только раньше этот источник видели в «Одиссее», где есть воспоминание (XXIV, 37) о смерти Ахилла, неоаналитики же заговорили о непосредственном заимствовании описания самого события — из «Эфиопиды». А сам список Нереид в «Илиаде» (XVIII, 39–49), отсутствовавший в арголидских рукописях, — еще более поздняя вставка, о чем говорит повторение предшествующего стиха в юнце списка (XVIII, 39,49). Список этот, видимо, заимствован из «Теогонии» Гесиода (243–262), где он длиннее (не 33 имени, а 50), хотя в «Илиаде» он использован с некоторыми искажениями (или, как можно сказать иначе о том же, использован творчески).

В диалоге Фетиды с Ахиллом выясняется ключевое обстоятельство этого блока: в результате гибели Патрокла, получившего доспехи Ахилла, Ахилл лишен доспехов и не может ввязываться в бой. В реальности он мог бы, конечно, надеть другие доспехи — хотя бы Патрокла (раз доспехи Ахилла подошли тому, то и обратная подмена возможна). Но в поэме такая мысль не допускается — вероятно, все-таки учитываются особые качества утраченных доспехов Ахилла, и подмена их простыми доспехами не подходит. Во всяком случае, певцу нужно, чтобы Ахилл нуждался в новых доспехах и чтобы у Фетиды был повод отправиться к Гефесту Соответственно, это подготавливается и в XVII песни: тут-то и появилась передача от Аякса (через Менелая) Антилоху поручения сообщить Ахиллу о гибели Патрокла и, что очень важно, доспехов. Ни Аякс, ни Менелай не рассчитывали на помощь Ахилла — это ясно из их высказываний во вставном куске: и тот и другой четко утверждают, что выпутываться придется самим (XVII, 634, 712). Собственно, Антилоха наставляли не ради прибытия Ахилла, а ради отбытия Фетиды.

В конце диалога с Ахиллом Фетида велит сыну не ввязываться в бой за тело Патрокла беззащитным, до ее возвращения с доспехами, а это, она обещает, наступит «завтра с восходом солнца» (XVIII, 136). И она действительно возвращается утром, с восходом солнца (XIX, 1–3). То есть ночь она провела у Гефеста. Ночью он по ее просьбе ковал доспехи.

Однако в промежутке Гера велела солнцу закатиться (XVIII, 239–241), и всю ночь мирмидоны оплакивали Патрокла (XVIII, 314–355). Только после этого Фетида прибыла к Гефесту, и прибыла она еще днем: Гефеста она застала за работой, супругу его бодрствующей. Значит, либо это был уже следующий (за ночью оплакивания) день, что противоречило бы обещанию Фетиды («завтра с восходом»), либо Фетида прибыла к Гефесту в тот же день, в который она распрощалась с Ахиллом. Но тогда надо считать, что в промежутке не было событий, перечисленных выше, — не было вмешательства Геры, не было ночного оплакивания Патрокла.

И никакие ссылки на присущий гомеровскому эпосу «закон хронологической несовместимости» (параллельные действия изображаются как последовательные) не могут спасти положение. Во-первых, в гомеровском эпосе все же есть случаи совместного изображения одновременных событий, а, во-вторых, у певцов все-таки был ряд способов обойти эту трудность (указать «в ту пору» и т. п.). Так или иначе, певец не нарушал последовательность событий — изображение ночного оплакивания Патрокла должно было следовать за визитом Фетиды к Гефесту, охватывая вечер и ночь. Все это еще раз подтверждает вывод, что линия от смерти Патрокла к его похоронам и линия подмены доспехов и заботы Фетиды о доставке новых происходят из разных источников и первоначально не предусматривали друг друга.

И действительно, вернувшись с доспехами от Гефеста к Ахиллу, Фетида застает его простертым у тела Патрокла и рыдающим (XIX, 4–5) — т. е. таким, каким она его нашла и оставила в начале XVIII песни (XVIII, 27, 70) и каким представляла его, будучи у Гефеста (XVIII, 461). Гефеста она умоляет:

Будто и не было в промежутке торжественного выхода Ахилла на раскат, его победительного крика и сопровождаемого им переноса тела в стан. Сделаны только поправки, учитывающие линию спасения и оплакивания тела Патрокла: в сцене возвращения Фетиды присутствуют мирмидоны и само тело Патрокла.

Словом, линия обеспечения Ахилла доспехами взамен утраченных взята из какой-то другой версии «Илиады». Эго видно также из рассказа Фетиды Гефесту о предшествующих событиях войны (436–456). По ее рассказу выходит, что, отвергнув уговоры послов и отказавшись выйти в бой, Ахилл вручил Патроклу свои доспехи и послал его вместо себя во главе войска, т. е. «Патроклия» следовала сразу за «Посольством», как его результат; тогда как в канонической версии, дошедшей до нас, эти события разделены рядом битв, и «Патроклия» не является непосредственным следствием провала «Посольства», а представляет собой реакцию на военные успехи троянцев: они дошли до кораблей и начали их поджигать. Аналитики издавна считают рассказ Фетиды Гефесту взятым из другой версии «Илиады» (Шестаков 1898: 411–412; Wilamowitz  1910: 401).

Но ведь о том же говорится и в диалоге Фетиды с сыном. Ахилл еще до ее пророчества (XVIII, 95–96) рассуждает о своей близкой гибели и о связи ее с гибелью Гектора (XVIII, 89–93). Между тем в «Патроклии» он утверждал, что мать ничего опасного ему не предсказывала (XVI, 50–51).

В отрезке о визите Фетиды к Гефесту представлена также и другая версия мифа о Гефесте. Гефест здесь вспоминает (XVIII, 395–397), как мать бросила его с неба, стыдясь его хромоты. Он винит ее в бессердечии, тогда как в остальной «Илиаде» он любимец Геры (ср.: I, 571–596; XXI, 330–380), а с неба его сбросил Зевс за помощь Гере (I, 590–591). Другая версия «Илиады» вполне могла опираться на другой вариант мифологии.

6. Щит

Изготовление доспехов Гефестом (оно начинается со стиха 468 XVIII песни) почти целиком сведено к работе над щитом: описание этого одного предмета заняло 120 строк (XVIII, 478–608), тогда как все остальные доспехи (шлем, панцирь, поножи) описаны в 4 строках (XVIII, 610–613). Вдобавок почти все описание щита — это подробный рассказ о содержании его украшений. А почему остальные доспехи не украшены или украшения их не описаны? Как сообразил еще Зенодот, эта чудовищная несоразмерность описания объяснима тем, что текст о щите поздно включен в песнь (Bethe  1914: 90–95; Wilamowitz   1920: 163–164). Это подтверждается частичным повторением начального стиха этого отрезка при возвращении к основному тексту, т. е. к речи об остальных доспехах (XVIII, 478, 609).

То есть текст о щите — совершенно чуждая вставка в сюжет о Фетиде у Гефеста, взятая, как и предполагал У. Виламовиц, из какого-то более раннего произведения. Она ведь не сочинена специально для «Гоплопеи». Никакой тематической связи между изображениями на щите и «Илиадой» нет: в описываемых певцом изображениях нет ничего об Ахилле и вообще о событиях Троянской войны: нет кораблей, нет ссоры вождей, нет героев, в которых можно было бы опознать участников этой войны.

Вместо этого представлены такие картины: основные стихии (земля, море, небо со светилами), далее два города, из коих в одном идет мирная жизнь (свадьба, судебный спор о пене за убийство), а другой город осажден. Но это не осада Трои: город осаждают две рати, а не одна, состоящая из трех десятков отрядов, и вылазку осажденных возглавляют вместе Афина и Apec. В «Илиаде» же они разделены враждой и находятся в разных станах, причем Афина — не в стане осажденных. Далее изображены три времени года. У древних греков различалось не четыре сезона, а три — по важнейшим земледельческим занятиям. Вот и на щите: пахота, жатва (на царском поле) и уборка винограда. Затем представлено нападение львов на стадо крупного рогатого скота, а этому противопоставлен мирный выпас овец. Наконец, Гефест изобразил специально устроенное место для хоровода, наподобие каменного лабиринта, и сам хоровод, т. е. праздник, а в довершение — вдоль обода — реку Океан, окаймлявшую обитаемый людьми мир.

Странно, что Гефест, зная, для кого он кует доспехи, не изобразил на щите ничего, что бы как-то отражало род или характер или биографию героя, для которого щит предназначался.

Песталоцци, открывший в «Илиаде», особенно в сюжетной линии Патрокла, много следов влияния «Эфиопиды», в частности ее второй половины — «Мемнонии», предположил, что и описание щита взято оттуда. Оружие Мемнона, изготовленное Гефестом, было очень известно, и описание его занимало изрядное место в «Мемнонии». Но в «Мемнонии» тоже нет прообразов для мотивов, присутствующих на щите, а описание оружия там дано в самом начале поэмы — Мемнон появляется уже в своем оружии и доспехах, которые были изготовлены Гефестом до того.

Вот разве что в происхождении Мемнона можно отыскать основу для космической тематики, представленной в ряде сюжетов щита. Мемнон — сын богини Эос и красавца Тифона, с которым Эос обитает у Океана. Выпросив у Зевса для своего мужа бессмертие, Эос не догадалась попросить для него и вечную юность — Тифон стал дряхлеть, ход времени неумолим. Небо, Океан, ход времени — таковы некоторые мотивы сказания об Эос и Тифоне и возможного эпоса о них, представленные на щите. Но такой эпос до нас не дошел, и существовал он или нет, мы не знаем.

Щит Ахилла со всеми своими изображениями, как давно показано археологами, не есть сколок с некоего реального щита. Он является плодом воображения певца, хотевшего представить сказочно богатую и великолепно изукрашенную вещь. Но в этой игре воображения было использовано знание реальных образцов.

Если сопоставить щит Ахилла, изготовленный Гефестом, с другими в эпосе и с археологическими материалами (Taylor 1913; Schadewaldt 1938; Fittschen 1973), то обрисуется более древний возраст этого текста о щите по сравнению с другими описаниями. Щит Ахилла был большим и круглым, что характерно для «аспид» — щитов, применявшихся с конца VIII века до н. э. Но Ахиллов щит назывался «сакос». Этот термин применялся для более древних, дипилонских щитов — овальных с боковыми врезками. Раньше предполагали минойско-микенский характер сюжетов на щите, но детальные исследования не подтвердили этого. На щите явно мотивы позднегеометрического времени, т. е. VIII века до н. э. (хоровод парней с кинжалами и девушек, при двух акробатах). Также есть там мотивы ориентализирующего стиля, охватывающего вторую половину VIII и VII век до н. э.), и их ассирийские и финикийские образцы (осада города с двух сторон, сцены со зверями, земля и небо, вообще картинное украшение доспехов и посуды).

На щите же Агамемнона в XI песни (XI, 32–45) изображены Горгона и трехглавый дракон. Горгона и другие мифические чудища появляются в древнегреческом изобразительном искусстве в основном с VII века до н. э. — на щите Ахилла они начисто отсутствуют. То есть щит Агамемнона несколько моложе щита Ахилла. К еще более позднему времени относится щит Геракла из псевдо-гесиодовской поэмы «Щит». Образ этот создан в подражание гомеровскому щиту Ахилла, и автор повторяет многие гомеровские мотивы, но, добиваясь большей пышности, добавляет к ним свои. Это дракон, двенадцать змеев, война кентавров с лапифами (все эти мотивы в греческом искусстве бытуют с VII века до н. э.), схватка льва с вепрем, Персей, невеста на колеснице (эти мотивы — с середины VII века до н. э.), Мойры (этот мотив — с VI века до н. э.).

Таким образом, формирование стихов о щите, отнесенных «Илиадой» к щиту Ахилла, происходило в VIII веке до н. э., стихов о щите Агамемнона из XI песни — в VII веке до н. э. (что согласуется с общей датировкой текстов книг о Диомеде), а псевдогесиодовские стихи о щите Геракла были сочинены в VI веке до н. э. О том, когда описание щита было включено в «Гоплопею» с Фетидой, археологические аналогии ничего не говорят. Но из текстологического анализа ясно, что это произошло гораздо позже формирования текстов.

Прежде чем приступить к анализу других сюжетных блоков XVIII книги, иначе говоря, других ее напластований (блоков Ахилла и Геры), нужно шире рассмотреть основную тему блока Фетиды — подмену доспехов.

7. Подмена доспехов

Вообще подмена доспехов создает и в других песнях трудности для восприятия, но эти трудности и есть отправные пункты для анализа.

Идея выступления Патрокла в доспехах Ахилла была подсказана в XI книге Нестором, как он утверждал, ради вящего устрашения троянцев — авось примут Патрокла за Ахилла. Идея эта была реализована в XVI книге, а ее последствия сказываются в ХVII–ХVIII книгах и в XXII.

Еще Лахман в XIX веке заметил (Lachmann 1874: 71), что переданная Патроклу вместе с доспехами колесница Ахилла плохо вписывается в контекст. Один из коней в схватке Патрокла с Сарпедоном убит (XVI, 467–469). Между тем по другим местам «Илиады» известно, что чудесные кони Ахилла Ксанф и Балий — дар богов, и, рожденные гарпией Подаргой от ветра, они быстры, как ветер, и бессмертны (XVI, 148–151, 864–865; XIX, 400). Чтобы согласовать смерть Патроклова коня с бессмертием коней и, соответственно, с получением упряжки от Ахилла, пришлось в описание ее передачи Патроклу (XVI, 152–154) и боя (470–475) ввести оговорку: убитый Педас был трофейным конем и в упряжке всего лишь пристяжным. Пристяжные кони — редкость в «Илиаде»: еще раз пристяжной участвует только в сцене спасения Нестора Диомедом (VIII, 80–117), но там падение пристяжного играло существенную роль в сюжете, а здесь — никакой роли: Патрокл еще до того спрыгнул с колесницы и сражался пешим. Кроме того, у Патрокла остается полный комплект: два коня запряжены в колесницу. Вот если убрать бессмертных коней (предположить их отсутствие), тогда положение Патрокла перед самой его победой над Сарпедоном отчаянное — колесница выведена из строя.

Напрашивается предположение, что сперва в «Патроклии» не было бессмертных коней, а значит, не было и доспехов Ахилла.

Лахман также обратил внимание на противоречие в изображении судьбы доспехов Патрокла при его гибели. Перед смертью героя бог Аполлон ударил его в спину могучей дланью — так, что с героя свалились доспехи: покатился шлем, щит упал наземь, панцирь, расстегнувшись, оставил героя беззащитным перед смертельными ударами копий Эвфорба и Гектора (XVI, 791–804). Доспехи сорвали боги, — говорит и сам умирающий (XVI, 846).

Как заметил П. Кауэр (Саuеr 1921–1923: 677), все это согласуется с мифологическим представлением, что и первые доспехи Ахилла были подарком богов, унаследованным от отца, и что они придавали герою неуязвимость (Paton 1912; Bothmer 1949; Kakridis 1961; Wilson 1974). Боги должны были сорвать с героя эти доспехи именно потому, что они непробиваемы для смертных. Правда, в «Илиаде» это представление не сформулировано отчетливо, но ощущается. Так, Ахилл жалуется матери, что остался без доспехов. Но ведь он мог бы надеть доспехи Патрокла: как уже отмечено выше, раз тому подошли доспехи Ахилла, то и Ахиллу пришлись бы впору доспехи Патрокла. Но они не годятся. Почему? Да потому, что они не чудесные: не придают герою неуязвимость — ту самую, которой Ахилл и славился в мифе и для которой предусматривались и другие основания (закаление в детстве огнем или купание в Стиксе).

Итак, доспехи сорваны богами. Противоречие, замеченное Лахманом, состоит в том, что вскоре после этого Гектор, отогнав Менелая, снимает с Патрокла уже сорванный доспех (XVII, 125), и далее Зевс осуждает Гектора за то, что тот доспехи с головы и плеч Патрокла «недостойно» сорвал (XVII, 205–206). Будто не божество скинуло с Патрокла доспехи, будто в них он был убит. Так что выходит, что это простые, не чудесные доспехи!

Объединив все эти наблюдения с собственными, Т. Берг пришел к выводу, что вообще в исходном тексте не было подмены доспехов (передачи их Ахиллом Патроклу) и всех ее последствий, что все это одна большая система вставок. Этот вывод приняли виднейшие аналитики: С. А. Набер, Б. Низе, А. Фик, Э. Г. Мейер, Л. Эрхардт, К. Роберт, Г. Финслер, У. Лиф, У. Виламовиц, Э. Бете, П. Кауэр.

В самом деле, Патрокл выпросил у Ахилла его доспехи, чтобы обмануть троянцев — устрашить их обликом Ахилла. Но маскарад этот не удался: троянцы не приняли Патрокла за Ахилла, и Гектор знал, что это Патрокл, а в тексте нигде не отмечено, что маскарад не удался. Все ведут себя так, будто его и не было. Зато вот Гектора в трофейных доспехах приняли за Ахилла!

Но паники среди троянцев это не вызвало. Опять же маскарада будто и не было.

Для решающей же битвы Ахилла с Гектором подмена доспехов и вся «Гоплопея» не имеют никакого значения. Доспехи Ахилла на Гекторе, в сущности, не интересуют певца. И Ахилл безразличен к возвращению своих доспехов. А новые доспехи Ахилла? После торжественного и пространного введения этих доспехов в фабулу интерес к ним исчерпан. Между тем после победы над Гектором у Ахилла оказалось два набора божественных доспехов — что он с ними будет делать, как использовать, не указано, да и придумать трудно.

Набер (Naber 1877: 188–192) заподозрил, что вставлена и сцена использования трофейных доспехов Гектором (XVII, 184–219). Предшествует этой сцене эпизод, в котором Главк упрекнул Гектора в трусости. Оскорбленный Гектор предложил Главку полюбоваться тем, как его обвинение сейчас будет опровергнуто. Но вместо ожидаемого броска в бой побежал в тыл — догонять тех, кто уносил трофейные доспехи, принадлежавшие сперва Ахиллу, затем Патроклу. Ну, если уж надо показать использование трофейных доспехов, то и дали бы ему облачиться в них сразу по снятии с Патрокла. Так нет, сначала певцы поступают, как если бы никаких чудесных доспехов (Ахилловых) не было, а потом вдруг включают переоблачение не на естественном месте. Уже одна эта неловкость позволяет предполагать здесь вставку. Конечно, эта вставка — надевание Гектором трофейных доспехов — тоже подразумевает волшебные качества Ахилловых доспехов. Действительно, как только Гектор надевает их на себя, «преисполнились все его члены силой и крепостью» (XVII, 211–212). Но ведь Гектор не нуждался в чем-либо подобном: уже перед тем у него самого был шлем, подаренный Аполлоном (XI, 352–353)!

К тому же вскоре Гектор громогласно обещал отдать любому, кто захватит тело Патрокла, половину трофейных доспехов, оставив себе лишь другую половину (ХVII, 229–232). Что это значит: половину доспехов? Как делить? Невероятно, чтобы это было сказано о трофейных доспехах, которые уже на Гекторе. Речь могла бы идти о доспехах, уносимых служителями Гектора в город, но они уносят не трофейные доспехи, а собственные, старые доспехи Гектора. Вот если представить, что эти строки перемещены из другого места, тогда могла бы идти речь о тех доспехах, что мыслятся еще на Патрокле!

Очень важную особенность подметил Бете: своего копья Ахилл при снаряжении Патрокла не передал своему любимцу. Относительно копья это даже специально мотивировано его неподъемностью для других героев. На деле просто копье еще должно фигурировать в сцене умерщвления Гектора. Меч назван был при вооружении, но в бою не упоминается. Патрокл сражается только пикой, копьем, камнем. Такое впечатление, что вручены только оборонные доспехи Ахилла — щит, панцирь, шлем, поножи (XVI, 131–138, 793–804; XVIII, 459–460, 608–612); они потом упоминаются вместе (ХIХ, 369–386) и по отдельности (XX, 259–272; XXI, 164, 592–594; ХХII, 313–316). Только защитное вооружение! Почему же только защитное? Да потому, очевидно, что, происходя из божественного арсенала и обладая волшебными свойствами (XX, 264–266; XXI, 164–165, 592–594), они должны были обеспечить Патроклу неуязвимость в бою с людьми, перенести на него неуязвимость Ахилла. Вот чтобы его убить, и понадобился бог.

В конечном счете многие события оказались здесь логически связаны в единую систему: Ахилл очутился на время без доспехов, значит, неспособен отбить тело Патрокла у врагов обычным способом, значит; надо было вывести Ахилла на помощь войскам не как воина, а в ином качестве — как крикуна — и под специальной божественной защитой. Чтобы возвратить Ахиллу неуязвимость, нужно было снова обеспечить его доспехами, а для этого пришлось направить Фетиду к Гефесту. И т. д.

8. Пуговица и сюртук

А зачем, собственно, было весь огород городить? Какое событие из этой системы было тем звеном, ради которого вся система была введена в «Илиаду»? Это очень трудно определить.

Большинство исследователей считало, что целью было введение в поэму «Гоплопеи». Виламовиц сузил цель до введения текста о щите. Ведь именно щит и только он описан подробно, а в ответе Ириде Ахилл упирает на необходимость как раз щита. Он ссылается на запрет матери и, говоря о том, что лишен доспехов, специально останавливается на отсутствии щита. Щит, мол, ему подошел бы только один — Аяксов. Но Аякс и сам в бою. Других доспехов он по отдельности не упоминает. Такое выделение щита из доспехов явно сделано с прицелом на выдающуюся роль щита в описании доспехов, изготавливаемых Гефестом.

Отсюда Виламовиц заключал, что у певца имелась заготовка, которая ему очень нравилась, — отрывок о щите, и ради того, чтобы ввести этот отрывок в поэму, он и задумал все предприятие (Wilamowitz   1920: 163–164). Н. Веклейн ехидно заметил, что это все равно, как, найдя пуговицу, заказать к ней сюртук (Wecklein 1923: 27, Аnm. 1).

Бете выдвинул другое объяснение: подмена доспехов и «Гоплопея» введены для того, чтобы оправдать и подготовить задержку Ахилла перед возвращением к боям, паузу в сражениях, а эта пауза нужна для того, чтобы в ней поместить песнь XIX — «Отречение от гнева» (Веthe 1914: 70–86). В этой песни были соединены и согласованы две сюжетные линии, противоречившие друг другу, — линия ублажения Ахилла (через песнь IX — «Посольство») и линия Патрокла (через XVI — «Патроклию»). Таким образом, соединением этих двух сюжетных линий и вызваны к жизни подмена доспехов и их изготовление Гефестом — «Гоплопея» (песнь XVIII).

Однако «Отречение от гнева» умещено, как в рамку, между прибытием новых доспехов (начало XIX песни) и ополчением Ахилла — надеванием этих доспехов (конец XIX песни), т. е. выглядит чуждой вставкой в эту естественную череду событий. А надо ли задерживать Ахилла ради отречения от гнева, т. е. ради примирения с Агамемноном? Ведь такое примирительное собрание само есть достаточный повод для задержки, да и проведено оно уже после того, как отвоевано тело Патрокла.

Кауэр, вернувшись к аргументации Виламовица, перенес, однако, акцент на другое звено: по его мнению, вся система развилась из образа Ахилла, одним лишь обликом своим и криком отгоняющего троянцев от трупа друга, — идея сделать Ахилла безоружным напрашивалась. Но это предположение подразумевает, что выход Ахилла на раскат уже имелся в XVIII песни до введения в нее блока с Фетидой, т. е. до «Гоплопеи» в собственном смысле и подмены доспехов (Саuer 1921–1923: 686–689). Так ли это? Да нет, тут явно последовательность противоположная. Повествуя о выходе Ахилла на раскат, певец сознает противоречие этого с запретом Фетиды (ведь Фетида велела сыну не ввязываться без доспехов в бой за тело друга), и певец вводит в рассказ о выходе Ахилла оговорку: хоть Ахилл и вышел к войскам, но с ними не смешивался (XVIII, 215–216). И защита его плеч эгидой Афины подразумевает, что на нем нет доспехов. Со своей стороны, весь рассказ о Фетиде не предполагает выхода Ахилла на раскат: вернувшись от Гефеста, она застает Ахилла простертым у трупа друга — таким же, каким оставила. Значит, выход Ахилла на раскат введен позже блока с Фетидой, позже подмены доспехов.

Так в чем же причина пополнения «Патроклии» (и ее дальнейшего развития) мотивом подмены доспехов (и связанной с ним «Гоплопеей»)? Видимо, Виламовиц был не так уж неправ, только он неправомерно сузил ту заготовку, которую певец непременно хотел ввести в поэму, — сузил до описания щита. На самом же деле у певца, как можно судить по следам в рассказе Фетиды, была в наличии вся система мотивов, связанных с подменой доспехов. У него была и другая версия «Илиады», и ему хотелось обогатить свою поэму поэтическими находками обеих версий — надеть оба сюртука, если применить сравнение Веклейна.

Конечно, возникает вопрос: а чем там, во второй версии, было функционально обосновано такое развитие сюжета — с подменой доспехов и «Гоплопеей»? Не располагая всей версией, ответить трудно. Возможно, что там «маскарад» имел успех. Или там отчетливее выступали волшебные качества доспехов — неуязвимость носителя. Или над доспехами висел злой рок, и они приносили смерть всякому, кто их надевал, — Патроклу, Гектору и Ахиллу (догадка К. Рейнгардта — Reinhardt 1961: 308–310). Но может быть, просто описание доспехов было более полным — достаточным, чтобы стать центром тяжести всей системы. Не исключено, что правы были ранние критики, и оттуда, из второй версии, взята лишь «Гоплопея», а подмену доспехов она породила уже здесь.

9. Крик с раската

Теперь можно приступить к рассмотрению третьего блока — блока Ахилла. Два отрезка, третий и пятый, как уже говорилось, тесно связаны между собой тематически и стилистически. От смежных же они отделяются и уж совершенно не согласуются с той ситуацией в конце XVII песни, которую продолжали отрезки спокойного завершения «Патроклии».

Еще Лахман видел их противоречие с концом XVII песни, но конец этой песни он брал обобщенно (Lachmann 1874: 79). Между тем здесь уже показано: продолжение линии Патрокла в XVIII песни тематически примыкает не к самому окончанию XVII песни, а к предшествующим сценам. Завершающие их слова нетрудно представить как окончание эпизода: «Так... они уносили Патрокла из боя» (XVII, 735). После этой фразы, которую можно рассматривать как логическое завершение эпизода, т. е. когда ожидается уже переход к другому эпизоду, вдруг введено добавление: «но бой возрастал по следам их» (с заполнительным полустишием впереди: «...к стану судов мореходных»). И за этим следует еще один, уже по-новому, конечный отрезок XVII песни, который резко отличается от предшествующего.

Там Менелай с Мерионом, высоко подняв труп, уносили его из боя, а оба Аякса защищали их с тыла от троянцев, и те, следуя за ними, не дерзали подступить к телу. А здесь, хотя зачем-то снова описаны отступающие перед натиском врагов Аяксы, троянцы выглядят иначе: у них впереди Гектор с Энеем, перед которыми с воплем бегут ахейцы, забывши военную доблесть и бросая оружие. Брошенное ахейцами оружие усеяло ров (XVII, 760) — до рва они, стало быть, уже добежали. В первом отрезке о паре Аяксов говорится во множественном числе, а второй отрезок использует для тех же целей двойственное число. В гомеровские времена грамматические правила допускали то и другое оформление речи о парных предметах (или субъектах), но не в одном же пассаже! Конечно, эти отрезки принадлежат разным певцам.

Зачем потребовалось наращивать эпизод с выносом тела из боя? Очевидно, чтобы изменить заключительную ситуацию битвы: вместо успешного выноса тела, за чем следовала траурная встреча его с Ахиллом, потребовалось ухудшить положение ахейских героев, несших тело, чтобы появилась нужда в помощи Ахилла.

Именно эту линию продолжает третий отрезок ХVIII песни (ХVIII, 149–164). В нем выясняется, что ахейцы, бежавшие от Геракла, уже достигли берега и кораблей, что героям не удалось вынести труп из боя, что Геракл уже трижды хватал Патрокла за ноги, Аяксы же его отбивали, но он не отступал, и им не удавалось прогнать его прочь.

Вот в этой обстановке и вышел Ахилл к раскату ахейской стены (это уже пятый отрезок XVIII песни), стал надо рвом и, не мешаясь с ахейским войском, показался народу во всем своем величии — с пламенем, зажженным Афиной вокруг его головы, с эгидой богини на плечах. Оглушительным криком он внес смятение в троянские толпы. По-видимому, герои, несшие тело, все-таки не донесли еще тело до рва, так что либо ахейцы, добежавшие до берега, оторвались от них, либо берег и корабли мыслились не конкретно, а как общее обозначение ахейского стана. Так или иначе, но крик Ахилла, усиленный голосом Афины, отпугнул троянцев и позволил ахейским героям внести тело в стан.

Одна деталь подтверждает предположенную здесь хронологическую позицию этих отрезков после простого завершения линии Патрокла. В этой линии содержалась клятва Ахилла принести в жертву на похоронах двенадцать троянцев (XVIII, 336–337). А здесь, в конце отрезка, после величественного описания крика Ахилла, есть странное изолированное сообщение:

Для иллюстрации гибельности Ахиллова крика сообщение чересчур мелко, да и по стилю отличается от масштабности всего описания. Вот если певец имел уже в перспективе клятву Ахилла, тогда его готовность приписывать Ахиллу гибель безымянных троянцев порциями по двенадцать человек психологически понятна.

О хронологических отношениях выхода Ахилла на раскат к сценам, в которых участвует Фетида, уже говорилось: выход Ахилла введен позже этих сцен.

Можно лишь догадываться, зачем понадобилось вмешательство безоружного Ахилла в бой за тело Патрокла, если по ранней версии ахейцы обходились без Ахилла. Но догадки эти не так уж беспочвенны. Во-первых,

Ахилл — повелитель и друг Патрокла, отправивший его в бой, на гибель. Так что участие Ахилла в вызволении тела Патрокла, хоть и не предусматривавшееся первоначальным вариантом сюжета (там спасителем был Аякс), само напрашивается и в общем понятно; непонятен лишь повод для этого. Во-вторых, хоть Фетида и не мотивировала свою задачу необходимостью отвоевывать тело Патрокла, сама отправка Фетиды за доспехами для Ахилла все же породила идею о стремлении Ахилла немедленно в бой, а тем самым и предпосылки для его активизации в эпизоде спасения тела друга. А то получается несуразно: такой великий герой, рвущийся в бой, а тело друга спасают без него. Правда, он, по этой версии, лишился доспехов, но все же его бездействие должно производить скверное впечатление. В-третьих, Аякс и Менелай теперь ведь уже посылают Антилоха к Ахиллу. Посылать им его больше незачем, как чтобы звать его на помощь. А коль зовут, пусть и без надежды на успех, естественна все-таки идея реализовать его прибытие. Вот и реализовали — без доспехов и даже без оружия (хоть оружие-то у него было!). Но с чудесной помощью Афины.

Каким образом Афина оказалась рядом с Ахиллом, несмотря на запрет Зевса богам вмешиваться в войну, наложенный им в VIII песни? Видимо, надо связать с данной чередой вставок отрезок из XVII песни (XVII, 543–596), где сам Зевс посылает Афину взбодрить данаев, сражавшихся за тело Патрокла. Одетая в багряный облак, она сошла на землю и в облике Феникса явилась Менелаю. Одновременно в облике Феникса к Гектору явился Аполлон.

10. Вмешательство Геры

Остается рассмотреть последний из выделенных блоков — блок Геры. Афина появляется при Ахилле как-то внезапно и в контексте XVIII песни немотивированно. По нынешнему составу XVIII песни всю подготовку выхода Ахилла на раскат проводила Гера, которая, в отличие от песен о Диомеде, V и VIII, Афину на сей раз не звала. А без зова Афина и знать не мота о выходе Ахилла на раскат: ведь дело это готовилось в тайне от Зевса и прочих богов! Итак, в подготовке выхода Ахилла участвует Гера без Афины, а в выходе — Афина без малейшего упоминания Геры. Это говорит о том, что эти отрезки — четвертый и пятый — сочинялись разными певцами.

Даже в изложении выхода Ахилла к войскам его поведение мотивируется не советами Геры, переданными Иридой, а запретом матери, наложенным перед тем. Советы Геры обходятся молчанием, будто их и не было. Эго говорит о том, что когда создавался отрезок с выходом Ахилла на раскат, советов Геры и в самом деле в поэме еще не было. Отрезок с ними, т. е. четвертый в XVIII песни, включен позже. Он сделан после сцен с Фетидой и после вставки о щите в «Гоплопею».

Он позже и предшествующего (в тексте песни) отрезка об отчаянном положении ахейских героев на поле брани — примыкает к нему через поправку к рассказу об успехах Гектора: «он бы (Гектор) захватил (тело Патрокла)... если б Пелиду вихреподобная Ирида» и т. д. А Ирида послана Пелиду, т. е. Ахиллу, Герой. Тем самым вмешательство Ахилла откладывается и превращается в результат советов Геры.

Зачем отправку Ириды нужно было скрывать от Зевса? По-видимому, действовать надлежало тайно потому, что, по ощущениям певца, еще был в силе запрет богам вмешиваться в войну на той или иной стороне, наложенный на них Зевсом в VIII песни. С этим запретом приходилось считаться и в XIII песни, когда Гера обхаживала Зевса, усыпляя его, а снят этот запрет будет только в XX книге — перед «Битвой богов».

Характеризуя отправку Ириды Герой к Ахиллу как несомненную вставку, связанную с последующей перебранкой между Зевсом и Герой, Виламовиц добавил, что цели этой интерполяции ему неясны. «...Тщетно я задаюсь вопросом, чего добивался интерполятор. Очень неприятно предполагать здесь всего лишь его причуду, но интерполяция от этого не становится менее очевидной» (Wilamowitz   1920: 170). Однако непосредственная цель вставки не так уж туманна: выдвинуть Геру на первый план. Она, а не Афина должна стать инициатором важнейшего события — возвращения Ахилла в битву.

Это подтверждается двумя небольшими отрезками, вставленными далее, седьмым и десятым.

Седьмой связан с четвертым и десятым активностью Геры — связь эта очевидна для многих критиков. В этом отрезке Гера велит солнцу закатиться досрочно, раньше времени. Как отмечает У. Лиф, день был «столь перегружен нагромождением событий (из-за разрастания поэмы), что вряд ли можно без улыбки называть этот конец преждевременным». Зачем же все это придумано? По смыслу отрезка — чтобы ахейцы смогли отдохнуть от утомившего их сражения. Но ведь перед тем бежали как раз троянцы (от крика Ахилла), а после заката Полидамант говорит, что только ночь удержала Пелида от немедленного наступления. События XVIII песни явно не дают оснований для того, чтобы Гере прибегнуть к такому чуду.

Истинную мотивировку находим в XI и XVII песнях. В XI песни Зевс через ту же Ириду обещает Гераклу, что даст ему побеждать, доколе троянцы не дойдут до ахейских кораблей, и что будут троянцы побеждать до самого заката солнца (XI, 195–209). Это обещание повторено в XVII песни (XVII, 453–455). В XVIII же Гера, перехитрив Зевса, подобно тому, как она это сделала с рождением Геракла (XIX, 96–133), — перенесла закат солнца, устроила досрочное окончание дня и тем сократила время троянских побед, кардинально пресекла успехи Гектора. Не ясно ли, что вставка сделана для вящей славы Геры, которая коварством своим и решения Зевса извращала?

В десятом отрезке Зевс упрекает Геру за то, что она подняла Ахилла в бой. А разве сам Зевс был против этого? Нигде не видно, чтобы он собирался удерживать Ахилла от боев или спасать Илион от неминуемой гибели. Упрек нужен только для того, чтобы событие, которое придает всему сюжету дальнейшее движение, было определено устами самого Зевса как дело рук Геры. И, конечно, чтобы логически завершить тему ее обмана: коль скоро Зевс был обманут, нужно показать, что обман выявлен и что Зевс за это на супругу гневается.

Возвеличивание Геры в этих трех отрезках контрастирует с осуждением Геры в рассказе Гефеста Фетиде (одиннадцатый отрезок, уже рассмотренный выше). По-видимому, это беспардонное и самоцельное возвеличение Геры как-то связано с ее важной ролью в песнях о Диомеде и побуждает предполагать, что в создании этих отрезков тоже участвовал некий локальный центр ее культа — Аргивский Герей или Герей на Самосе.

При разрастании текста песни вносились поправки в старый текст: роль покровительницы Ахилла передана от Афины Гере. Это очень схоже с таким же переходом в XXI песни, где помощь Ахиллу в битве с рекой, оказанная Афиной, была вытеснена помощью Геры — при введении «Битвы богов» и боя Гефеста с рекой. Здесь, очевидно, осколки той же крупномасштабной операции.

В целом XVIII песнь, «Гоплопея», вырисовывается как продолжение ХVI–ХVII. Анализ этих песен показывает, что здесь затухающая «Патроклия» наращена дополнительными эпизодами, особенно связанными с подменой доспехов, но также и с введением помощи богинь — Афины, а затем Геры. Текст оказывается сложным и разносоставным. А «маскарад» — это лишь попытка певцов замаскировать эту разносоставность, это слияние. Закрыть подменой доспехов ненужность в одних песнях вооружения, изготовляемого в других.

Изготовленное оружие не любит бездействия. Оно притягивает тексты с действием и непременно убивает. Маскарад оказывается смертельным.

Магические доспехи сдублированы — это, конечно, накладка, излишество, усложнение первоначальной идеи чудесных доспехов, свидетельствующее о стараниях певцов выйти из затруднительного положения. Но ни оригинал, ни дубликат не дают спасения героям, облаченным в эти доспехи. Все они гибнут — Патрокл в XVI песни, Гектор — в XXIV, Ахилл — за пределами «Илиады». Надежда на чудесные доспехи эфемерна. Эти герои должны погибнуть, потому что героический эпос трагичен по своей природе, и «Гоплопея» — лишь один из актов этой трагедии. Это акт, подвергавшийся многократным переделкам и приобретший поэтому сложность, загадочность и глубину.

Список литературы

Шестаков С. П. О происхождении поэм Гомера. Вып. II: О происхождении Илиады. Казань, 1898.

Bernhardt Е. Beitrag zur Homerkritik. Verden: Tressan, 1873. Bethe E. Homer. Dichtung und Sage. Bd. I. Leipzig; Berlin: Teubner, 1914.

Bothmer D. von. The arming of Achilles // Bulletin of the Museum of Fine Arts in Boston. 1949. 47: 84–90.

Cauer P. Grundfragen der Homerkritik. 3. Aufl. Leipzig: Hirzel, 1921–1923.

Düntzer H. Homerische Abhandlungen. Leipzig: Hahn, 1872.

Fittschen K. Der Schild des Achilles // Archaeologia Homerica. Bd. II (Kap. N, Teil 1). 1973.

Kakrides I. T. Homeric Researches. Lund: Humanistiska Vetenskapssamfiindet, 1949.

Kakridis J. Th. Achilleus'Rüstung // Hennes. 1961.89: 288–297.

Kammer E. Ein ästhetischer Kommentar zu Homers Ilias. Paderborn: Schöningh, 1889.

Lachmann K. Die Betrachtungen über Homers Iliad. Berlin: G. Reimer. 1847. (3. Aufl. 1874.)

Naber S. A. Quaestiones Homericae. Amsterdam: Van der Post, 1877.

Niese B. Die Entwicklung der homerischen Poesie. Berlin: Weidmann, 1882.

Paton W. R. The armour of Achilles // Classical Review. 1912. 26 (01): 1–4.

Reinhardt K. Die Ilias und ihr Dichter. Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht, 1961.

Schadewaldt W. Der Schild des Achilleus // Neue Jahrbücher für Antike und deutsche Bilder. Bd. I. 1938.

Taylor J. G. Some notes on the Homeric shield // Classical Review. 1913. 27: 222–225.

Wecklein N. Epikritisches zur homerischen Frage // Sitzungsberichte der Bayerischen Akademie der Wissenschaften, philos.-philol. Kl. (München). 1923. 6. Abh.

Wilamowitz U. Über das 0 der Ilias // Sitzungsberichte der Preussischen Akademie der Wissenschaften, philol.-hist. Kl.: Berlin, 1910.

Wilamowitz U. Die Ilias und Homer. 2. Aufl. Berlin: Weidmann, 1920.

Wilson J. P. The wedding gifts of Peleus // Phoenix. 1974. 28: 385–389.