1. Нарушение клятв

Пандар — один из второстепенных героев «Илиады», но занимает в ней очень заметное место. Он мог бы считаться антигероем: из-за его коварного выстрела было сорвано перемирие, и война продолжилась. Но антигероем Пандар не является, и отношение к нему совсем иное, чем к Ферситу. Просто он совершил неблаговидный поступок, как Парис, но на то была воля богов.

Подобно Парису, он — лучник, а лук и стрелы считались в архаической Греции неблагородным оружием: поражают издалека и не позволяют проявить силу и храбрость, которыми гордилась аристократия, да и положиться на ценность доспехов (доступных только ей) не получалось. Шансы высокородных и простонародья уравнивались. В Лелантской войне VIII–VII веков до н. э. даже было принято соглашение: не применять этот подлый вид вооружения (Страб. I, 12) — прямо как газы в новое время.

Но более древние герои (Геракл, Эврит, Одиссей) — лучники. У Гомера лелантское презрение к луку наслаивается на древнее почитание лука. Луком Геракла, не знающим промаха, владеет Филоктет, оставленный больным на Лемносе, и за луком придется отправить

Одиссея с Диомедом, потому что только из него может быть убит Парис, а без этого не может окончиться Троянская война. Лук и стрелы — оружие Аполлона, так что совсем уж осуждать их было негоже. Да и что такого содеял Пандар?

На гордый вызов Париса Менелай откликнулся, и оба виновника конфликта встретились в поединке. Ведь поводом для войны послужил конфликт из-за Елены Прекрасной, которую Парис, троянский царевич, увел у Менелая, царя Спарты. Вот дуэль и должна была определить, кому владеть Еленой. А в те времена было принято решать исход войны единоборством вождей, так что ничего необычного в предложении поединка не было. В уста Гектора вложена речь:

Принесли клятвы, скрепленные жертвоприношением. Клялись в том, что исход поединка будет признан обеими сторонами и что если победит Парис, то ахейцы уйдут несолоно хлебавши, а если победит Менелай, то Парис добровольно выдаст Елену и ахейцы опять же уйдут, но удовлетворенными. Елену, разумеется, никто не спрашивал.

Победил Менелай. Парис был обезоружен и спасся только с помощью Афродиты, укрывшей его облаком и унесшей к Елене. Значит, нужно выдавать Елену Менелаю? Но тогда война окончится, а вместе с тем окончится и поэма — на третьей песни из двадцати четырех. Певцы, естественно, не хотели так быстро и просто оканчивать поэму, да и планы Зевса даровать Ахиллу отмщение остались бы невыполненными. Естественно, Парис и не думал отдавать Елену. Наоборот, собираясь потом снова драться и победить Менелая (как это? Ведь поединок все решил!), он захотел тотчас насладиться любовью, и «вместе они на блистательноубранном ложе почили» (III, 448). В то же время нельзя было сделать Париса нарушителем клятв — ведь ему еще предстояло многое свершить в Троянской войне, а нарушитель клятв должен быстро погибнуть.

Вот и пришлось послать Афину к второстепенному герою Пандару, не троянцу, а союзнику — ликийцу, и соблазнить его на коварный выстрел в Менелая, срывающий перемирие. Афина внушила Пандару, что все троянцы будут благодарны ему за убийство одного из двух вождей ахейского войска.

Стрела поразила Менелая, но Афина же позаботилась о том, чтобы гибели героя не было. Он был только ранен. Негодующий Агамемнон повелел продолжить войну, и поэма благополучно развивалась дальше. Пандар же в следующей песни погиб в бою, как и положено нарушителю клятв.

Закавыка, однако, в том, что выстрел Панд ара, так дорого обошедшийся Менелаю (и еще дороже самому Пандару), по большому счету не произвел нужного впечатления на троянцев и ахейцев. Ведь вскоре, в тот же день, троянцы снова предложили перемирие и поединок, и это их предложение, на сей раз от Гектора, как ни удивительно, было принято! О нарушении клятв никто и не вспоминал. Выстрела Пандара будто не было! (Mette 1951)

Все дело в том, что поединков в поэме не один, а два: Париса с Менелаем и Гектора с Аяксом — они заполняют песни III и VII. Оба поединка очень неловко включены в свой контекст.

2. Выпадающий поединок

Рассмотрим первый поединок, Менелая с Парисом (песнь III) и его завершение выстрелом Пандара (в песни IV). Контекст, в котором оказывается это повествование, вообще составной и не единый.

Предшествующая, вторая песнь состоит из нескольких эпизодов, плохо связанных между собой. Первая ее половина — «Обманный сон» и «Испытание войск» — как уже сказано в предшествующей главе, не являются продолжением I песни (т. е. «Ссоры» или «Распри»), Они нелогичны сами по себе (видимо, изменены) и не находят продолжения в дальнейшем. Один фрагмент («Ферсит») вообще скорее всего перемещен из первой песни. Вторая половина II песни — это «Каталог кораблей» и «Каталог троянских сил» («Диакосмос»), которые, по доводам многих аналитиков, плохо держатся во II песни, представляют собой вставку в ее текст и в поэму вообще (или, по крайней мере, содержат много вставок). Я буду специально заниматься этими «Каталогами» дальше в этой книге, подкреплю и расширю доводы аналитиков.

Поединок занимает песнь III, а его непосредственное продолжение (совещание богов и выстрел Пандара) — песнь IV. В самих этих двух песнях весь этот комплекс обрамлен двумя небольшими эпизодами. Спереди в уже начавшееся описание поединка проставлен «Обзор со стены» («Тейхоскопия»), в котором Елена показывает Приаму с крепостной стены вождей осаждающего войска, а за поединком и его последствиями помещен завершающий четвертую песнь «Смотр ахейских войск» («Эпиполесис»). По функции эти обрамляющие эпизоды в известной мере параллельны «Каталогу кораблей»: все это своего рода каталоги, перечни, представляющие автору (или авторам) возможность описать по порядку действующих лиц.

Почти обо всех этих эпизодах высказывались резонные подозрения, что они переставлены в «Илиаду» из более ранней поэмы, описывавшей начало Троянской войны. В качестве такой поэмы назывались пересказанные у Прокла «Киприи» или их предполагаемый прообраз — «Пра-Киприи». Именно в такой поэме уместнее перечисление прибывших кораблей (ведь война шла уже давно на суше), понятнее первое лицезрение ахейских вождей и объяснения Елены, кто есть кто среди них. Да и сами поединки, которые должны решить спор, тоже ведь обычно происходят при первой встрече войск, а не в конце длительной осады.

Таким образом, весь контекст, окружающий схватку Париса с Менелаем в песни III, составной и чуждый «Илиаде».

Этот первый поединок возникает в сюжете внезапно и неподготовленно. Дело шло к развертыванию общего сражения двух армий, и вдруг на тебе: все оборвано, полная перемена намерений — поединок! Едва не окончивший войну миром, он мог состояться лишь «попущением» богов — как их промашка. Ведь прекращение войны сорвало бы план Зевса, обозначенный в проэмии (I, 5), — облегчить бремя Земли и уменьшить чересчур разросшееся человечество. Более того, скорый мир превратил бы в ничто обещание громовержца Фетиде покарать ахейцев поражением за то, что обидели Ахилла. Только что Зевс обманывал Агамемнона несбыточным сном, суля ахейскому вождю немедленную победу, чтобы втянуть его в опасное для него сражение. И что же, зря? Трудно поверить, чтобы это очень уж затейливое уклонение в сторону от сюжета было заранее спланировано певцом. Оно — непреднамеренное следствие каких-то новаций в сюжете.

В последующем тексте «Илиады» певец излагает дело так, как будто поединка Париса с Менелаем в ней не было.

Когда в VI песни Гектор приходит на побывку в Трою, жены и дочери троянцев уже по дороге жадно расспрашивают его о своих родных и друзьях, но ни они, ни мать его и Париса Гекуба совершенно не интересуются итогами поединка Париса с Менелаем, а ведь что там произошло, им неизвестно. Когда далее Гектор является к Парису и застает его за чисткой оружия, он также не спрашивает брата, как тот после поединка попал домой. Он ни словом не упрекает брата за бегство с поля боя, а это было бы так уместно в речи, полной попреков!

На этом свидании Парис сообщает Гектору, что еще до его попреков решил идти на попе брани, оставив свой гнев на троянцев, потому что его убедили ласковые слова жены. Странно. Гневаться на троянцев ему еще не за что: выдать Елену они еще не предлагали — это будет только в VII песни. В «Тейхоскопии», правда, старцы мечтали об удалении Елены в Элладу, но тогда это было согласно с предложением самого Париса — выдать Елену, если проиграет поединок. Ласковых слов Елены тоже не было; Елена встретила Париса, бежавшего с поединка, попреками и проклятиями: «О лучше б, несчастный, навеки погибнул...!» (III, 428) И не рекомендовала выступать против Менелая: «Не советую: лучше мирно покойся... страшись, да его копием укрощен ты не будешь!» (III, 433–436) Где же тут поощрение к бою?

Так что, видимо, поединка Париса с Менелаем первоначально в «Илиаде» действительно не было (Niese 1882: 17, 70–73; Bergold 1977).

3. Приам и агнцы

Судя по всему, поединок этот не только чужд «Илиаде», но и включен в нее со стороны, в готовом или почти готовом виде, а некоторые фигуры добавлены уже после включения.

Любопытно, как в этой сцене задействован Приам. Перед началом поединка Приам далеко, в Трое. Расстановка участников происходит без него. Клятвы могли бы состояться тоже без него: ведь идея поединка принадлежит его сыновьям, а из них Гектор пользуется общим уважением, и нет никаких оснований считать его вероломным. Но Агамемнон требует, чтобы скрепляющее клятву жертвоприношение совершил вместо сыновей сам Приам, так как сыновьям его ахейский вождь не доверяет (III, 105–106). Приам приезжает на колеснице. Для заклания требуются три агнца: белый — Солнцу, черный — Земле и третий, цвет которого не указан, — Зевсу (III, 103–104). Гектор велит принести троянских агнцев, одного агнца доставляют и ахейцы.

Но когда пришла пора совершить жертвоприношение, агнцев окажется только два. Куда же подевался третий? Обоих имевшихся в наличии зарезал сам Агамемнон (III, 292–293). Зачем же вызывали Приама? Шерсть, срезанная с голов агнцев, разделена «*меж избранных троян и ахеян»[3] (III, 297); Приам среди них не отмечен. В речи, с которой Приам после обряда обратился к народам (III, 304–309), нет ни слова клятвы; он лишь сообщил, что удаляется, чтобы не видеть поединка, так как ему тягостно это зрелище. Почему-то и забитых агнцев увез с собой. Чрезвычайно несуразный рассказ!

Еще К. Лахман сообразил, что Приам здесь первоначально не участвовал (Lachmann 1874), но Лахман не сумел объяснить путаницу с количеством агнцев, и правильная догадка не произвела должного впечатления. Именно в количестве агнцев кроется ключ к разгадке. Если предположить изначальное отсутствие Приама в песни, то все очень хорошо объясняется — и количество овец тоже.

Изначально Приама не было при поединке, поэтому, чтобы певцу не переделывать описание поединка (лишняя работа), Приам должен был уехать до начала поединка Не было Приама прежде и при клятвах — поэтому он и не приносит клятвы и не совершает обрядов. Отсюда же несогласование в числе агнцев. Агамемнон заклал двоих — очевидно, белого (Солнцу) и черного (Земле). А третий, так сказать бесцветный, появился в тексте о приглашении Приама только для того, чтобы и Приаму было кого принести в жертву, коль скоро уж пригласили. Первых двух агнцев доставили по велению Гектора троянцы — видимо, потому, что предложение исходило от них, им надлежало приносить клятву, им и заботиться о ее материальном обеспечении. А вот третьего велел принести Агамемнон: коль скоро он выдвинул идею пригласить Приама, он и позаботился о третьем агнце.

Но, как часто бывает при вставках, усовершенствование прежнего текста не довели до конца — сценку с закланием агнцев Приамом упустили ввести. Он так и уехал, ничего не совершив. Дж. Керк в своих «Комментариях» заметил, что скелеты жертв были у греков священными и обычно выбрасывались в море. Зачем же Приам увез трупы агнцев в город? Чтобы съесть? Невозможно. Похоронить? Но почему в городе? Комментатор оставил это без ответа (Kirk 1985: 310). Я думаю, что певец заставил Приама увезти трупы агнцев просто затем, чтобы хоть как-то оправдать его приезд на обряд жертвоприношения.

4. Обзор со стены

А для чего же к эпизоду поединка был притянут сам Приам? Тут возможно двоякое объяснение. Либо певцы пытались теснее соединить таким способом поединок с поэмой, сгладить шов между ними, либо с помощью Приама хотели гладко ввести в ее текст «Тейхоскопию» («Обзор со стены»), нужную для представления героев в этом близком к началу поэмы месте и для напоминания перед поединком о Елене, за которую воюют ее участники. Если верно первое объяснение, то ясно, что Приам введен в песнь о поединке раньше включения поединка в поэму. Если верно второе, то возможно и более раннее присоединение Приама: ведь и поединок, и «Тейхоскопия», похоже, взяты из начала всей эпопеи, из песен о начале войны.

Совет илионских старейшин собрался на Скейской возвышенной башне — Приам с 7 старцами, «уже не могучими в брани». К ним пришла Елена, извещенная о готовящемся поединке. Старцы, узрев ее, тихо между собой говорили:

Приам же ласково обращается к Елене с просьбой поведать ему, кто те выдающиеся незнакомцы, которых он видит вдали среди ахейских полчищ.

Однако присмотримся к «Тейхоскопии», к череде ахейских героев в ней, перечисляемых Еленой. В этой череде есть все те воины-вожди (и только те!), которые выступают в I песни «Илиады» — в ссоре вождей. И они перечислены Еленой в том же порядке, какой они занимали в I песни, если судить по их сравнительной важности в ее сюжете или, если выразить это формально, по частоте их упоминания там. В I песни Агамемнон — 30 раз, Одиссей — 5, Аякс — 2, Идоменей — 1. Неоднократно упоминаются еще Ахилл, Нестор и Патрокл, но первый устранился от боев и не присутствует на поле брани (т. е. троянцы его и не могут увидеть), второй стар и нечасто появляется на этом поле, а третий — вообще не царь, не самостоятельная фигура. Сопоставим с этим перечень Елены в «Тейхоскопии»: Агамемнон, Одиссей, Аякс, Идоменей. Полное тождество двух списков, точно совпадает и последовательность героев. Вывод: «Тейхоскопия» сформирована или очень сильно подработана с ориентировкой на текст I песни «Илиады». Следовательно, и образ Приама в ней оформлен как образ (получил свои речи, а с ними и характеристики) после включения в «Илиаду». Соответственно — и Приам в эпизоде клятв. Итак, в любом случае Приам в этом эпизоде присоединен к поединку после появления того в «Илиаде».

5. С оружием и без оружия

Теперь обратимся к окончанию поединка. Как перед поединком шов от соединения его с контекстом закрывает собой Приам, так после поединка в текст вводится Афродита — видимо, с аналогичной функцией: закрыть шов с противоположного края. Она спасает Париса от поражения и возвращает действие к исходной ситуации. Это прием, обычный для адаптации вставок к тексту.

Но введение богини тоже сделано не очень ловко. Менелай, избивая Париса, уже лишился всего своего оружия: копье застряло в щите и броне Париса, а меч, угодив на бляху шлема, разломился на 3–4 куска. Менелай сетует на Зевса: «Не могу поразить я!» (III, 355–368) Тут происходит нечто неожиданное и несуразное для схватки в «Илиаде» (больше такого нет ни в одной из многочисленных схваток): ухватив Париса голыми руками за шлем, Менелай повлек противника к ахейцам, а Парис, у которого в руках оставался меч, ничего не предпринимает, чтобы освободиться от безоружного врага. В греческом искусстве такой способ обезвредить врага применялся только против амазонок, он подразумевал во враге женщину и был явно унизителен для Париса. Тут вмешивается Афродита — магической силой разрывает подбородочный ремень у шлема, шлем остается в руке Менелая, который его отбрасывает. После чего Менелай замахивается невесть откуда взявшимся у него новым копьем, но Париса, покрыв его темным облаком, похищает с поля боя Афродита.

Замечено, что здесь средства окончания поединка нагромождены одно на другое. Налицо излишество, столкновение средств с одинаковой функцией (Bischof 1974: 7–8). Коль скоро Менелай уже безоружен и покарать Париса ему не удалось, то к чему выход Афродиты на сцену? Парис и так может, по меньшей мере, спокойно уйти с поля боя. Если его должна спасти Афродита, то к чему было певцам лишать Менелая оружия, передавать его крик отчаяния, уменьшать роль богини? Конечно, это не единый текст. Как оканчивался поединок в оригинальном тексте, мы не знаем. Но в «Илиаде» бегство вооруженного с поля боя от безоружного Менелая невозможно, каким бы трусом Парис ни был (а он не такой уж и трус). Значит, певцам оставалось придать Менелаю силу и удачу, вложить ему в руку снова оружие, а Париса спасти чудесным образом — вмешательством богини.

Искусственное внедрение поединка в текст «Илиады» видно и по вооружению Париса. Перед вызовом Менелая на битву Парис вооружен: «С кожею парда на раме, с луком кривым за плечами и с мечом при бедре, а в руках два копья (!) медножалых» (III, 17–18), Менелай тоже: «Быстро Атрид с колесницы с оружием прянул на землю» (III, 29). Однако после клятв оба вооружаются вторично, хотя не было сказано, что они складывали с себя оружие. Теперь Парис одолжил доспех у своего брата Ликаона (видимо, своего доспеха он как лучник не имел). Надел шлем, наложил на ноги поножи, опоясался мечом, захватил щит и взял в руку тяжкое копье (теперь уж одно!). Вооружался и Менелай (III, 328–329): для поединка требовалось равное вооружение.

В поединке они выпустили по копью каждый, а затем Менелай изломал свой меч о шлем Париса. И тогда он сорвал с Париса шлем и замахнулся копьем — тут оказывается, что у Менелая было второе копье. Откуда? По условиям поединка, взяться ему неоткуда.

Объяснить эти смены оружия можно только вторжением текста в контекст. Готовый поединок, включенный извне в поэму, начинался, естественно, с вооружения героев и обрывался на неудаче Менелая, потерявшего свое оружие, но так и не добившегося победы. А в «Илиаде» поединку предшествовало предварительное столкновение героев, завершившееся вызовом. Герои этой ситуации были уже вооруженными! Так получилось двойное вооружение героев.

Особенно интересен характер вооружения на разных этапах. В поединке (и, следовательно, в той песни, откуда он взят в «Илиаду») изображен комплекс тяжелого вооружения — это ранний комплекс (комплекс А, по К. Хекману), впоследствии восстановленный гоплитами. А в том обрамлении, которым поединок был включен, вписан в «Илиаду», действует другое вооружение (комплекс В) — без доспехов и с парой копий-дротиков вместо одного тяжелого копья (см. Höckmann 1980: 302, 315–319). Вот откуда второе копье у Менелая в конце поединка. Таким образом, обрамление поединка моложе его ядра, вошедшего в поэму готовым или почти готовым.

6. Чрезмерное прощание

По контексту «Илиады», второму поединку, то есть VII песни, где Гектора ждет опасное единоборство с великим Аяксом, предшествует свидание Гектора с супругой, Андромахой. На этом свидании происходит их трогательное прощание. Это прощание всегда привлекало поэтов и литературоведов как образец высокой художественности. Но аналитики давно и единодушно отмечают, что, несмотря на логичное, казалось бы, место в фабуле, это прощание Гектора с родными, в том числе и с Андромахой, совершенно не согласуется с предшествующими песнями, особенно с III. Еще более оно противоречит последующим песням, особенно VII (Niese 1882: 78–80, 124–125; Bethe 1909).

С предшествующими эпизодами сцена прощания не вяжется в обрисовке Париса: он тут не изнеженный баловень и не трус, а герой, от которого зависит спасение троянцев на поле боя. Но, подобно Ахиллу, герой этот воздерживается от битвы — то ли из-за гнева на троянцев, готовых выдать Елену, то ли из-за грустной обиды на них (VI, 335–336). Елена не стыдит его, как в III песни, а ласково ободряет. Это вполне соответствует древнему образу того Александра, который совершил два славных подвига: увел самую красивую женщину в мире (по представлениям раннего эпоса, на это способен только великий герой) и, выступив мстителем за брата, убил Ахилла.

А в последующем развитии событий утеряна логическая связь. Андромаха, прощаясь с Гектором, предвидит: «...скоро тебя аргивяне, вместе напавши, убьют!» (VI, 409–410) — это подходит к общему сражению, и Андромаха даже дает мужу сугубо военную подсказку:

При чем тут «воинство» и «вместе напавши»! Ведь Гектору предстоит поединок! Тут что-то не так.

Плохо реализуются и роковые предчувствия Андромахи и Гектора. «Буду вдовой я, несчастная!» — ужасается она (VI, 409). «Но да погибну и буду засыпан я перстью земною прежде, чем плен твой увижу... — отвечает он. — Но судьбы, как я мню, не избег ни один земнородный муж» (VI, 464–465, 488–489). По художественной логике, эти предчувствия требуют близкой смерти Гектора, и уж, во всяком случае, свидание должно быть последним (Croiset 1887: 132–133; Ludwig 1899: 16; Zuydavijn 1978 и др.).

Простившись с женой и сыном, предчувствующий смерть и заживо оплаканный, Гектор не должен вернуться с поля боя. Весь трагизм этой сцены теряется от благополучного возвращения Гектора домой в VII песни (307–310). Шиллер чувствовал это противоречие и в стихотворении «Прощание Гектора» сделал свидание предсмертным.

Многие критики искали способ сблизить «Прощание» (песнь VI) с «Гибелью Гектора» (песнь XXII). Они удаляли значительную часть поэмы между этими пунктами, но это значило ужать всю поэму до минимума. Или перемещали «Прощание» поближе к «Гибели Гектора», или переносили «Гибель Гектора» ближе к «Прощанию». Они предполагали, что существовала такая песнь, и эпизод с гибелью Гектора там был рядом с «Прощанием», но выпал, когда устроенная так песнь была использована как источник «Илиады», а в песни XXII гибель Гектора описана заново, по другому источнику.

Словом, разные есть гипотезы, но ясно, что там, где «Прощание» стоит, оно не смотрится. Там оно не на месте, не изначально.

7. Бесцельный поединок

Но оставим «Прощание» и присмотримся к ближайшей следующей песни — к VII, ко второму поединку. Это поединок Гектора с Аяксом, окончившийся столь благополучно (Leaf 1900: 296–298; Deecke 1906).

Песнь начинается очень кратким описанием вступления троянских героев в бой. Испугавшись этого вступления, Афина обратилась к Аполлону с просьбой прекратить войну и убийства. Аполлон предложил устроить вызов Гектора ахейцам на единоборство. Прорицатель Гелен, брат Гектора, почуяв это решение богов, сообщил о нем Гектору и добавил, что слышал их голос о том, будто ныне Гектору не судьба умереть.

Но на сей гордый вызов откликнулся только Менелай, и Агамемнон устрашился за его судьбу. Однако, устыженные Нестором, девять ахейских героев вызвались сражаться с Гектором. Из них жребий выпал Аяксу. Единоборство оказалось неудачным для Гектора, но его спас Аполлон, и тут вмешался вестник Приама Идей:

Дело свели к мирному разрешению поединка, даже обменялись дарами: Гектор подарил Аяксу меч, тот Гектору — пояс.

За этим следует совет Нестора ахейцам похоронить мертвых и построить укрепления перед кораблями, чтобы удержать троянцев, а также совет Антенора троянцам — выдать Елену Менелаю. Парис отказался выдать Елену, и Приам сообщил это решение Агамемнону. Но для погребения мертвых перемирие заключили, и ахейцы возвели мощную стену перед кораблями. Оба совета мудрых старцев совершенно не вытекают из результатов поединка и никак с ним вообще не связаны.

Критика отмечала, что все обрамление единоборства — завязка и развязка — поражают искусственностью и несуразностью.

Боги появляются у Гомера всякий раз, как нужно мотивировать неожиданный и странный поворот событий. Но спешное прибытие Афины на помощь ахейцам особенно странно: они в данный момент не терпели поражения — подвиги троянских героев, перечисленные в стихах 8–16 песни VII, слишком незначительны, чтобы ахейцам потребовалась помощь богов. Аполлон в заботе о троянцах стремится обеспечить им передышку, тогда как объективно в этом нет нужды: Парис и Гектор только вышли в бой и начали поражать ахейцев, так что не поединок нужен ради передышки, а перемирие ради поединка. Согласие между Афиной и Аполлоном еще более странно: они ведь поддерживали враждующие стороны. Гелен подслушал совещание богов и сообщил намерение богов Гектору, хотя не имел на то прямого поручения или хотя бы позволения богов. Причем он услышал, по замечанию Виламовица (Wilamowitz 1920: 314), даже то, чего боги не говорили, а именно — что Гектору не судьба умереть в этом бою («Слышал я голос такой небожителей...» — VII, 52–53).

По-видимому, раньше рассказ о поединке начинался советом Гелена, а совещание богов (тех самых, что участвовали в песни V) добавлено позже, для лучшей связи с предшествующим повествованием.

Далее странно, что никаких условий поединка ни Гектор, ни его противник не выдвинули, кроме возвращения тел соратникам для погребения. Единоборство идет не за Елену, не за окончание войны (на что, казалось бы, наталкивали боги), а только за честь победы, ради славы.

Соответственно, к поединку герои приступают без торжественных клятв, скрепленных жертвоприношениями, а ведь перед тем, в тот же день, для поединка Париса с Менелаем такие формальности были исполнены. По сути, это бой ни за что.

Не менее странно и завершение поединка. Бой превращен в рыцарский турнир (Wilamowitz 1920: 314). Его прекращают вестники, мотивируя это наступлением ночи и тем, что оба бойца достаточно показали свою храбрость (выходит, сражение действительно велось ради этого!) и равную угодность Зевсу (что неверно: преимущество явно оказалось на стороне Аякса). Происходит даже обмен подарками. «Но разлучились они, примиренные дружбой взаимной» (VII, 302). Все это не соответствует ситуации, противоречит всему содержанию поэмы и никогда более не упоминается и не реализуется в «Илиаде» (Frijs Jochansen 1961).

Еще Г. Финслер заметил, что такой обмен был бы хорошим завершением для отдельной песни, но непонятен в поэме, где оба героя продолжают встречаться в боях друг с другом (Finster 1924: 72). Некоторое соответствие этот обмен дарами находит лишь вне «Илиады», в другой поэме Троянского цикла. По версии, переданной Софоклом (трагедия «Аякс») и восходящей, вероятно, к «Малой Илиаде», Аякс проклинает меч, подаренный ему Гектором: этот меч принес ему одни несчастья, и этим мечом Аякс закололся. Поскольку никаких художественных функций обмен дарами в VII песни «Илиады» не несет и явно противоречит всему содержанию поэмы, весь этот обмен, вероятно, и был введен в поединок именно затем, чтобы реализоваться в «Малой Илиаде», введен с дальним прицелом — с расчетом на гибельную роль в судьбе Аякса. В «Илиаде» он не нужен и неуместен.

У Софокла и Гектор пострадал, хоть и посмертно, от дара Аякса: его труп был привязан к колеснице Ахилла подаренным поясом — даром Аякса. Однако в XXII песни «Илиады» эта деталь отсутствует.

Киклические поэмы (или их прообразы), как показали В. Кульман и другие неоаналитики, вообще древнее «Илиады», и эпизод с обменом дарами вписывается в эту более древнюю сюжетную линию. Из-под текста VII песни «Илиады» проступает более древняя песнь, весьма самостоятельная, но составляющая звено в Троянском цикле. В самом деле, она явно введена в созданную отдельно «Илиаду» и чужда ей: позже оба героя не раз встречаются врагами, сражаются друг с другом и ни разу не вспоминают о поединке. Более того, в последующем тексте Аякс даже выражает пожелание когда-нибудь сразиться с Гектором один на один (XIII, 79–80)! Как будто этого не было! То есть как будто поединка не было! (Frijs Jochansen 1961)

Вот на какие мысли наводит место песни в контексте поэмы и характер обрамления поединка.

8. Два поединка в сравнении

Оба поединка плохо вписываются в «Илиаду». Аналитики давно изымали эти эпизоды из «Илиады», потому что в них действие отступает от плавной сюжетной линии. Забыто обещание Зевса Фетиде отмстить за обиду Ахилла и послать поражение ахейцам, забыт и сам Ахилл. Правда, оба поединка не совсем чужды «Илиаде»: события все-таки происходят под Троей, персонажи — основные участники войны, речь идет о ее возможном прекращении. Но это прекращение не требуется поэме, по ней у войны должен быть совсем другой исход.

Значит, это куски какого-то другого варианта эпоса, родственного, но другого (Fick 1885: 236; Düntzer 1856).

Они вставлены в «Илиаду» ради ее расширения или по каким-то другим причинам (например, чтобы задействовать незанятых в ней героев, популярных в некой среде).

Более того, странно, что они помещены в «Илиаду» оба. Это один из дублетов «Илиады». Поединки эти (и соответственно, песни) параллельны. В обоих вызов исходит с троянской стороны, оба троянских инициатора — сыновья царя, оба раза они терпят поражение, но оба раза не погибают. Зачем нужно такое повторение? Более того, эти два поединка совершенно несогласуемы друг с другом: один исключает другой. Ведь по условиям первого поединка им решается исход войны, и условие это нарушено — как же после этого мог состояться второй поединок, да еще и окончиться рыцарским обменом дарами, то есть ничьей, ничем?!

Это говорит о том, что перед нами две версии одного и того же эпизода эпоса. Таким образом, они взяты из какого-то фонда эпоса, но взяты порознь. Это не цельный кусок.

Сравнив их детальнее (Fuss 1877; Kirk 1978; Duban 1981), мы увидим, что один включен в «Илиаду» раньше, другой позже. Один явно повлиял на другой. Как заметил еще В. Крист, в III песни дано полное, живое и логичное изображение, а в VII то же повторено неловко и неестественно (Christ 1884: 38–39, 49, 52, 82, 85–87).

В III песни перед началом поединка, когда Гектор вышел из рядов объявить о вызове и предложениях Париса, Агамемнон должен был удерживать ахейских воинов от нападения на Гектора. Это естественно в той ситуации. А в VII песни в самый разгар сражения Гектор и не подумал остановить и усадить своих воинов, Агамемнон же запросто «удержал меднобронных данаев», хотя тем было за что негодовать на троянских царевичей.

Далее, в III песни все уселись не сразу же после выхода Гектора (77), а лишь после целого ряда событий — его объявления, ответа ахейцев, принесения клятв, совершения обрядов и жеребьевки (326), и это выглядит реалистично. В VII же песни стоило Гектору выйти на середину и «спнуть фаланги троянские», как все тотчас уселись (55–57). Тут певец не воображал и не изображал, а просто сухо отметил событие, скользнув по деталям и не задаваясь правдоподобием. Детали взяты из подробного описания, но выбор и последовательность их не продуманы.

В III песни Гектор просит внимания у троянцев и ахейцев и затем предлагает им согласиться на поединок. В VII песни он просит внимания опять же у троянцев и ахейцев, но согласиться уговаривает уже только ахейцев. Зачем же было обращаться к тем и другим? Незачем. Просто обращение «Трои сыны и ахеяне храбрые» было взято из текста песни III, где оно уместно, и поставлено в VII песни в контекст, которому оно не соответствует.

В III песни Гектор высказывает свое восхищение (76) смелым решением Париса вызвать Менелая на поединок. В песни VII брат Гектора предсказатель Гелен, услышав волю богов, посоветовал Гектору предложить поединок ахейцам, и Гектор снова восхитился услышанной речью. Хотя восхищаться тут, собственно, нечем: Гелен никакого смелого поступка не совершил, только передал волю богов.

Наконец, в III песни поединок был предложен на условиях закрепления Елены за победителем, то есть выдачи Елены Менелаю, если тот победит. Это реалистично. А второй поединок назначается безо всяких условий при невыполненных условиях первого! Это совершенно нереалистично.

Вывод: второй поединок включен в поэму после первого и в ряде деталей уподоблен первому. В описании второго использованы удачные выражения из описания первого, хотя они и меньше к нему подходят. Конечно, в конце концов оба поединка все же оказались в одной поэме, и в VII песни есть невнятное полуизвинение Гектора: «*наших клятв (у Гнедича неточный перевод: условий) высокоцарящий Кронион не дал нам исполнить» (VII, 69), — единственное упоминание о первом поединке, попытка примирить несовместимое.

Но если составитель мог свести в одной поэме обе версии и даже как-то попытаться подладить вторую к первой, то совершенно немыслимо представить себе, чтобы один и тот же певец создал вторую песнь как продолжение первой. Немыслимо, чтобы он сочинял второй поединок, зная, держа в памяти, что первый поединок шел за Елену и что Елена выдана не была.

Откуда же взялась идея второго поединка? Чем определен выбор противника Гектору? Почему им оказался Аякс, а не Диомед или, скажем, Агамемнон? Ведь противник Парису был предопределен сюжетом — это его соперник в борьбе за Елену Менелай. Но аналогичным (симметричным) соперником Гектору был бы скорее Агамемнон — как и Гектор, старший брат участника первого поединка и командующий войском. Вместо этого — Аякс. Почему?

9. Гибель Гектора?

Как уже сказано, обрамление поединка нелогичное и нескладное. Но внутри этого обрамления рассказ о самом поединке выдержан в духе типичных боевых сцен эпоса — вплоть до момента кульминации. А тут происходит опять нечто странное: Аякс поднял огромнейший «жерновный камень», швырнул им в Гектора, проломил щит насквозь и «ранил колена врагу; на хребет опрокинулся Гектор, сверху натиснут щитом; но незапно воздвиг Приамида Феб, и тогда рукопашно мечами они б изрубились, если б...» (VII, 270–274) — туг появились вестники и прекратили бой.

Внезапное исцеление героя богом есть чудо, да еще очень бегло описанное, а чудо способно отменить любые предшествующие события. И если в исходном варианте рассказа события развивались в неугодном поэту направлении, то божественное чудо есть простейший способ изменить ход событий.

Какое же событие подлежало отмене? То есть какое событие следует предположить в исходном варианте рассказа? Обратим внимание: место раны не соответствует обстоятельствам ранения. Щит укрывает тело. Поэтому, проломив его, Аякс должен был нанести рану в корпус, а не в колени, тем более что, упавши, Гектор был накрыт этим щитом. По всему судя, первоначально Гектор был убит. «Жерновный камень» проломил щит, удар угодил в корпус, Гектор опрокинулся на спину, проломленный щит накрыл его сверху, и без чуда ожить и встать герой уже не мог.

Откуда же ранение в колени? Но вспомним характерное греческое эпическое выражение «сломить колена» — оно означает «убить». Люди всегда предпочитали обозначать смерть и убийство не прямо, а фигурально. Пушкин выражался с озорным цинизмом в «Евгении Онегине»:

А в пушкинское время «уважать себя заставил» означало «помер». Если не знать, ни за что не догадаешься. Позже это значение испарилось, а говорить стали «велел долго жить». Президент Путин, в речах которого проскальзывают дворовые выражения из уголовного сленга, применил такое и вместо слова «убить» — всем памятен его афоризм «замочить в сортире».

В гомеровском эпосе вместо слова «убить» говорится «сломить колена» — это ясно по другим местам «Илиады» (XI, 579; XIII, 412; XV, 290; XVI, 425; XVII, 349; Гнедич использует также выражение «сломить ноги»). Трудно представить себе, что поэт, которому понадобилось переделать рассказ и оживить Гектора, не знал этого эпического выражения. Скорее, он знал, но просто слегка изменил его, превратив перифраз смерти в указание на рану. Это самая экономная переделка: соблюдена максимальная близость к прежнему тексту, а смысл новый, и получен требуемый эффект — Гектор спасен.

В таком случае все обрамление поединка оказывается связанным с этой перестройкой исхода. Отсюда его искусственность. Отсюда назойливые напоминания, что Гектору еще не суждено умереть, что поединок наверняка окончится вничью (VII, 52–53, 118–119, 173–178). Даже ахейцы молят Зевса: «Равные им обоим и могущество даруй и славу!» (VII, 205). Поэту нужно было как можно прочнее связать внезапное чудо спасения с контекстом. По-видимому, эта обработка сделана еще до включения текста в «Илиаду», так как содержит несогласные с другими песнями поэмы места (о них пойдет речь чуть дальше). Образцом для обработки послужил текст III песни. Это показано Кауэром: если в III, 76 Гектор радуется близкому и почетному концу войны, то в аналогичных стихах VII, 54 — непонятно чему; если обращение Гектора к врагам в книге III встречено натурально — камнями и стрелами, то в книге VII — спокойно (и это после нарушения троянцами договора!) и т. д. (Саuer 1921–1923: 616–619).

До внедрения этих изменений, до перестройки Гектор погибал от рук Аякса, и роковые предчувствия Андромахи и Гектора из VI книги находили полное оправдание. Становится оправданным «злопамятство» подаренного Аяксу меча: этим мечом мертвый Гектор мстит своему убийце. Здесь трофейный меч превращен в дар. Мотив такой посмертной мести через дары обычен в античной мифологии: вспомним смерть Геракла от ядовитой крови убитого им кентавра, подаренной тем в качестве лекарства жене Геракла. Становится понятным и первенство Аякса в пассажах VI песни — во вступлении (5), в речи Андромахи (436).

Не ясно ли, что здесь перед нами из-под исправлений выступает другой вариант сказания, так сказать, другая «Илиада», в которой все боятся Гектора, а вот Аякс его не испугался и в единоборстве победил. Убил «камнем жерновным». Такой смысл эпизода предполагал, хотя и без детализации, Н. Веклейн (Wecklein 1923: 23).

Этот первоначальный текст, несомненно, послужил основой и для эпизода схватки Гектора с Аяксом в XIV песни (Wecklein 1923: 23). Там (как все узнаваемо!) Аякс ударил Гектора камнем

Друзья вынесли Гектора с поля боя к реке и там орошали водой; герой был без сознания, из уст его лилась кровь (XIV, 402–439). Гектор позже сам рассказывает об этом:

Его опять воскресил Аполлон. Здесь повторено много деталей эпизода единоборства VII песни: удар камнем через щит, герой повергнут, щит навалился сверху. Но место удара тут обозначено ясно: в грудь. Смертельный исход снят и здесь, но сравнение осталось от прежнего: дуб, разбитый сокрушительным ударом Зевса, из павшего дерева вьется зловонный дым...

10. Рокировка

Остается понять, почему же выстрел Пандара, с такой неловкостью введенный, в дальнейшем в «Илиаде» игнорируется. Зачем же было тогда его вводить?

Только что закончился поединок Менелая с Парисом. Условие: кто победит, тот и забирает Елену. Менелай победил, а Париса спасла от гибели Афродита. Нужно исполнять условие поединка — выдать Елену грекам. Тогда война завершится... и, не завершившись, оборвется поэма. И вот действие перенесено на Олимп. Зевс спрашивает богов, не закончить ли войну миром, возвратив Елену Менелаю. То есть не дать ли троянцам выполнить условие договора и тем спасти их город. Гера, жаждущая гибели Илиона, требует предотвратить такой ход событий. Она настаивает, чтобы Зевс послал Афину и та подговорила троянцев нарушить клятвы и сорвать договор. Действие снова на поле боя. Афина, приняв облик Лаодока, сына Антенора, выполнила запланированную провокацию — соблазнила Пандара вероломно выстрелить в Менелая, но сама же спасла Менелая от смерти (ему ведь еще предстоит действовать в поэме и в других поэмах цикла). Менелай легко ранен, договор сорван по вине троянской стороны, и можно продолжать войну. И конечно, поэму.

Как было показано, сцена на Олимпе (IV, 1–74) подключена позже других. Она родственна сценам с Герой и Афиной из V песни и чужеродна контексту в IV песни. Гера здесь не та, что в других песнях, где она, пусть со злобой, но повинуется Зевсу и, сдерживая себя, помалкивает. Здесь она диктует Зевсу свою волю, и Зевс подчиняется. Зевс тоже не тот: он начисто забыл, что недавно обещал Фетиде дать перевес троянцам. Он то хочет закончить войну миром, то допускает троянцев совершить клятвопреступление, не сулящее им ничего хорошего.

Вся эта искусственная сцена нужна только для того, чтобы обеспечить переход от поединка Менелая с Парисом (песнь III), от его неожиданного и незапланированною в основном сюжете финала к продолжению военных действий. Победив противника, Менелай обеспечил конец войны. А прекратить войну нельзя — тогда завязка сюжета повиснет в воздухе, дальнейшие события оторвутся от начала поэмы. Спровоцированный Афиной выстрел Пандара спасает положение для автора — для певца.

Это, конечно, deus ex machina — прием, вскоре ставший обычным для греческой драмы: переход от развития событий, естественного для исходного сюжета, к развитию, неестественному для этого сюжета.

Нужен ли, однако, здесь такой сложный и неестественный переход? Ведь авторы могли поступить проще: Парис отказывается выполнить условие и выдать Елену — вот и повод для ахейцев продолжать войну! И, что интереснее всего, такой простой выход тоже реализован. Он использован в VII песни, после поединка Гектора с Аяксом, хотя как раз к тому поединку он не имеет никакого отношения: ведь там не было этого условия. Там-то этот выход из трудной ситуации не выполняет своего естественного назначения — послужить поводом для продолжения войны. Более того, там даже заключается перемирие непосредственно после отказа Париса выдать Елену. А война там и так продолжена (после перемирия), так что никакой повод для этого не нужен.

Тем не менее именно там троянцы держат совет, в совете выступает Антенор и предлагает выполнить условия договора: выдать Елену и похищенные у Менелая сокровища. Парис решительно отказывается. Он согласен выдать только сокровища и добавить к ним свои, но Елену не отдает. С этим вестник троянцев Идей идет к грекам. От имени греков отвечает Диомед: не только сокровища, но даже и Елену греки теперь уже не примут, пока не падет Илион.

Поскольку ответ греков вложен в уста Диомеда, ясно, что этот вариант был рассчитан на переход от обоих поединков к песням, где главную роль играет Диомед (Fick 1885: 241). Это песни V («Подвиги Диомеда»), VIII, XI. Но, как уже сказано, в поединке Гектора с Аяксом не было условия о выдаче Елены, а перед VIII песнью замечание Диомеда об очевидности военного превосходства греков не соответствует военной ситуации: ведь в конце V песни греки отступали, а в начале VIII началось даже повальное бегство греков. Приходится сделать вывод, что место этого варианта перехода (с отказом Париса и репликой Диомеда) изменилось.

Во-первых, этот вариант перехода к текстам песен с Диомедом логически вытекал не из вторичного поединка (Аякса с Гектором), а из основного поединка (Менелая с Парисом), т. е. не из VII песни нынешней последовательности, а из III. Значит, он стоял непосредственно после событий III песни, в ее конце. Произошел как бы обмен концовками: та, которая логична для первого поединка (отказ Париса выдать Елену), оказалась присоединенной ко второму поединку, а та, которая логична для второго поединка и перемирия (выстрел Пандара), завершает первый поединок.

Во-вторых, такая связь (первого поединка с отказом Париса) подразумевала отсутствие VII песни вообще, т. е. существовала в то время, когда текста VII песни еще не было в «Илиаде» (я уже говорил, что текст этой песни появился в поэме поздно и несет на себе следы уподобления тексту III песни).

В-третьих, подразумевалась другая военная обстановка — не отступление греков, а их успехи в осаде города и готовность к штурму.

Впрочем, возможно, что такая обстановка, обозначенная только репликой Диомеда, появилась (вместе с этой репликой) позже, когда в поэму вошел текст песни VII, а также часть песни VI (прощание с Андромахой): в обеих книгах подразумевается именно такая обстановка — отступление троянцев, грозящий штурм города. Новый же вариант перехода — провокация Афины, клятвопреступление троянцев (выстрел Пандара) — заменил старую концовку поединка Менелая с Парисом тогда, когда старый вариант очутился не на своем исконном месте, а далеко от него, оказавшись завершением другого поединка — Гектора с Аяксом (т. е. VII песнь в нынешней последовательности). Как можно представить себе эту передвижку?

Далее следует раздел занятный, но сложный для чтения: нужно внимательно следить за ходом рассуждения, вдумываться в детали, следить по схеме. Если неохота это делать, раздел можно пропустить.

11. Экскурс к формированию «Илиады»

Исходить надо из того, что вначале песни о поединках и песни, прославляющие Диомеда, существовали двумя отдельными массивами, а песни с Аяксом существовали совершенно отдельно, третьим массивом — я назвал его «Эантидой». В них Аякс убивал Гектора. Тогда в составе первого массива («Илиады» без Диомеда) был только один поединок — Менелая с Парисом (песнь III в нынешней последовательности), а поединка Аякса с Гектором (песнь VII) еще не было: он ведь появился позже и был переделан — уподоблен поединку Менелая с Парисом. В таком вот виде две версии «Илиады» — без Диомеда и с Диомедом — сомкнулись. За поединком Менелая с Парисом стали исполняться песни о Диомеде. Естественным переходом от поединка Менелая с Парисом к песням с Диомедом и стал было отказ Париса от выдачи Елены — отказ, встреченный гордой репликой Диомеда. Это было, конечно, нарушение клятв.

Позже в «Илиаду» была включена другая песнь из версии «Илиады» с Аяксом («Эантиды»). Она состояла из прославления Аякса (начало VI песни), «Прощания Гектора с Андромахой» (часть VI песни) и «Поединка Гектора с Аяксом» (VII песнь). В это время текст VII песни и был переработан — исчезла гибель Гектора от рук Аякса, бой превратился в рыцарский турнир. В «Илиаде» текст был помещен впритык к поединку Менелая с Парисом, точнее, между поединком и переходной концовкой (отказом выдать Елену), ведшей к песням о Диомеде и дававшей повод к продолжению войны. Так что концовка эта оторвалась от поединка Менелая с Парисом (нынешняя III песнь) и стала концовкой поединка Гектора с Аяксом (ныне VII песнь), а с тем — и всей первой части «Илиады», оставаясь переходом к части о Диомеде.

Эта часть, судя по ответу Диомеда, начиналась с побед или, по крайней мере, с готовности к победам «данаев». Это аристия Диомеда (песнь V), впоследствии осложненная введением эпизодов вокруг образа Энея. Раньше этот массив, надо полагать, начинался с какого-то ныне более концентрированного описания побед данаев и Диомеда, которым противостоял Гектор. От них остались «Шествие троянок» и «Свидание Гектора с Парисом» (ныне средние части VI песни): там данаи стали под стенами Илиона, и городу грозит штурм, а больше всего горожане опасаются Диомеда.

Если принять, что раньше блок песен с «Поединком Аякса и Гектора» и с переходной концовкой стоял перед блоком, содержавшим «Шествие троянок» и «Свидание Гектора с Парисом», то тогда становится понятным тот «гнев», та «злоба на граждан троянских», «печаль», о которых Парис говорил в «Свидании с Гектором» (VI, 335–336) и которые вызвали так много гаданий среди критиков. Злоба Париса на сограждан в VI песни разъясняется тем, что эти сограждане в конце VII песни, тогда стоявшей перед частями VI, предлагали Елену грекам. В «Свидании Гектора с родными» его посещение Париса приобрело новый смысл: оно шло теперь за «Поединком Менелая с Парисом» — бежавшего Париса нужно было вернуть в бой. «Шествие троянок» (VI песнь, первая половина) помещалось, как и сейчас, в составе аристий Гектора и Диомеда (еще без вставных богоборческих эпизодов), но не перед другими эпизодами VI песни и всей VII песни, а перед VIII песнью. Присмотримся: в «Шествии троянок» говорится о бегстве троянок в город, о попытках удержать рати у ворот (VI, 2), а VIII песнь, если исключить сцену на Олимпе (VIII, 1–52), начинается с того, что троянцы ополчаются в городе и высыпают из ворот.

В дальнейшем по каким-то причинам «Поединок Аякса с Гектором» и примыкающие к нему с одной стороны «Прощание Гектора с Андромахой», а с другой — переходная концовка (отказ Париса выполнить условия договора) оторвались от песен о поединках и блоком переместились к VIII песни, на нынешние места. Соответственно, на их место подвинулись «Шествие троянок» и «Свидание Гектора с Парисом», тоже единым блоком. То есть эти два блока поменялись местами. Произошла как бы рокировка песен. При этом «Прославление Аякса» (ныне начало VI песни) оторвалось от блока текстов об Аяксе и отодвинулось от прежнего места не так далеко: нужно было дать место «Шествию троянок» и «Свиданию с Парисом», чтобы они могли примкнуть к «Прощанию с Андромахой», ибо эти события протекали в схожей обстановке.

Такие передвижки значительных отрезков текста в поэме бывали, они хорошо документированы. Так, в некоторых древних рукописях «Каталог кораблей» находился не во второй книге, а в конце поэмы. В книгах III–VII подобный случай: значительная часть текста передвинута.

Похоже, вся эта перестройка была частью композиционной реорганизации поэмы — реорганизации, превращавшей конгломерат неспаянных частей в структурное единство. Такого эффекта можно было достичь даже простой перетасовкой песен, но певцы вряд ли руководствовались таким намерением. Ими двигали соображения логики и художественного чутья.

Описание побед данаев над троянцами было выброшено, так как резко противоречило основной концепции «Илиады»: за обещанием Зевса Фетиде показать ахейцам, каково им придется без Ахилла, должны были следовать победы троянцев. Поединок же Гектора с Аяксом нужно было отодвинуть подальше от предшествующего «Поединка Париса с Менелаем», чтобы устранить однообразие. В результате этой «рокировки» «Прощание Гектора» слилось с «Шествием троянок» — на стыке двух блоков возникла нынешняя VI песнь, действие которой происходит главным образом в Илионе.

Но не все улучшилось. Чем-то пришлось пожертвовать. «Гнев» Париса стал непонятен, «печаль» его приобрела другой смысл. «Шествие» и «Жертвоприношение троянок» оказались недостаточно мотивированными: дела троянцев на этом этапе не так уж плохи, им незачем было срочно отряжать командующего (Гектора) в город — ни для организации жертвоприношения, ни для вызова Париса. После VII песни странно выглядит начало VIII: ведь в VII троянцы стоят в поле, погребают мертвых, а ахейцы строят стену перед кораблями, в VIII же троянцы только еще высыпают из ворот города. Это было логично после VI песни.

Так что до передвижки была своя логика в последовательности песен. Пусть новая последовательность оправданнее с точки зрения общей композиции и единства, но старые логические связи разорваны, и обрывки висят, а в некоторых местах пришлось вызывать deus ex machina. Особенная пустота чувствовалась теперь перед VI песнью. Здесь требовалась какая-то активность данаев и Диомеда, чтобы объяснить бедственное положение троянцев в VI песни, но не слишком большая, без побед, чтобы не противоречить общей линии Зевса на покарание ахейцев.

Сокращая детали, общий итог этого экскурса в формирование «Илиады» можно изложить так. Отказ Париса вернуть законному супругу похищенную Елену был, по-видимому, первоначальной концовкой эпизода с первым поединком — концовкой логичной, естественной, последовательной, хотя и святотатственной (нарушение клятв). Но затем другие певцы ввели как раз между поединком и этой первоначальной концовкой не только второй поединок, но и целый ряд эпизодов — песни с IV по VII. Тем самым первоначальная концовка — отказ Париса — оторвалась от первого поединка и отодвинулась от него на несколько песен. Вот тогда-то и потребовалась новая мотивировка продолжения войны после первого поединка. Новое нарушение клятв — выстрел Пандара.

Итак, к «Илиаде» с Менелаем и Аяксом была присоединена «Илиада» с Диомедом уже задолго до появления переходного текста с выстрелом Пандара — до текста «Нарушения клятв». Тут встает вопрос об этом тексте, о новом варианте связующего звена — о том, который в нынешней «Илиаде» находится сразу после «Поединка Менелая с Парисом» (III песнь) — в IV песни и который поручает срыв перемирия Афине в облике Антенорида и Пандару. Почему и когда он тут оказался?

Общая причина его появления здесь ясна: теперь, после «рокировки», вслед за победой Менелая, требующей выполнения договора и лишенной концовки, сразу следовало продолжение войны. Нужно было создать новую мотивировку срыва договора.

12. Вторжение Энея

Но почему срыв обрел именно ту форму, в шторой мы его находим, — выстрел Пандара? Почему не вернули сюда более естественный старый вариант с того места, где он оказался ненужным? Куда ведет новый вариант перехода?

Возможен только один ответ: этот новый вариант перехода ведет к V песни, в которой вместе с Диомедом теперь действует Эней. Этот очень поздний герой, воображаемый или истинный предок властителей Троады (в самое предгомеровское время, уже при запустении Илиона), вторгается со своими спутниками Антеноридами и другими в разные места «Илиады» и неустанно прославляется, хотя реальные подвиги певцы ему не могут дать: все значительные события «Илиады» уже разобраны для других, более ранних героев. В позднем характере Энея не сомневается никто из исследователей.

Простой вариант с отказом Париса от выдачи Елены теперь не устраивал певцов тем, что ослаблял моральные позиции Энея. Оказывалось бы, что он появляется на поле боя в самый невыгодный для благородного героя момент — когда троянцы наглядно подтвердили, что отстаивают неправое дело (возможность для Париса нежиться с чужой женой). Нужно было изменить повод для выступления. Вмешательство богов и насильственный срыв перемирия убирали с глаз долой вопрос об укрывательстве чужой жены.

Что же до клятвопреступления, то оно, если и было знакомо автору, совершалось не Энеем, а ликийцем Пандаром, который вскоре и расплатился за это жизнью. Правда, для оправдания гневной реакции греков нужно было, чтобы вина распространялась на всех троянцев — и в речах Агамемнона и Талфибия к определению виновника («ликийский») добавлено: «или троянский» (IV, 197, 206–207). Во всяком случае, это не дарданец, не подданный Энея. Эней свободен и от неправедных целей, и от вины за нарушение клятв.

Пандар — не троянец, не дарданец, а союзник-ликиец, но Афина для осуществления провокации почему-то ищет именно его, хотя проще было обратиться к какому-нибудь троянцу. Почему ищет именно его? Потому что Пандар — лучник? Но в лучнике не было необходимости: в поисках Париса Менелай бродил по троянскому стану (III, 449–454). Его мог поразить любой воин любым оружием. Пандара Афина искала потому, что, когда сочинялся этот эпизод, Пандар был уже чем-то близок автору, чем-то ангажирован. Но перед этим событием Панд ара не было. Значит, он раньше появился в последующем тексте — там, где он сражается вместе с Энеем. Правда, экспонирован, представлен слушателю он не там, а именно тут, перед провокацией (указаны его отчество, национальность, происхождение). Что же, это означает, что там, в сражении, он был знакомым героем, т. е. что там представлена только часть текста о Пандаре, а та, в которой было начало его деятельности, не попала в песни «Илиады» о Диомеде.

Вообще вопрос о нарушении клятв (IV песнь) в дальнейшем тексте (V песнь, эпизод с Энеем) не задевается. Хоть выстрел Пандара и упомянут (V, 206–208), так что вроде бы о забвении события говорить не приходится, но это упоминание — скорее всего вставка: в той же речи уже есть упоминание о выстреле — одном, в Диомеда. Но если представить себе, что «Нарушение клятв» создано после эпизода с Энеем, хотя, быть может, и тем же автором, то все объясняется очень просто — и отсутствие упоминаний о нарушении клятв в эпизоде с Энеем, и то, что для провокации Афина искала именно Пандара.

Появление эпизода с Энеем в V книге воздействовало на соседние участки текста — певец, включавший этот эпизод в поэму, одновременно ввел несколько пассажей с Энеем в ближайшие окрестности эпизода, чтобы скрепить его наличие в поэме хотя бы простым упоминанием нового имени вне эпизода. Так, в начале VI песни Эней упомянут в речи Гелена. Гелен обращается с советом к Энею и Гектору удержать бегущие рати у ворот города и с предложением к Гектору отправиться в город для организации жертвоприношения Афине. Но когда говорится о выполнении этого совета, фигурирует только Гектор — Эней испарился. Ясное дело, Эней в речи Гелена — новшество. Впрочем, немногим раньше создана и вся речь Гелена: она введена, чтобы объяснить появление Гектора в городе.

Существенно, что в первой трети «Илиады» упоминания Энея и связанных с ним героев и событий сосредоточены вокруг V песни — в IV и начале VI. Песни VII–IX от них свободны (как, впрочем, и X). Это говорит о том, что Эней здесь появился уже после упомянутой перестановки песен — когда возникла их современная последовательность. Раньше его не было.

С другой стороны, мог ли он войти в «Илиаду» позже перестановки, через какой-то интервал времени? Перестановка сопряжена с новым переходом от побед Менелая к продолжению боев, она немыслима без такого перехода, разрыв между событиями слишком разителен. А наличный тут переход рассчитан на прославление Энея, на присутствие Энея в аристии Диомеда.

Напрашивается вывод, что передвижка текстов («рокировка»), включение в «Илиаду» эпизода с Энеем, давшего нынешнюю аристию Диомеда, и создание «Нарушения клятв» проведены практически одновременно, одним творческим актом. «Нарушение клятв» и Энеида с Диомедом и Пандаром принадлежат одному и тому же автору. Это два куска одного монолита.

Такой вывод подтверждается распределением этнонимов: оба отрезка начисто лишены этнонима «данаи» и почти лишены этнонима «аргивяне». В обоих используется главным образом или только этноним «ахейцы»: в эпизоде с Энеем — 4 раза, в «Нарушении клятв» — 10 раз. Подтверждается и принадлежность отрезка с Аяксом к «Обходу войск», и разделение «Обхода войск» на 2 части.

Это тот автор, тот певец, который провел композиционную реорганизацию «Илиады», унификацию поэмы.

13. Происхождение Пандара

Пандар существует только в «Илиаде». Он выдуман специально для нее, для одного извива ее сюжета. Он обозначен как ликиец, но с другими ликийскими вождями не связан, и обитель его помещена не в Ликии, а в Троаде — это Зелия под самым Илионом.

Но имя его не выдумано, а взято из мифического фонда греков. В «Одиссее» упоминается дочь Пандарея, убившая своего отца. Сам Пандарей был убит Зевсом за святотатственную кражу (вместе с Танталом он похитил золотую собаку, охранявшую сокровища Зевса). Три его дочери были унесены гарпиями к эриниям, мстительницам за убийство (Одиссея ХIХ, 518–523; XX, 66–78). Еще в начале XIX века К. Лобек сообразил, что Пандар и Пандарей — варианты одного имени (Lobeck 1825; Mayer 1892).

Сюда же можно подключить имя Пандоры. По одним сказаниям, Пандора — ужасная богиня подземного царства, по другим — женщина, грех которой состоял в чрезмерном любопытстве. Она нарушила запрет и открыла ящик, из которого вылетели все беды (Кинжалов 1958). В словарях по мифологии можно прочесть, что «Пандора» означает в переводе с греческого «всеми одаренная» или «всех одаряющая», но этот иронический смысл придала ее имени «народная этимология» (позднее истолкование непонятного имени). Как и Пандар, и Пандарей, это имя связано с греческим корнем «панд-», который родственен латинскому «пандус» (искривленный, кривой).

Вот из какого комплекса представлений взято имя для святотатца, нарушителя клятв. Пандарея за его святотатство убил Зевс, Пандара — Диомед, названный по Зевсу («хранимый Зевсом»). Продолжение Троянской войны было, конечно, бедой, вылетевшей не из ящика Пандоры, а из-под руки Пандара.

Список литературы

Кинжалов Р. В. Пандора: (К мифу у Гесиода) // Ежегодник Музея истории религии и атеизма. Выл. 2. М.; Л., 1958. С. 252–260.

Bergold W. Der Zweikampf des Paris und Menelaos: (Zu Ilias 3.1–4.222). Bonn: Habelt, 1977.

Bethe E. Hektars Abschied // Abhandlungen der philol.-hist. Kl. der sächsischen Gesellschaft für Wissenschaften. 1909. XVII (12): 413–442.

Bischof A. Über die homerische Götterdichtung // Philologus. 1974. 34(1).

Cauer P. Grundfragen der Homerkritik. 3. Aufl. Leipzig: Hirzel, 1921–1923.

Christ W. von. Homeri Iliadis carmina... I. Prolegomena. Lipsiae: Teubner, 1884.

Croiset A. et M. Histoire de la litérature grecque. T. I. Paris: Fontemoing, 1887.

Düntzer H. Das dritte und siebente Buch der Ilias als selbstädiges Gedicht // Jahrbuch für classische Philologie. 1856. Suppl. II: 387–414.

Deecke W. De Aiacis et Hectoris certamine singulari: Dissertacio. Göttingen: Hofer, 1906.

Duban J. M. Les duels majeurs de l'Iliade et le language d'Hector // Les Études Classiques (Namur). 1981. 49: 97–124.

Fick A. Die homerische Ilias nach ihrer Entstehung betrachtet und in der ursprünglichen Sprachform wiederhergestellt. Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht, 1885.

Finster G. Das dritte und vierte Buch der Ilias. Heidelberg: o. Hrsg., 1906.

Finster G. Homer. Bd. II. 3. Aufl. Leipzig: Teubner, 1924.

Frijs Jochansen K. Ajas und Hektar: Ein vorhomerisches Heldenlied? // Historisk-filosofisk Meddelanden af de K. Danske Videnskabemes selskab (Kabenhavn). 1961. 39 (4).

Fuss H. Das gegenseitige Verhältnis der Monomachien im 3. und 7. Gesänge der homerischen Ilias // Programm des Leopoldstädter Kommunal-, Real- und Obergymnasiums. Wien: o. Hrsg., 1877.

Höckmann C. Lanze und Speer // Archaeologja Homerica. Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht. 1980. Bd. I. Kap. E. Teil 2. Abt. X.

Kirk G. S. The formal duels in books 3 and 7 of the Iliad // Fenik В. C. (ed.). Homer, tradition and invention. Leiden: Brill, 1978: 19–40.

Kirk G. S. (ed.). The Iliad: A commentary. Vol. I. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Lachmann K. Die Betrachtungen über Homers Ilias. 3. Aufl. Berlin: Reimer, 1874.

Leaf W. Iliad. Chapt. VII. S. 1. London: Macmillan, 1900.

Lobeck C. A. Aglaophamus. Königsberg: Bomtraeger, 1825.

Ludwig A. Die Rhapsodien der Ilias A-E in Bezug auf ihre Zusammensetzung // Sitzungsberichte der K. Böhmischen Gesellschaft der Wissenschaften. Prag, 1899.

Mayer M. Mythhistorica. I. Megarische sagen. 2. Pandion / Hermes. 1892. 27: 487–489.

Mette H. J. Der Pfeilschuß des Pandaros. Halle: Niemeyer, 1951.

Niese B. Die Entwicklung der homerischen Poesie. Berlin: Weidmann, 1882.

Wecklein N. Epikritisches zur homerischen Frage: (Sitzungsberichte der Bayerischen Akademie der Wissenscaften, philos.-philol. u. hist. Kl., 6. Abh. und Schlußheft). München, 1923.

Wilamowitz U. Die Ilias und Homer. 2. Aufl. Berlin: Weidmann, 1920.

Zuydavijn R. van. Homerus, Het afsheid van Hektar en Andromache, Ilias VI, 369–602 // Hermenevs. 1978. 50: 397–402.