1. Надо ли доказывать очевидное?

Вряд ли о какой-либо еще песни «Илиады» написано столько, сколько о IX — «Посольстве». И продолжают писать, продолжают спорить. Дело в том, что аналитики (сторонники разделения «Илиады» на несколько частей или пластов, принадлежащих разным авторам) находят в этой песни яркие факты в поддержку своих взглядов, а унитарии (защитники единого авторства) всячески стараются их опровергнуть. Как сказал поэт в той же песни,

Я на стороне куретов, то бишь аналитиков, хоть они в нашем веке малочисленны, а в нашей стране и вовсе вывелись. Когда я прочел книгу английского аналитика Дениса Пейджа (она вышла в 1959 году), меня просто поразила логичность его аргументов, к тому же изложенных с блеском и юмором (Page 1959): у нас так не принято писать научные книги. Впечатление было такое, что доказывать уже нечего. Все, что надо, изъяснено как нельзя более убедительно. Остается просто повторять и перелагать Пейджа (я здесь не откажу себе в удовольствии привести несколько цитат из его книги). В свою очередь, Пейдж, однако, пишет, что многим обязан вышедшей в 1940 году книге немецкой исследовательницы Маргариты Ноэ (Nоё 1940), откуда заимствовал веские аргументы, а та взяла многое от других ученых, и в конечном счете так можно дойти до немца Т. Берга, писавшего более ста тридцати лет назад — его книга вышла в 1872 году (Веrgh 1872).

Но ведь все это время находились люди, которые продолжали верить в единого Гомера. Более того, ряды их множились. И после книги Пейджа ничего не изменилось. Их не убедили собранные им факты. «Что ж, я познал на долгом опыте, — констатирует он, — что вещи, которые мне кажутся слабыми и ложными, могут нести для других печать великой и всепобеждающей истины». Он пытался найти то, что было бы очевидным для всех, «обрести твердую почву под ногами», но в этом не преуспел.

Я прочел много работ с критикой Пейджа, перечитал не раз книгу Пейджа, труды других аналитиков и, конечно, саму «Илиаду». Постепенно я увидел, что некоторые аргументы, приведенные у Пейджа, слабее, чем казались сначала, а, с другой стороны, можно предложить сильные аргументы, которые еще не приводились. Есть факты, которых критики не заметили, и можно сделать дальнейшие шаги в исследовании. А главное — Пейдж, как и многие другие, исходил из убежденности в очень раннем (микенском) ядре «Каталога кораблей» и всей «Илиады»; я же пришел к выводу не только о позднем характере, но и о многослойности «Каталога». Можно попытаться отыскать в «Посольстве те же слои, что и там, увязать одну стратиграфическую колонку с другой. В археологии это называется сравнительной стратиграфией, в геохронологии — телеконнексией (буквально: дальней связью).

Эту песнь часто называют греческими терминами, не переводя их: «Пресбея» («Посольство») или, реже, «Литай» («Мольбы»). Ею открывается вторая треть «Илиады». Не прошло еще и двух недель с того дня, как верховный вождь греков-ахейцев Агамемнон обидел лучшего героя греков Ахилла, отняв у него полонянку Брисеиду, и разгневанный Ахилл устранился от сражений. По его мольбе и заступничеству его матери богини Фетиды Зевс послал поражение ахейским войскам. Без Ахилла победа невозможна.

Песнь начинается с того, что слабодушный Агамемнон призывает снять осаду и бежать несолоно хлебавши из-под Трои. Но мудрый старец Нестор, царь Пилоса, советует приложить усилия к тому, чтобы вернуть Ахилла и его отряд в строй. Надо послать к нему миссию доброй воли с искупительными дарами и ласковыми словами. Нестор же предложил и состав посольства, в который входят трое вождей — Феникс, Одиссей и Аякс, а в придачу — двое глашатаев. Агамемнон велит передать Ахиллу, что он, Агамемнон, раскаивается, что Брисеида будет возвращена нетронутой, что к этому он присовокупляет щедрые дары и даже готов отдать за Ахилла свою дочь с богатейшим приданым — 7 городами.

Прибыв к Ахиллу, все трое вождей обращаются к нему с уговорами, но тщетно. Ахилл неумолим. По возвращении Одиссей сообщает Агамемнону и всем ахейцам о провале миссии. Война должна продолжаться без Ахилла, и ахейцам предстоят новые беды.

Таков этот эпизод, изложенный в поэме живо, напряженно и красиво. Поклонников поэзии Гомера всегда восхищало в этой сцене мастерское раскрытие характеров, тонкость психологического рисунка, искусное выражение эмоций в речах. Текст выглядит целостным шедевром. Но изначальна ли эта целостность?

Критики издавна уцепились за некоторые несообразности текста. Еще в первой половине ХIХ века аналитики К. Л. Кайзер, Дж. Грот и другие доказывали, что «Пресбея» не изначальна в «Илиаде». Т. Берг, анализируя факты, первым пришел к выводу, что «Пресбея» создавалась не сразу, не одним духом и вообще не одним автором (Bergk 1872: 596–598). Через 30 лет К. Роберт назовет это «блестящим открытием» (Robert 1901: 494–498), а Лиф отметит, что оно имеет кардинальное значение для всего гомеровского вопроса (Leaf 1900: 370–371). С этого началось. Дальше подобные наблюдения посыпались, как горох из треснувшего мешка. Но еще многочисленнее опровержения. На каждый факт по десятку и больше опровержений. Те факты, на которые опровержений больше всего, можно считать... опровергнутыми? — Нет, устоявшими. Их признают даже наиболее солидные унитарии (Kirk 1962: 218; Bowra 1972: 39 и др.). Рассмотрим именно эти факты.

Предлагаю читателю открыть «Илиаду» и перечитать песнь IХ вместе со мной.

2. Третий лишний

Нестор предложил такой состав посольства: «*...первым Феникс, любимец богов, да предводительствует; затем великий Аякс с божественным Одиссеем; а с ними пойдут как глашатаи Годий с Эврибатом» (IX, 168–169).

Но первое недоумение: прощаясь, Нестор «много идущим наказывал, даже очами каждому старец мигал, но особенно Одиссею» (IX, 179–180). Как Одиссею?! С чего бы это? Ведь глава посольства — Феникс, правда доселе в «Илиаде» не упоминавшийся. А если Нестор возлагает особые надежды на Одиссея, то почему бы его и не назначить руководителем посольства? Неувязочка, но еще небольшая.

Дальше — больше. Когда послы двинулись в путь, шествие их описывается так: «*Итак, эта пара пошла по брегу многошумящего моря, оба много молясь Посейдону» (IХ, 182–183). Здесь приведен не стихотворный перевод, а наиболее близкий к подлиннику. Дело в том, что в древнегреческом языке, так же как в древнеславянском и древнерусском, было три числа: единственное, множественное и двойственное — для парных субъектов или предметов (глаза, руки, супруги и т. п.). В русском «глаза» так и остались в двойственном числе (множественное было бы «глазы»). Так вот глаголы и местоимения применительно к послам здесь и далее стоят в двойственном числе (в стихотворном переводе Н. Гнедича этот оттенок исчез).

«*И оба пришли к шатру Ахилла... Тою порою приближась оба, Одиссей впереди, стали... И Ахилл, вскочив, изумленный... обратился к обоим: "Добро пожаловать вам обоим; вы оба истинно друзья, что меня посетили, пара самых дорогих друзей". Так он сказал и повел обоих вперед...» (IХ, 185–199)

Стоп. Далее двойственное число пропадает и сменяется множественным.

Загвоздка в том, что на деле пришло ведь пятеро, а не двое! Ну, глашатаи могут быть не в счет, согласен. Это, так сказать, сопровождающие лица, роль у них здесь бессловесная, и как Ахилл, так и певец могут их не замечать в присутствии более важных персон. Но и персон-то этих (так сказать, вельмож) все-таки трое! Кроме того, формируя посольство, Нестор же четко предусмотрел, что предводителем будет Феникс. Но, описывая шествие послов, певец заявляет (и все снова и снова напоминает об этом), что персон было не три, а две, пара, и что впереди шел не Феникс, а Одиссей. Он-то и начинает излагать суть дела Ахиллу. Вот аналитики и задают резонный вопрос: что же случилось с Фениксом?

Если Феникс — предводитель, то Ахилл должен был бы ему и оказать наибольший почет, но за трапезой Ахилл сел «*напротив Одиссея» (IX, 218). Далее, если Феникс — предводитель, то ожидается, что он и начнет разговор. И действительно, после положенного угощения, когда настало время начать деловую часть встречи, Аякс кивнул именно Фениксу — начинай, мол. Но почему-то Одиссей, заметив это, перехватил инициативу и, нарушив этикет и простую вежливость, заговорил сам (IX, 223–224).

«Бедный Феникс, старейший друг Ахилла! — иронизирует Пейдж. — Ни словечка о тебе; и будто этого недостаточно, твое предводительство внезапно и молчаливо отнято у тебя; сделан зигзаг, чтобы поведать, что предводитель — Одиссей».

Далее. Если Феникс — руководитель, то он-то и должен отчитываться о результатах посольства перед Агамемноном. Как же он мог остаться у Ахилла и не вернуться, хотя бы для отчета к Агамемнону, предоставить другим передавать ответ Ахилла?

Но это еще что! Непонятно, как Феникс вообще оказался в шатре Агамемнона, и затем столь же непонятно, как он оказался в шатре Ахилла в качестве посла. Ведь он друг и воспитатель Ахилла, нянька его. По собственным словам Феникса, отец Ахилла, отпуская сына на войну, поручил Фениксу опекать его, быть там его советником и учителем. Как же Феникс, в отличие от верного Патрокла, оставил Ахилла в трудную для того пору? Мало того, что он совершенно не участвовал в эпизоде ссоры Ахилла с Агамемноном в I песни (хоть попытался бы удержать его!), но он еще и во время горестной изоляции Ахилла оказался в стане его злейшего врага Агамемнона, так что Нестор смог поручить ему вести посольство — чье? Агамемнона! И оттуда он шел с делегацией Агамемнона, направлявшейся в расположение Ахилла! Хорош друг и учитель!

Впрочем, он, оказывается, и не шел, он исчез, испарился сразу же после отправки: в пути его не было. Шли двое. Но и в шатре Ахилла его тоже не было — он же не мог оказаться там раньше других: ясно сказано, что Ахилл услаждал себя музыкой наедине с Патроклом, а затем был удивлен приходу послов. Куда же подевался Феникс?

После переговоров Ахилл пригласил его остаться на ночь — значит, он воспринимал его как гостя, как посла. Более того, как я уже сказал, его не было и во время ссоры Ахилла с Агамемноном в I песни, а там-то Ахиллу был ох как нужен мудрый совет старого опекуна! Но тот даже и не упомянут там. Он появляется внезапно в IX песни в речи Нестора, а затем сразу незваным гостем в шатре Ахилла, где, однако, ему и положено быть всегда — по его роли, прокламированной в IХ же песни в его собственной речи.

И хочешь не хочешь, приходится сделать вывод, что пара послов — это неубранный след более ранней версии «Пресбеи», остаток от того времени, когда только двое вождей и состояло в посольстве — Одиссей и Аякс, и Одиссей возглавлял посольство, а Феникс еще не был введен в поэму. Как это обычно бывает, следы ранней версии не удалось радикально устранить при обработке, швы остались, да и куски новой ткани отличались от старой. Позитивный след — двойственное число, негативный след — отсутствие Феникса там, где бы ему надлежало быть. И в окончательном тексте налицо, выражаясь словами Пейджа, «комбинация двух вещей: посольства без Феникса и посольства с Фениксом».

3. Когда нечего возразить...

Ах, сколько чернил пролито, сколько хитроумнейших умов билось над этим камнем преткновения, чтобы убрать его с пути посольства, устранить, все сгладить! (Scott 1912; Sieckmann 1919; Tsagarakis 1971; 1973; Koehnken 1975; 1978; Thornton 1978; Tarkow 1982; Wyatt 1985 и др.) Говорилось, что двойственное число Гомер мог запросто употребить вместо множественного, как множественное употреблялось вместо двойственного. Но множественное употреблялось вместо двойственного у Гомера и у других древних авторов, даже потом вытеснило его, а вот противоположного ни у Гомера, ни где-либо еще не наблюдается. Далее, утверждалось, что Феникс не учитывался в составе посольства, потому что он — как друг Ахилла — прибыл раньше, чтобы подготовить Ахилла к предстоящей беседе. Но почему об этом не сказано? А ясно сказано совсем другое — что Ахилл сначала был наедине с Патроклом, а потом был удивлен приходу послов. Он не был подготовлен.

Выдвигался и такой довод в пользу исключения Феникса из счета: он был не предводителем посольства, а проводником. Но Пейдж продемонстрировал, что это не так: еще 44 раза встречается у Гомера глагол гегейстхай («предводить») и означает всегда руководство, а не простой показ пути. Предлагалось и более тонкое объяснение — что Феникс по статусу не мог идти наравне с Одиссеем и Аяксом, не говоря уж о главенстве: они — вожди, а он — прислужник Ахилла. Увы, и это возражение несостоятельно. Во-первых, он сын самостоятельного вождя, лишь из-за стычки бежавший к Ахиллу. Во-вторых, он и от Ахилла получил целый народ — долопов — в свое владение. Ахилл предлагал ему царствовать (IX, 616). В-третьих, Нестор не только сформулировал предложение о главенстве Феникса, но и, перечисляя послов, первым назвал его, тогда как простого проводника и прислужника он бы назвал после именования послов. Не получается.

Еще более тонкое объяснение: Феникс не входил в состав посольства, так как функция его была другая — как доверенное лицо Ахилла он должен был облегчить послам контакт с Ахиллом. Опять не выходит: Ахилл встретил всех прибывших как «самых дорогих друзей», так что посредничество Феникса не требовалось. Формально состав посольства не делится, все трое выступали с речами, Феникс — в середине, а Нестор если и выделяет Феникса, то только как «предводителя».

Совсем уж тонкое объяснение, тоньше некуда, — психологическое: Ахилл сначала воспринимал послов отдельно от Феникса и применил к ним двойственное число, а когда убедился, что все трое заодно, перешел к множественному числу, поэт же смотрит на них глазами Ахилла, ну и т. д. Не говоря уже о сомнительности столь современного литературного приема в столь древние времена, поэт вернулся к множественному числу до того, как Ахилл мог убедиться в намерениях героев.

И вовсе курьезное объяснение (Торнтона и Гордезиани): что двойственное число имеет в виду две части посольства — послов и вестников или Феникса и послов-вождей. Аналогий этому нет и не может быть: нигде и никогда двойственное число не использовалось так. Только от «плохой жизни» могут квалифицированные специалисты (один советский, другой американский) применять подобные аргументы — когда нечего возразить, а возразить надо.

Обо всех таких объяснениях хорошо сказал Пейдж: они «пытались объяснить то, что сказано, исходя из того, что не сказано, и то, что сделано, — из того, что и не могло быть сделано». Я отнес это как к тем объяснениям, которые предлагались до Пейджа, так и к тем, которые предложены после него.

4. Корона без бриллианта

Парадоксально, что немецкий классик Ульрих Виламовиц, этот асе аналитиков, признанный глава всей античной филологии конца XIX — начала XX веков, не хотел выделять Феникса из «Пресбеи»: «Попытка выбросить Феникса выломала бы бриллиант из короны этого позднего стихотворения первого ранга».

Что же получится, если все-таки «выломать бриллиант» — убрать Феникса, вычеркнуть его длинную речь? Пейдж не рассматривал этого.

Итак, первая речь — Одиссея. Если речи Феникса нет, то сразу же за отповедью Ахилла Одиссею последует выступление Аякса. Ахилл под конец своей отповеди Одиссею говорил:

А великий Аякс, встав, начинает свою речь обращением к Одиссею:

Здесь Аякс как бы подхватывает эстафету речи от Ахилла. Вопреки мнению К. Рейнгардта, который считал, что это было бы неловким столкновением тавтологических суждений, такие подхваты речи были вполне в духе эпоса. К тому же Аякс не просто повторяет предложение Ахилла, а усиливает его словами «как можно скорее».

Нестор возлагал наибольшие надежды на Одиссея: он самый речистый и хитроумный — так он охарактеризован в песни III, но самая длинная речь — не его, а Феникса. Если же ее опустить, то самой большой речью будет речь Одиссея, что и требует логика ситуации.

В речи Аякса нет ни малейших признаков того, что ему известна длинная речь Феникса и ответ Ахилла на нее. Аякс подхватывает и подтверждает только слова Одиссея, критикует только ответ Ахилла Одиссею. Снова говорит о дарах, о семи девах, а под конец напоминает о священном долге гостеприимства:

Этот упрек звучал бы странно после приглашения Фениксу остаться в гостях, — по крайней мере, он был бы сформулирован не так.

Зато в речи Феникса есть признаки его знакомства с ответом Ахилла Аяксу, хоть этот ответ прозвучал лишь в конце посольства, а речь Феникса в середине! Феникс строит свою речь так, как будто перед ним был не ответ Ахилла Одиссею, а ответ Аяксу. Старец предупреждает Ахилла, что, выйдя в бой и став «решителем брани» не за дары, а «по нужде», он чести не сыщет, что будет трудно «в бурном пожаре суда избавлять», подожженные троянцами (IX, 601–603). К чему это он? О каком выходе в бой толк? Ведь перед его речью, в ответе Одиссею, Ахилл ясно сказал, что тем же утром отплывает домой! Зато позже, в ответе Аяксу, Ахилл скажет, что остается и будет ждать, пока троянцы не подступят к ахейским кораблям и не подожгут их.

Совершенно очевидно, что, когда сочинялась речь Феникса, ответ Ахилла Аяксу, по сценарию завершающий переговоры, уже наличествовал в «Пресбее», что речь Феникса сделана позже и певец невольно строил ее с учетом всех ответов Ахилла другим послам.

По каким-то причинам Феникса решено было вставить в «Илиаду», и именно в «Посольство», когда эта песнь уже существовала, а посольство состояло из двух послов.

Вставляя длинную речь Феникса, поздний поэт не мог поместить ее ни в начало беседы, ибо вступительные слова и суть предложений уже содержались в речи Одиссея, ни в конец — ибо речь Аякса была уже прощальной. Но, поставив речь Феникса в середину, он оказался перед противоречием: глава делегации, а говорит не первым. Вот и был придуман кивок Аякса Фениксу, перехваченный Одиссем. Все прочие объяснения этого кивка (показать хитроумие Одиссея, глупость Аякса и т. п.) не стоят бумаги, на которой они написаны. А речь Феникса была сделана самой длинной из всех трех.

Изобретательность пришлось проявить и в ответе Ахилла Фениксу. В самом деле, ответ Одиссею четкий: даров не приемлю, отплываю завтра же; ответ Аяксу — не менее четкий: остаюсь (решение изменилось), но воздержусь от боев, пока троянцы не оттеснят ахейцев к самым кораблям и не подожгут корабли. А ответ Фениксу? Изумительный по своей бессодержательности: «Скажут они мой ответ» (IX, 617). И туманная добавка: а ты оставайся здесь, переночуешь у меня, утром вместе подумаем, отплывать ли восвояси или остаться. Колеблющийся Ахилл — это нечто новое, чуждое «Илиаде». Это не Ахилл колеблется, это певец затруднился сформулировать убедительное решение между двух четких решений.

Забота о ночевке Феникса как-то размазана по всей сцене: в конец отповеди Ахилла Одиссею (очень некстати после резкого отказа!) поставлено предложение Фениксу погостить, остаться на ночь; после ответа Фениксу подан знак стелить ему постель, а после ответа Аяксу постель Фениксу стелят. К такой размазанности привела срединная позиция его речи и поздний характер всей вставки — тот певец, который вставлял речь, одновременно связывал, соединял, редактировал, подлаживал к вставке всю «Пресбею».

5. Ахилл и Мелеагр

Половину длиннющей речи Феникса составляет притча о Мелеагре, и похоже, что в ней-то соль всей речи, ради нее речь и втиснута в «Посольство». Рассказанная Фениксом Ахиллу в поучение, притча эта давно притягивала взоры критиков-гомероведов, ставя рядом с «Ахиллеидой» вторую историю о гневе (Bethe 1925; Heubeck 1943; Wiesmann 1948; Kraus 1948; Kakridis 1949: 11–35; Wolfring 1953; Petzold 1976).

Там вся история злоключений начиналась с охоты на калидонского вепря. Ссора из-за шкуры его привела к осаде Калидона в южной Этолии соседним народом куретами (Этолия — область в Средней Греции, недалеко от Фив). Ситуация, в которой оказался герой осажденных Мелеагр, приводилась в притче как пример будущего развития событий с Ахиллом. Оба героя, разгневавшись на соплеменников, устранились от боя. К обоим тщетно ходили послы и предлагали дары, оба отвергли уговоры послов, Мелеагр все же потом вступился за соплеменников. Вступится и Ахилл — что ж тогда отвергать дары? Ведь потом гарантии получения их уже не будет.

Сходство с ситуацией Ахилла очень большое. В довершение сходства (это уже вне речи) Ахилла погубил Аполлон. Павсаний (IX, 31,3) передает древнее предание, что Аполлон помогал куретам и Мелеагр понес от него смерть.

Часто критики отмечали и различие: Мелеагр был в числе осажденных в Калидоне, а Ахилл — в числе осаждавших Трою. Но это только в общем и целом. К моменту прихода послов положение ведь сравнялось: троянцы теснили ахейцев и осаждали их стан.

Еще в 1859 году немецкий исследователь с французской фамилией П. Ла Рош (La Roche 1859) увидел в рассказе Феникса переложение старого этолийского эпоса о Калидонской охоте. Ровно сто лет спустя англичанин Д. Пейдж (Page 1959) доказал это лингвистическим анализом: он заметил, что речь Феникса, очень традиционная в своей фразеологии, резко меняется при переходе к притче о Мелеагре — в ней появляется много редких в «Илиаде» слов, некоторые из них с очень поздними формами. Из этого он сделал вывод, что поздний поэт, которому принадлежит речь Феникса в «Посольстве», использовал для нее сказание о Мелеагре в обработке какого-то другого позднего поэта, весьма близко следуя его словарю и стилю.

В литературе отмечается (К. Роберт и др.), что, судя по другим передачам предания о Мелеагре, Гомер подработал это предание, искусственно приблизив его ситуацию к наличной в «Илиаде».

Вот сказание о Мелеагре по Аполлодору. Когда в Калидоне родился Мелеагр, было предсказано, что он умрет, как только догорит головня на жертвеннике. Мать его, Алфея, следила за тем, чтобы огонь в жертвеннике не угасал. Но отец его, Иней, принося жертвы богам, забыл об Артемиде. Та наслала на его страну огромного вепря. На охоту за ним были приглашены многие богатыри и одна богатырша — Аталанта. Ей-то Мелеагр и отдал шкуру убитого им вепря. Братья его матери Алфеи отняли у той шкуру, а Мелеагр, рассердившись на них, перебил их. Из мести за братьев Алфея сожгла головню, и Мелеагр внезапно умер. Мать его Алфея и жена Клеопатра повесились, а сестры, оплакивавшие его, превратились в птиц — мелеагрид (цесарок или индюшек), обитающих при храме Артемиды.

Здесь нет ни войны, ни осады, ни отказа от боев, ни посольства.

В рассказе Феникса гнев Артемиды и охота на вепря изложены так же. Но далее рассказ уходит от оригинала. О головне нет речи, об Аталанте тоже. Просто за шкуру разгорелась война между калидонцами и куретами. В войне Мелеагр теснил куретов и убил одного брата матери. Та в горе стала проклинать сына — колотя землю и взывая к подземным богам, призывала на сына смерть. Мелеагр, обидевшись, устранился от боев, и куреты осадили город. Тщетно молили героя о помощи этолийские старейшины, посылая жрецов и обещая богатые дары. Герой отказал и отцу, и сестрам, и матери. Когда же куреты взобрались на башни осажденного города и подожгли их, жена умолила Мелеагра вступиться. Имя ее — Клеопатра, а домашние звали ее Алкиона. Смерть Мелеагра не описана, но сказано, что богиня смерти Эриния наконец вняла просьбам его матери о смерти для сына.

Утеснение калидонцев куретами, подожженный город, мольбы сограждан, предлагаемые дары — это явно искусственное сближение с ситуацией Ахилла — с Троянской войной, поражением ахейцев, подожженным кораблем, с посольством.

В первоначальном сказании о Мелеагре жизнь героя зависела от заколдованной головни, Гомеру это было не нужно — он магию убрал. Мелеагр убивал дядей, но Гомеру нужна была война, чтобы параллель с Ахиллом стала наглядной. В сказании мать разгневалась на Мелеагра, Гомер же заставил и ее просить Мелеагра о помощи — чтобы было более похоже на ситуацию Ахилла, у которого оскорбивший его Агамемнон искал теперь помощи. Концовка у сказания о Мелеагре явно была не та, которую нарисовал Гомер.

«Что за странная концовка! — возмущается один немецкий исследователь. — Можно ли представить себе, что победивший герой, прогнав куретов, потребовал обещанных даров от соплеменников... а те злорадно напомнили ему, что он не пошел на предложенный договор? Это же концовка бурлеска, а не героической поэмы». Но Гомеру такая концовка нужна была для притчи, для возможности сказать: вот; все равно ведь выйдешь к боям — как Мелеагр, но даров можешь и не получить. Так уж лучше раньше согласиться: бери дары, пока предлагают. Но самое главное, в убранной концовке сказания важным компонентом была смерть Мелеагра: колдовство матери было скоро реализовано (по Гесиоду, Аполлоном — бог погубил Мелеагра). У Гомера есть лишь намек на гибель Мелеагра (Эриния внемлет воплю матери наслать на сына смерть), но смерть отдалена от событий рассказа. Без этого отдаления нет возможности нарисовать Калидонскую войну, бедствие и просителей с дарами, от которых не стоит отказываться.

В 1908 году, почти полвека спустя после работы Ла Роша, Георг Финслер предположил, что сходство двух сказаний не случайно, что гнев Мелеагра послужил образцом для тех певцов, которые создавали сказание о гневе Ахилла. Эту идею подхватили Д. Мюльдер, У. Виламовиц и др. Появилась и противоположная идея — что не этолийское сказание стало образцом для песен об Ахилле, а наоборот, что они вызвали подражание в Этолии (так думает В. Шадевальдт, которому сказание о Мелеагре представляется несобранным).

Приоритет все-таки явно на стороне сказания о Мелеагре. Оно значительно более цельное и логичное, а в «Ахиллеиде» есть признаки искусственности и подражательности. Это показали Мюльдер и др. Так, воздержание от битвы у Мелеагра лучше обосновано: это ссора с братьями матери и, стало быть, с матерью, которая жаждет смерти сына. По сравнению с этим обида Ахилла за отнятую пленницу мелковата. Пребывание отошедшего от боев Мелеагра в осажденном городе у жены вполне понятно — куца ж ему еще податься? Ахиллу же оставаться под Троей после ссоры не было резона (и это отразилось в колебаниях, которые ему придает певец, — отплывать или нет). Действие этолийского сказания логически вело к смерти Мелеагра: он убил братьев матери, она ему мстит, сжигает головню его жизни, и это ведет к его гибели. Смерть же Ахилла, хотя и завершает его эпопею, из завязки сюжета логически не вытекает. Смерть ему была предвозвещена богами, если не оставит Трою, а вмешательство богов всегда свидетельствует о нарушении естественной логики событий.

Однако, коль скоро первоначальный облик сказания о Мелеагре вырисовывается весьма далеким от истории Ахилла, вся эта конструкция теряет свою убедительность. Вряд ли (или в очень малой мере) колонистские песни об Ахилле создавались с заметной ориентировкой на старый материковый эпос о Мелеагре.

Так или иначе, в «Пресбее» вся эта конструкция вставная, как и вся речь Феникса.

6. Сын Эллады, отец Европы

Некоторые унитарии выдвинули спасительное предположение, что если разновременные пласты и были в «Пресбее», как и в «Илиаде» вообще, то это всего лишь стадии в творчестве одного поэта, этапы его работы над созданием «Илиады»: более ранний вариант проще, более поздний — разработаннее, введены новые герои. Но автор один.

Что ж, теоретически это возможно. Изучаем же мы по черновикам и первоизданиям ранние версии «Евгения Онегина», «Войны и мира». Но для проверки обратимся к фактам.

Феникс — одна из самых загадочных фигур «Илиады». В образе Феникса и в его речи есть такие особенности, которые несовместимы с остальной «Илиадой», с ее представлениями о героях, и, следовательно, они не могут принадлежать тому же автору. Немец Э. Бете, известный аналитик, защищавший, однако, авторство основного текста, признал: «Феникс представляет труднейшую проблему, которую и я не могу решить» (Веthе 1914: 76, 7).

Прежде всего рассмотрим некоторые детали биографии Феникса, как она подана в этом эпизоде. По его словам, он сын царя Аминтора, владевшего Элладой (тогда это была небольшая область на южной окраине Фессалии (Северо-Восточной Греции). Оттуда Феникс, рассорившись с собственным отцом, бежал во Фтию, к отцу Ахилла Пелею. Но позвольте, в Каталоге же кораблей ясно сказано, что «холмную Фтию и славную жен красотою Элладу» представляли в коалиции 50 кораблей Ахилла. Это владение его отца Пелея, оно включает Элладу. Так что Эллада не может быть царством Аминтора — и не только в «Каталоге». «Чада Эллады» упоминаются в речи Ахилла в XVIII песни. Да и только что, в IX песни, в отповеди Одиссею, Ахилл, говоря, что он не нуждается в браке с дочерью Агамемнона, ссылается на то, что отец ему подыщет невесту на родине — «много ахеянок есть и в Элладе, и в счастливой Фтии» (IX, 395).

А в речи Феникса владение Пелея и Ахилла именуется только Фтией — в соответствии с отведением Эллады под царство Аминтора. И так же точно владение Пелея и Ахилла именуется еще кое-где в «Илиаде», в песнях I и XVIII, — видимо, в местах, принадлежащих тому же слою вставок. Впрочем, упоминание одной лишь Фтии не исключает принадлежности и Эллады к тому же владению, коль скоро во Фтии находится столица. Но все же более вероятно, что Эллада в таких речениях и не имелась в виду. А возможно, что по этим упоминаниям автор речи Феникса и смоделировал свою географию. Народ долопов, пожалованный Фениксу в управление, вообще в «Илиаде» не встречается, это новый для «Илиады» народ (вообще-то Долоп — это эпитет Додонского Зевса — того, которому возносит мольбы Ахилл в «Патроклии»).

Далее, Феникс в своей речи многословно напоминает Ахиллу, как он, Феникс, стал воспитателем Ахилла, как пестовал его с младенческих лет, держа при кормлении на коленях и утирая ему брызги из уст. Но ведь воспитателем Ахилла по другим источникам и по другим указаниям «Илиады» был кентавр Хирон. В песни XI Эврипил говорит Патроклу, что надеется на его врачебное искусство, которое тому поведал его друг Ахилл, обучавшийся у Хирона. Вообще Хирон во многих мифах выступает учителем героев, но особенно популярны были рассказы о пребывании у него Ахилла. Только один источник утверждает, что Ахилл обучался у Феникса. Этот источник — речь Феникса в «Пресбее».

Американец Джон Скотт, азартный и настырный унитарий начала XX века, устранял эту несовместимость разделением функций: Феникс нянька младенца, а Хирон — учитель подростка, они не мешают друг другу. Как можно так невнимательно читать «Илиаду»! Феникс в своей речи напоминает об обучении военному искусству и риторике, этому учат отнюдь не младенца:

Так что несовместимость остается.

И еще. Царь загробного мира Аид в «Илиаде» всегда маячит в отдалении как фигура сугубо смутная («аид» в переводе значит «невидимый»). И он всегда один. Крайне редко к нему применяются эпитеты (2 случая на 46 упоминаний). А в речи Феникса он метафорически назван «Зевсом Подземным» (какая цветистость!) и рядом с ним дважды указана его супруга, причем с постоянным своим эпитетом — «*страшная Персефония» (IX, 457, 570). Больше в «Илиаде» она нище не упоминается.

Есть особенности языка, которые роднят Феникса с языком более поздней поэмы — «Одиссеи». Так, вместо слова «вино» использовано слово «мед» (IX, 469; Гнедич перевел «много выпито было вина»), В «Илиаде» это сделано еще только один раз, зато вполне обычно в «Одиссее». Слово кателексен («перечислять», IX, 591) встречается в «Илиаде» только несколько раз, причем в песнях, которые всеми аналитиками признаются поздними, зато в «Одиссее» — 46 раз. Одно своеобразное выражение (из утвердительных частиц — оно в стихе 550: men оun), ни в «Илиаде», ни вообще в эпосе больше нигде не встречается. И т. д.

Достаточно? Приходится все-таки заключить, что столь вопиющие аномалии и противоречия контексту объясняются тем, что речь Феникса писал другой автор. У него были другие представления о родине Ахилла, о его учителе, о загробном мире, другой стиль, другой диалект.

Но откуда вообще этот певец взял своего Феникса, чтобы ввести его в «Пресбею» и тем самым в «Илиаду»? Отвлечемся от его облика в «Илиаде». То, каким его певец выпустил в свет, определяли пристрастия и цели этого певца, а вот сам образ и имя он не придумал. Феникс — фигура из мифа, широко распространенного по греческому миру. Это хорошо известный миф о похищении Европы Зевсом, принявшим для этого облик белого быка. У Европы был близкий родственник, по одним версиям брат, по другим — в частности, у Гомера и Гесиода — отец. Его звали Феникс. У Гомера этот «другой» Феникс упоминается как отец Европы в XIV песни (321).

Этот мифический Феникс отправился разыскивать похищенную Зевсом сестру или дочь и по пути основывал города. Так объясняли название «Феникс» у городов в Беотии, Эпире, на карийском побережье Малой Азии. Почему на самом деле города были так названы — другой вопрос. Слово «феникс» (древнее греческое звучание «фойникс») имело разные значения в греческом языке: финик, финиковое дерево, пурпур, финикиец. Последнее значение — исходное, потому что и пурпур, и финиковое дерево распространились из Финикии. Кстати, и Европу Зевс похитил из Финикии. Так что именно как отец Европы (одноименный с породившей ее страной Финикией) Феникс закономерен, а раз он отец, он — старец.

С финикийцами, по археологическим данным, греки были знакомы в Леванте и на Кипре с микенского времени, ближе познакомились в X веке до н. э., когда финикийцы стали приплывать к островам и берегам Эгейского моря. Должно было пройти еще немало времени, пока слово «финикиец», обретя новые значения, прижилось с ними в Греции, осело в названиях городов и стало именем мифической, а затем и эпической фигуры, совершенно утратившей связи с Финикией. В гомеровский эпос Феникс был введен, вероятно, прежде всего как эпоним (герой, по имени которого якобы назван населенный пункт или местность).

Эпоним для какого места? Наиболее вероятны два пункта. Один — город Феникс (современный Фенаке) в родосской Перее (принадлежавшей острову Родосу полоске материка Малой Азии напротив острова). Город размещался на одноименной горе, откуда видны острова Родос и Сим. Если так, то Феникс входил в круг героев этого района — Тлеполема с Ниреем, Аякса, Одиссея (группа 12-корабельных отрядов по «Каталогу кораблей»). Тогда понятно его подключение к Одиссею и Аяксу, состоявшим послами в «Пресбее».

Но Феникс мог быть эпонимом и для маленькой речки, протекающей в Локриде, — по элладской части царства Ахилла. В этом случае можно сказать, что Феникс как придворный Ахилла введен тогда, когда царство Ахилла помещалось уже на севере Греции, но к каким героям он близок, неясно.

Наконец, по одному из вариантов мифа о похищении Европы, Феникс был женат на этолийской Перимеде, и Европа была дочерью их обоих. В Этолии, по мифу, Феникс был участником охоты на Калидонского вепря, поэтому рассказ о Мелеагре было естественно вложить в его уста.

Такова фигура этого «дополнительного» посла, этого Третьего Лишнего.

7. Ответы Аякса

А теперь я предлагаю сделать те шаги, которые Пейдж не сделал. Обратим внимание на то, что пара Одиссей — Аякс не совсем пара: Одиссей повсюду забивает Аякса. Роль Одиссея как бы выпирает из-под их совместной посольской функции. Одиссей идет впереди, он сидит напротив Ахилла, он же начинает беседу вопреки планам Аякса.

Все это, конечно, можно объяснить тем, что он — истинный глава посольства, несмотря на официальный список Нестора. Так сказать, неформальный лидер. Можно также припомнить дальнейшую судьбу этой пары: из «Эфиопиды» и «Малой Илиады» мы знаем, что Одиссей и Аякс претендовали на оружие погибшего Ахилла, что оружие было присуждено Одиссею и друзья рассорились, Аякс от огорчения и обиды покончил с собой.

Но никаким главенством Одиссея, никаким его будущим превосходством не объяснить, мягко говоря, своеобразие его отчета Агамемнону об итогах посольства. Дело в следующем.

Ахилл в течение беседы с послами несколько раз менял свои планы. В ответ на речь Одиссея он заявил, что гнев его не смягчен, даров он не приемлет, в битву не собирается вступать, а, наоборот, завтра же утром отплывает с войсками домой.

После уговоров Феникса он несколько смягчил свою позицию: «Завтра, с восходом денницы, вместе подумаем, отплыть восвояси нам или остаться» (IX, 618–619). Это единственный результат длинной речи Феникса.

Но совершенно иное решение, хоть и тоже неблагоприятное для ахейцев, он сообщает послам в ответ на речь третьего посла, Аякса.

Ни слова о том, что прежнее решение отменяется (хоть это фактически так). Новое предложено так, как будто оно первое и единственное.

Когда же посольство, удалившись от Ахилла («Одиссей впереди»), вернулось в стан Агамемнона, то Агамемнон обращается с вопросом о результатах только к Одиссею, и Одиссей изложил результаты посольства к Ахиллу так:

Это есть достаточно точное воспроизведение первого ответа Ахилла — ответа Одиссею! А где же смягчение позиции в ответ на уговоры Феникса? Где новое — вскоре действительно осуществленное! — решение, выдвинутое в ответ на речь Аякса? О них — ни полслова. Ахиллов ответ Одиссею передан в отчете Одиссея как единственный, да еще и со ссылкой на свидетельства Аякса и глашатаев!

Можно было бы предположить пропуск в рукописях, случайное сокращение Одиссеева отчета. Но в ответ на этот отчет Диомед восклицает:

В этом «едет или не едет» еще можно усмотреть некоторый намек (хоть и очень сомнительный) на колебания Ахилла в ответе Фениксу, но уж никак в словах Диомеда не проглядывает отражение ответа Аяксу. Ничего об условии вступления в битву, о крайнем «утеснении» ахейцев, о поджоге кораблей.

Таким образом, налицо чудовищное высокомерие Одиссея — так не считаться с заслугами других послов, более того — преступное пренебрежение своими обязанностями посла. Он же исказил итоговый ответ Ахилла: сообщил, что тот отплывет, а ведь знает, что тот не отплывет, а будет ждать на месте, пока подожгут корабли! Или не менее чудовищная и преступная забывчивость. Никакими художественными задачами поэта сие никак не обусловлено и не может быть оправдано.

Так почему же отчет Одиссея не содержит никаких сведений об ответах Ахилла на речи других послов — Феникса и Аякса?

Здесь возможно только одно толкование, единственное, непреложное: потому что, когда певец сочинял этот отчет, он исходил из иной раскладки событий — ответов на речи других послов в тексте «Пресбеи» еще не было, как не было и самих речей, да, скорее всего, и самих послов. Значит, существовала и такая стадия в создании «Пресбеи», когда был только один ответ — на речь Одиссея. Была только одна посольская речь — речь Одиссея. Был только один посол — Одиссей!

Когда я уже сделал все эти расчеты, мне попалась на глаза статья Г. Вольтерсторфа, опубликованная в годы Первой мировой войны в немецком журнале для учителей гимназий (Wolterstorff 1917). Оказалось, что автор сделал схожие заключения, но его вывод прошел незамеченным. Поистине трудно сказать что-либо о Гомере, что еще не было сказано! Но Вольтерсторф считал, что в ранних версиях говорились те же речи, что и в поздних, только они были вложены в уста меньшего количества ораторов. В своих реконструкциях он перераспределял речи. Как видим, часто и сами речи отсутствовали. Особенно на стадии, где Одиссей пребывал в одиночестве (не считая глашатаев).

Не говоря уже о вторгшемся поздно Фениксе, но и великий Аякс тоже отсутствовал или был бессловесной фигурой на этой стадии «Пресбеи». Одиссей один представлял Агамемнона в посольстве — точно так, как он один отвозил к жрецу — отцу Хрисеиды искупительную жертву Аполлону в I песни. Поскольку жертва в Хрисе была связана с культом Аполлона Сминфея (Хриса бьша центром этого культа в регионе), эта стадия не выходит за хронологические рамки выделенной мною группы 12-корабельных отрядов — Одиссея, Аякса и Тлеполема, — также связанной с этим культом и объединенной им (Клейн 2000).

Чтобы все это распутать и чтобы распознать эту роль хитроумнейшего Одиссея, не требуется хитроумие Одиссея — только логика.

8. Пустая угроза

Однако тут возникает некоторое недоумение, не правда ли? Версия «Пресбеи», содержащая только диалог Ахилла с Одиссеем, но не с Аяксом, плохо вписывается в общую канву «Илиады». Если Ахилл осуществит свою угрозу отплыть, то на этом и прервется «Илиада». Не будет ни гибели Патрокла, ни примирения с Агамемноном, ни победы над Гектором, ни выкупа тела Гектора— словом, не будет «Илиады». Она не состоится.

Значит, что-то должно было задержать Ахилла, заставить его изменить планы. То решение, которое он сообщил Аяксу, и есть ведь наиболее подходящее для «Илиады», по крайней мере в ее нынешнем виде. Более того, оно соответствует тем планам мести Агамемнону, которые Ахилл лелеял еще со времени ссоры, которые определились в «Илиаде» еще с I песни, — дождаться, пока, воспользовавшись отсутствием Ахилла, троянцы оттеснят ахейцев к самым кораблям и подожгут корабли.

Вообще в обеих сценах — ссоры (I песнь) и посольства (IX песнь) — смена замыслов Ахилла осуществляется почти одинаково, в одном направлении. В этом смысле сцены параллельны. Смена решений Ахилла в «Пресбее» как бы повторяет ту, которая происходила при самой ссоре Ахилла с Агамемноном из-за плененной девы в I песни.

В начале ссоры Ахилл заявил, что немедленно отплывет домой со своим отрядом:

На что Агамемнон ответил:

После вмешательства Афины, предрекающей возмещение за обиду, предрекающей дары (то есть предвидящей посольство!) и после уговоров Нестора («гнев отложи») Ахилл соглашается отдать деву и больше не заводит речь об отплытии, хотя и говорит еще много речей. Наконец, после всех этих разговоров Ахилл обращается за помощью к матери, просит, чтобы та умолила Зевса пожаловать троянцам «утеснение» ахейцев «до самых судов и до моря». Фетида, обещав это сделать, дает сыну следующий наказ:

Если соединить просьбу Ахилла и наказ Фетиды, то это и будет почти то же самое, что Ахилл поведал Аяксу.

Видимо, сцена ссоры тоже создавалась поэтапно: встреча с Фетидой вошла в нее позже — тогда же, когда и беседа с Аяксом в «Пресбее». Ведь до Фетиды воздаяние уже было предсказано Ахиллу более влиятельной богиней — Афиной. В ходатайстве Фетиды перед Зевсом острой необходимости не было. Ход событий был уже предрешен. Значит, и в I песни был сперва только порыв Ахилла к отплытию, а планов остаться еще не было.

Но отплывать певец, само собой, не мог ему позволить и, ясное дело, не дал ни в I песни, ни в IX. Как же певец справился с этой задачей в первый раз? Ахилла удержала Афина, обещав воздаяние. А во второй раз? Если убрать речи Феникса и Аякса, удержать могли сами события: ведь наутро началось сражение — Зевс послал Эриду (богиню вражды), она стала на корабль Одиссея в середине лагеря ахейцев и закричала так, что крики ее были слышны на обоих концах лагеря — в стане Ахилла и в стане Аякса (кстати, заметим: хоть это и другая песнь, XI, в этой раскладке те же основные герои — Ахилл, Одиссей и Аякс). Позже в этом сражении были ранены Агамемнон, Одиссей и Диомед...

Так что действие логично развивалось и через версию «Пресбеи» без Аякса. И все же неловкость чувствовалась: грозился отплыть, а отплытие не состоялось, хоть ничего об этом не сказано. Вот чтобы устранить эту неловкость, видимо, и введена была беседа Ахилла с Аяксом в «Пресбею» — как и встреча с Фетидой в I песни. Поскольку обе вставки были сочинены певцом одновременно, то он психологически и не ощущал необходимости подать речь Аякса в IX песни как новое решение: в его глазах это было лишь повторением того, что уже было известно с I песни.

9. Бессловесные глашатаи

Есть еще одна неловкость в беседе Ахилла с Одиссеем. Начиная свою отповедь Одиссею, Ахилл высказался так:

«Скучать» здесь в смысле «докучать». Послы действительно приступали один за другим, но — после Одиссея! Одиссей-то был первым, а коли исходить из реконструкций, то и единственным оратором посольства. Еще ведь никто не «жужжал» и не «докучал» до него! Если не предполагать, что Ахилл, да и сам певец, предвидят здесь последующее развитие событий (что возможно, но маловероятно), то надо заключить, что перед Одиссеем выступали еще какие-то ораторы, но их речи были выброшены в ходе эволюции «Илиады».

Тут надо вспомнить бессловесную пару глашатаев. Бессловесные роли, столь нелюбимые актерами, существовали и в греческих трагедиях — кофа просопа («немые лица»). Были они, естественно, и в эпосе. Но «немые глашатаи», «немые вестники» (вдумайтесь в это словосочетание) — это же нонсенс!

Собственно, просьбу о примирении и перечень даров должны были бы объявить Ахиллу именно глашатаи, «разумные оба». Это их прямая обязанность. В I песни гораздо более трудную и опасную миссию — отнять у Ахилла деву Брисеиду — исполняют двое глашатаев одни, без вельмож. И Ахилл принял их спокойно, считая, что глашатаи перед ним ни в чем не повинны, они лишь исполняли приказ. Глашатаи там тоже бессловесны, но лишь от страха. По идее они должны были говорить. В песни VII предложение перемирия передает от троянцев ахейцам и получает ответ один глашатай Приама. Это и есть нормальное ведение дел.

Для чего-то подобного глашатаи и были включены в посольство, а без этого им в посольстве делать нечего: вельможи могут прекрасно обойтись и без них. Одно лишь их присутствие не повышало престижа посольства, состоящего из вельмож, и статус посольства в этом случае также присутствием глашатаев не определялся. Так, для переговоров с троянцами (врагами!) насчет выдачи Елены приходили в троянский стан вдвоем Одиссей с Менелаем, два царя (такое посольство упоминается в песни III).

В песни I можно усмотреть и прямое предвидение отправки в IX песни глашатаев к Ахиллу. Когда они, смущенные, стояли перед Ахиллом, придя за Брисеидой в I песни, он сказал Патроклу:

Правда, тогда глашатаями были Талфибий и Эврибат, а теперь Годий с Эврибатом, но уж это за счет разного авторства — там оригинальный поэт (род Талфибиев в классическое время жил там же, где и потомки Агамемнона), а тут переработка для Нестора.

В «Пресбее» в своей речи на собрании, признавая свою вину и перечисляя искупительные дары, Агамемнон послов не назвал, хоть и должен был назвать (кому же назначать послов, как не ему!). Стало быть, имелось в виду как нечто само собой разумеющееся, что порядок будет обычный — слова царя пойдут передавать его глашатаи. Кстати, их тоже двое — двойственное число подразумевается.

Мысль о чрезвычайном составе посольства подал Нестор — по данным анализа «Каталога кораблей», самый поздний из главных героев. Похоже, что этой идеи Нестора в раннем варианте «Пресбеи» не было. Возможно и даже вероятно, что между молчаливым наказом Агамемнона (глашатаям) и декларацией Нестора (с полным списком чрезвычайного посольства) были еще какие-то предложения, но нам они попросту неизвестны. Ведь мы можем судить только по следам, «хвостам», обрывкам прежнего, а если таковых не осталось, если они подчищены радикально, то мы бессильны дать конкретные реконструкции.

10. Стадии «Пресбеи»

Итак, можно предположить и такую стадию «Пресбеи», на которой посольство состояло только из пары глашатаев. Затем шла стадия, на которой какую-то роль играл Одиссей: глашатаи объявляли Ахиллу готовность Агамемнона к примирению, а Одиссей должен был уговорить его согласиться на них. Или Одиссей сразу перенял всю задачу передать Ахиллу предложение Агамемнона. Далее шла стадия, на которой певец поручил Аяксу, возможно на предшествующей стадии бессловесному, побудить Ахилла к отказу от отплытия. И наконец, на последней стадии были включены предложения Нестора о главенстве Феникса и длинная речь Феникса.

Феникс вставлен «по протекции» Нестора, и чем-то он напоминает эту фигуру: такой же старец, столь же словоохотливый, так же погружен в воспоминания, так же любит поучать притчами. Похоже, что оба старца вышли из рук одного поэта, имевшего слабость к старикам (возможно, из возрастной солидарности).

А перед тем посольство состояло из Одиссея с Аяксом. Но ведь и в «Каталоге кораблей» эти два героя состоят в одной группе (12-корабельных отрядов), которая вошла в Каталог раньше группы Нестора (состоящей из 30-корабельных отрядов). Одиссей и Аякс действуют вместе и в других местах «Илиады»:

в песни I — в угрожающем ответе Агамемнона Ахиллу («предстану я сам и из кущи исторгну или твою, иль Аяксову мзду, или мзду Одиссея» (I, 1З7–138));

в песни III — в Смотре со стены (Приам спрашивает Елену только об Агамемноне, Аяксе и Одиссее);

в песнях VIII и XI — в ориентирах лагеря ахейцев (корабль Одиссея — в середине, корабли Аякса и Ахилла — на концах).

Как я уже говорил, в I песни Одиссей отвозит жертву в Хрису, центр поклонения Аполлону Сминфею («Мышиному»), а этот культ объединяет все отряды, входящие в группу Одиссея — Аякса — Тлеполема. Таким образом, проступает целый пласт эпического полотна, в котором Одиссей и Аякс играли видные взаимосвязанные роли, наравне с Ахиллом, и этот пласт в «Илиаде» — раньше пласта, в котором на первом плане старец Нестор, врач Махаон и старец Феникс.

Посольству же, состоявшему из одних глашатаев, видимо, соответствовал, по «Каталогу кораблей», этап 11-корабельных отрядов. Эту стадию, как было показано анализом «Каталога кораблей», эпос проходил скорее всего в эолийской столице Киме и развивался в направлении, благоприятном для Агамемнона «Илиады» (поскольку в Киме в VIII веке до н. э. царствовал Агамемнон II, лицо историческое) (Клейн 2000). Готовность верховного вождя к примирению, щедрые дары и достоинство, с которым дары предложены, как нельзя лучше соответствуют такому направлению. Поскольку весь эпизод посольства с самого начала подчеркивал неумолимость Ахилла, его упрямство, вероятно, он в среде, благосклонной к Агамемнону, и был задуман.

Что же осталось в «Пресбее» от предшествующих этапов, когда эпос развивался в среде, более благоприятной для образа Ахилла? Возможно, лишь призыв Агамемнона к бегству в самом начале песни и отповедь Диомеда. Но это, собственно, уже и не «Пресбея», а предисловие к ней.

На время откладываю «Илиаду» с чувством удовлетворения. Важно не только то, что удалось проследить еще две стадии в развитии «Пресбеи» вдобавок к двум уже выделенным. Гораздо важнее, что стадии оказались те же самые, что всплыли из анализа «Каталога кораблей» (только одна из них здесь разделена на две), и что они расположились в той же последовательности. Неужели впервые за сто с лишним лет спора о «Пресбее» и за двести лет гомеровского вопроса действительно показалась «твердая почва» под ногами?

Остается только один вопрос, очень простой, естественный, но и достаточно трудный: а зачем в целиком отлаженную песнь о посольстве был введен Феникс? Или, используя выражение Виламовица, зачем в корону, где все лунки были заняты, был вставлен еще и этот самоцвет? В основном это уже решается на другом материале.

Список литературы

Клейн Л. С. Каталог кораблей: Структура и стратиграфия // Stratum plus (СПб.; Кишинев; Одесса). 2000. № 3. С. 17–51 (перепев. в Интернете: Астерия //phoebus.chronarda.ru/sub/klein.php).

Bergk Th. Griechische Literaturgeschichte. Bd. I. Berlin: Weidmann, 1872.

Bethe E. Ilias und Meleager // Rheinisches Museum. 1925. 74: 1–12.

Bethe E. Homer: Dichtung und Sage. Bd. I. Leipzig: Teubner, 1914.

Bowra С. M. Homer. London: Duckworth, 1972.

Heubeck A. Das Meleagros-Paradeigma in der Ilias (I 529–599) // Neue Jahrbücher. 1943. 118: 13–20.

Kakrides I. T. Homeric Researches. Lund: Humanistiska Vetenskapssamfimdet, 1949.

Kirk G. S. The songs of Homer. Cambridge: Cambridge University Press, 1962.

Koehnken A. Die Rolle des Phoenix und die Duale im I der Ilias // Glotta. 1975. 53: 25–36.

Koehnken A. Noch einmal Phoinix und die Duale // Glotta. 1978. 56: 5–14.

Kraus W. Meleagros in der Ilias // Wiener Studien. 1948. 63: 8–21.

La Roche J. de. Die Erzählung des Phönix vom Meleagros (Ilias I 529–600). München, 1859.

Leaf W. The Iliad. 2d ed. Vol. I. London: Macmillan, 1900.

Noe M. Phoinix, Ilias und Homer: Untersuchungen zum neunten Gesang der Ilias. Leipzig: Hirzel, 1940.

Page D. L. History and the Homeric Iliad. Berkeley; Los Angeles: University of California Press. 1959 (reissued 1976).

Petzold K. E. Die Meleagros-Geschichte der Ilias: Zur Entstehung des geschichtlichen Denkens // Historia. 1976. 25: 146–169.

Robert C. Studien zur Ilias. Berlin: Weidmann, 1901.

Rosner J. A. The speech of Phoinix: Iliad 9.434–605 // Phoenix. 1976. 30: 314–327.

Scott J. A. Phoenix in the Iliad // American Journal of Philology. 1912. 33: 68–77.

Segal Ch. P. The embassy and the duals of Iliad 9, 182–198 // Greek, Roman and Byzantine Studies. 1968. 9: 101–114.

Sieckmann H. E. Bemerkungen zum neunten Buch der Ilias // Berliner Philologische Wochenschrift. 1919. Jg. 39, Nr. 18, Sp. 424–432.

Tarkow T. A. Achilles' response to the embassy // Classical Bulletin (San Luis). 1982. 58: 29–34.

Thornton A. Once again, the duals in book 9 of the Iliad // Glotta. 1978. 56: 1–4.

Tsagarakis O. Phoenix and the Achaean embassy // Rheinisches Museum. 1973. 116: 193–205.

Tsagarakis O. The Achaean embassy and the wrath of Achilles // Hermes. 1971. 99 (3): 257–277.

Wiesmann P. Die Phoenix-Novelle. Interpretation von Ilias IX, 447 ff.: Beilage zum Schulprogramm der Bünder Kantonschule. Chur, 1948.

Wölfring W. Ilias und Meleagrie // Wiener Studien. 1953. 66: 24–49.

Wolterstorff G. Zwei alte Odysseuslieder in der Ilias // Sokrates, N. F. 1917. Jg. 5 (Bd. 71), H. 3: 102–111.

Wyatt Jr. W. F. The embassy and the duals in Iliad 9 // American Journal of Philology. 1985. 106 (4): 399–408.