1. Народный вития — антигерой

Среди множества ахейских героев есть лишь один антигерой — это Ферсит. Ни один другой персонаж «Илиады» не описывался с таким омерзением — даже троянский союзник Амфимах, предводитель карийцев, который и в битвы ходил, «наряжался златом, как дева» (явное презрение). Ну а Ферсит...

Я буду цитировать Гомера по Гнедину, а в современных редакциях его перевода это имя передано в немецкой огласовке: Терсит. В греческом оригинале и ранних редакциях Гнедича оно начиналось с фиты Θ, которая после революции была изгнана из русского алфавита, и ее, как правило, заменили буквой Ф. На деле она произносилась близко к современному английскому th, поэтому в английском языке она так и передается, а в немецком Th читается как Т. Этому звучанию и следовали редакторы Гнедича. В цитатах я сохраню это написание, а в остальном все-таки буду следовать русской традиции.

Во второй песни «Илиады» перед «Каталогом кораблей» помещается эпизод с Ферситом. Описывается народное собрание, созванное Агамемноном. Все уселись на своих местах, наступила тишина, и только Ферсит

Таким образом, с самого начала расставлены все точки над i: это критикан, мятежник, как сейчас сказали бы, революционер, и отношение к нему у певца однозначно негативное: как можно царей оскорблять! Ферсит в «Илиаде» не имеет отчества: он простолюдин. Певец отчетливо на стороне родовой аристократии, царей. Когда он говорит о Ферсите, выбираются самые презрительные слова. У Ферсита все плохо, даже внешность:

Можно ли придумать более отвратительную внешность? Использовано все, чтобы показать, насколько это мерзкий тип. Добавлено, что он был всегда врагом наилучших героев — Одиссея и Ахилла:

Какие же обвинения он, «буйный», выдвинул против Агамемнона? Выслушаем его речь:

То есть Ферсит выдвигает вполне демократические лозунги против привилегий аристократии, а с точки зрения аристократии — демагогически восстанавливает ахейские народные массы против верховного вождя. Более того, он делает из этого преступный вывод — конкретный призыв к дезертирству:

Усмирил этого народного витию безупречный воин, божественный Одиссей. Устремившись к этому подонку, он воскликнул:

Одиссей пригрозил Ферситу, что ежели тот продолжит свои безрассудные речи, то Одиссей не будет Одиссеем,

При этом Одиссей ударил Ферсита скипетром по горбатому хребту и плечам. Тут торжествующий певец с наслаждением описывает унижение Ферсита:

И все восхваляли Одиссея:

На этом эпизод Ферсита (66 стихов) в «Илиаде» окончен. Одиссей призывает народ к битве, Нестор советует, как построиться, и логично следует описание ахейского войска — «Каталог кораблей», троянского войска («Диакосмос»), после чего в следующей песни начинается битва. Эпизод вроде бы ясен.

Вначале филологические комментаторы Гомера в основном выделяли художественные задачи эпизода — оттенять героизм главных героев, также психологические задачи — насмешкой снимать страх. Но когда в критику включились историки, на первый план выступили социальные мотивы эпизода.

Подобострастно восхваляющий аристократию певец (а певцы обычно кормились при дворах аристократии) отражает в своей песни типичные народные волнения, периодически возникавшие при военных неудачах, и занимает позицию на стороне аристократии, всячески принижая народного витию. Уже в свои молодые годы Й. Г. Гердер в полемике с Клотцем писал, что Ферсит — это «голос греческой черни, которая должна теперь или никогда объясниться» (Herder 1769, I, Кар. 21). Эрнст Курциус писал, что уже у Гомера «аристократическое остроумие применялось, чтобы бичевать насмешкой ораторов толпы» (Curtius 1874, 1: 124). Так и понимали Ферсита многие исследователи (Фрейденберг 1930; Feldman 1947; Rankin 1972; Josserand 1977; Ohlhausen 1983 и др.).

Но это понимание оказывается слишком узким.

2. Двойная мораль

Отношение певцов и героев к Ферситу выглядит крайне несправедливым по очень простой причине: в сущности, то же самое — бросить осаду и бежать на кораблях — предлагал неоднократно не кто иной, как сам верховный вождь Агамемнон! И никто его за это скипетром по хребту не бил, одежд с него не срывал, «покрывающих стыд». Не соглашались с ним вежливо и уважительно — те же самые герои.

Трижды Агамемнон впадал в малодушие и призывал снять осаду и бежать — в песнях II, IX и XIV.

Во второй песни, в том самом народном собрании, в котором выступал Ферсит, перед самым выступлением Ферсита Агамемнон обратился к ахеянам со следующим воззванием:

Он ссылается на то, что у Трои много союзников, девять лет уже длится тщетная осада, древо в кораблях изгнивает, канаты истлели; дети и жены ждут дома, сетуя на отсутствие мужей и отцов, которые медлят, делу не видя конца. И продолжает:

Результат его речи был совершенно иной, чем речи Ферсита:

Так бы и свершилось бегство, если бы богини Гера с Афиной не вмешались, а кроме того, и Одиссей со своим глашатаем удерживал воинов — и удержали. Вот тут и поднялся Ферсит...

Так что Ферсит лишь продолжал призыв Агамемнона. В IX песни повествуется, как Агамемнон пришел в уныние от неудач и, созвав вождей на совет, встал, «проливающий слезы, как горный поток черноводный». Речь его нет надобности приводить — это точное воспроизведение его речи во второй песни, перед Ферситом, слово в слово. Нет только средних строк, а 12 строк полностью повторены. На сей раз ему вежливо, но твердо возражал Диомед, а Нестор посоветовал послать к Ахиллу посольство с извинениями и искупительными дарами, чтобы вернуть его к битвам.

Наконец, в XIV песни, когда три раненых вождя — Агамемнон, Одиссей и Диомед — обсуждают падение ахейской твердыни, защищавшей корабли, Агамемнон обращается к остальным с сетованием на переменчивость Зевса, отвернувшегося от ахеян, и делится с вождями горьким выводом:

Ему снова возражают и Одиссей, и Диомед, в результате устыдившийся Агамемнон признает неуместность своего поведения.

Так что уж столь разнузданно корить и винить Ферсита! Тут явная двойная мораль с социальным различением: от царя запросто сносят то, что от рядового ополченца считается позорным преступлением.

Но на это можно взглянуть и иначе: не направлен ли этот гротеск как раз на подрыв авторитета Агамемнона? Певцы не могли прямо осудить верховного вождя — не потерпели бы потомки и вообще аристократы, а если подсунуть простолюдина с той же идеей, то его можно критиковать и высмеивать сколько угодно за эту немилую певцам идею. Так сказать, кошку бьют — невестке пометки дают.

3. Несуразное испытание

Тут нужно внести существенную оговорку. Во второй песни, то есть перед эпизодом с Ферситом, Агамемнон не искренне предлагал бежать, а притворно, так сказать понарошке. Это он надумал устроить такое испытание своим войскам или подначить их.

Все начинается с того, что Зевс послал обольстительный («обманчивый») сон Агамемнону. Он повелел Сну лететь к Агамемнону и возвестить, что Гера упросила супруга дать победу ахейцам, тогда как Гере (в первой песни) этого сделать не удалось. Сон принял облик Нестора и возвестил Агамемнону обманную весть. Агамемнон созвал народное собрание (агору), но перед тем решил собрать совет старейшин (буле), на котором сообщил им свой сон и велел строить войска. Но сообщил также, что перед битвой решил испытать свое войско — тоже обманом:

Это и было исполнено. Поэтому весь эпизод и носит у гомероведов название «Обманный сон» (или просто Сон — «Онейрос») и «Испытание войск» (или просто Испытание — «Диапейра», «Пейра»). Результат мы уже знаем.

Весь эпизод выглядит донельзя несуразным. Логики в нем нет совершенно. Прежде всего, какая связь между этим сном и призывом к бегству? Никакой. Зевс обещает победу, что ж призывать к бегству? Если бы Агамемнон сообразил, что Зевс хочет его обмануть. Но откуда бы Агамемнону узнать, что сон обманный? Если уж всемогущий Зевс хочет, чтобы Агамемнон поверил ему, Агамемнон эпоса должен верить. Да это и сказано в поэме: сон

Можно полагать, что первоначально сон был другим, не обманным, а призыв к бегству был естественным его следствием. Следы этого остались. Старый воитель Нестор так реагирует на рассказ Агамемнона об этом сне:

С какой стати отвергать с презрением сон, обещающий победу? Вот если это был сон, требующий бегства, тогда презрение понятно. Далее, окончив совещание с вождями, Агамемнон обращается к народному собранию и так повествует об этом сне:

Вот это и есть первоначальное содержание «нынешнего» сна. Далее, что за решение испытать войска притворным призывом к бегству? Какой командующий решится на такое испытание войск, то есть на опасную провокацию? Да еще попросит подчиненных командиров отговаривать друг друга от этого, дабы войска и в самом деле не побежали (а они и в самом деле побежали). Одно из двух: или это испытание, хоть оно и глупейшее, но тоща командирам нужно стоять в стороне, или же ожидается, что командиры будут удерживать друг друга и войска, но тогда какое же испытание?

Логики нет настолько, что многим исследователям давно уже стало ясно: здесь текст правлен, и в чем именно — тоже ясно. Все это получает разумное объяснение только в том случае, если все эти повеления Агамемнона на совете старейшин имеют только одну цель — исправить картину, невыгодную для Агамемнона, введя минимум изменений. Это значит придать его призыву к бегству другой смысл, которого вначале не было, — это, мол, он хотел испытать свои войска: легко ли они поддадутся панике. И это значит действиям командиров тоже придать другой смысл: они не противодействовали Агамемнону, а исполняли его предначертания.

Иными словами, нужно предположить, что в начальном варианте этого эпизода сон Зевса был вещим, а призыв Агамемнона бежать был вполне искренним — таким же, как в песнях IX и XIV (а с чего бы это ему быть другим в песни II?). А затем какие-то певцы решили спасти репутацию Агамемнона и ввели сцену буле (совета старейшин), в которой и заставили Агамемнона задним числом так вот мотивировать свой призыв к бегству (Bethe 1914: 208; Kullmann 1955; Mühl 1946).

Что ж, разные были певцы, с разными ориентациями и предпочтениями. Одни вращались вокруг двора потомков Агамемнона, в частности вокруг Пенфилидов на Лесбосе, возводивших свой род к Агамемнону, или вокруг царя Кимы Агамемнона, царствовавшего в этой эолийской колонии в VIII веке. Другие обретались в славной морскими рейдами Фокее, воевавшей с Кимой и, скорее всего, почитавшей охранителя кораблей Ахилла. Ясно, что фокейские певцы должны были всячески подчеркивать несправедливость и малодушие Агамемнона. А лесбийские певцы, если к ним попадали такие песни, тотчас должны были поправлять эти мотивы, порочащие их кумиров.

Но в песнях IХ и XIV малодушие Агамемнона было вполне мотивировано: в песни IX — неудачами ахейских войск, оттесненных к кораблям, в песни XIV — взятием ахейской стены, защищавшей корабли. В песни II такой мотивировки нет.

Все было бы логично, если бы Зевс сообщил во сне правду — что Гере не удалось его поколебать и он долго будет помогать троянцам. Решение Агамемнона бежать было бы естественной реакцией — непристойной для героя, но вынужденной. Видимо, первоначально так и было.

Тут есть одна трудность. Ведь такой истинно вещий сон Зевсу незачем было посылать — зачем же предупреждать ахейцев, которые по его планам должны были массами избиваться Гектором, а не спасаться бегством. Но паника ахейцев лишь облегчила бы Гектору их избиение. Для переделки сна из грозного (советующего бегство) в обольстительный (подстегивающий к наступлению) было два повода. Во-первых, желание мотивировать перемену в характеристике Агамемнона — из малодушного (призывающего к бегству) в мудрого (испытывающего войска), а во-вторых, требования, вытекающие из фабулы, из последовательности эпизодов. Иной раз требования фабулы бывают для певцов выше логики сюжета, логики смысла событий. Здесь, видимо, суть в том, что далее следует «Каталог кораблей», а для его гладкого включения необходимо мотивировать построение войск. Значит, подготовка ахейцев к наступлению необходима.

Сон должен подстегнуть Агамемнона к наступлению. Соответственно, Агамемнон созывает народный совет и готовит войска к битве, далее логично следует «Каталог кораблей». Словом, эта канва, логически вытекающая из обманного сна, во второй песни есть, но в эту канву не вписываются ни буле с испытанием войск, ни изначальный призыв к бегству. Таким образом, здесь выявляется двуслойностъ полотна, а «Каталог кораблей» более логично присоединяется к позднему из этих слоев.

Почему же потребовалось вводить во вторую песнь (в ее ранний слой) немотивированный призыв Агамемнона к бегству? Если мы обратимся к первой песни, то найдем там слова приведенного в ярость Ахилла:

Вот для иллюстрации этого обвинения и потребовалось певцам, которые симпатизировали Ахиллу, ввести наглядный показ малодушия Агамемнона в ближайшую песнь, где есть переход к боевым действиям.

А если вспомнить, что обманный сон начинается со слов, противоречащих концовке первой песни (там: все боги заснули, и Зевс спал, здесь — все боги спали, но Зевс не спал), то окажется, что и эпизод сна вставной, то есть эпическое полотно здесь не двухслойно, а трехслойно. Песнь эту много правили, прежде чем она обрела свой канонический вид.

4. Ферсит и Ахилл

Теперь обратим внимание на то, что речь Ферсита также не вяжется ни с призывом Агамемнона к бегству, ни с «испытанием войск». В своей речи Ферсит совершенно определенно имеет в виду другого Агамемнона — рвущегося к взятию Трои, к новой добыче, призывающего всех за собой.

А это значит, что рассматривать эпизод с Ферситом как карикатуру на Агамемнона нельзя. Ферсит не знал трусливого Агамемнона!

Причем оба эпизода — и эпизод Ферсита, и «Испытание войск» — исполняют одну художественную функцию: побуждают ахейцев к бегству, чтобы затем вернуть им мужество и дать контраст подвигам. Эти эпизоды взаимоисключаются: один делает ненужным другой. Оба они плохо держатся в контексте, и который из них держится хуже, пока неясно.

Но вспомним, что в «Илиаде» есть еще один великий и славный герой, призывавший ахейцев отплыть домой, — это Ахилл. И вот с его-то речами призыв Ферсита как раз согласуем.

Ахилл ведь, обидевшись и рассердившись на Агамемнона, возвещает (в первой песни):

Это же он повторит и посольству:

И добавляет именно то, что возвещал Ферсит:

Г. Яхман по поводу этих речей замечает: «Это мог бы сказать и Ферсит!» (Jасhmаnn 1958: 99) А в речи Ферсита есть и прямые ссылки на Ахилла:

Последний стих в точности повторяет слова Ахилла, сказанные им Агамемнону (I, 232), и кое в чем Ферсит прямо копирует Ахилла.

То есть в речи Ферсита содержится прямое подзуживание Ахилла на ужесточение ссоры. Это именно то, что певцы «Илиады» в ее конечном варианте больше всего осуждали,^: — то, против чего и направлена, в сущности, вся «Илиада». Так что Ферсит — очень важная фигура в поэме. Главного героя, Ахилла, можно укорять, но бичевать и издеваться над ним нельзя. А в лице простолюдина Ферсита певцы создали себе объект для бичевания вместо чрезвычайно уважаемого аристократичного героя — Ахилла. Таким образом, Ферсит — это карикатура не на Агамемнона, а на Ахилла! Шекспир называл Ферсита «прислужником Ахилла» («Троил и Крессида», акт V, сцена I, стихи 18–20), Шадевальдт — «обезьяной Ахилла» (Schadewaldt 1938: 152, примеч. 2). Рейнгардт писал о «проходимце Ферсите в роли Ахилла» (Reinhardt 1961: 100).

Речь Ферсита плохо держится в своем контексте. Она не упоминает чрезвычайного события, которое произошло только что (призыв Агамемнона к бегству), а обращается к деяниям Агамемнона двухнедельной давности (Leaf 1900: 46–48). Ферсит рассматривает предложение вернуться в Грецию как свое, а не Агамемнона. Речь эта гораздо более уместна была бы как раз в первом народном собрании «Илиады», на котором и произошла ссора Ахилла с Агамемноном, — в первой песни. Есть и прямые признаки того, что она первоначально там и располагалась. Ссылаясь на обиду, нанесенную Ахиллу Агамемноном, Ферсит возглашает:

Термином «днесь» (сегодня) Гнедич перевел греческое νον «только что». Но это «нюн» справедливо только если Ферсит произносит речь в первой песни, в первом собрании. Собрание второе, на котором ныне помещена речь Ферсита, отделено от первого собрания двенадцатью днями — теми, когда боги улетали в Эфиопию и Фетида не могла повидаться с Зевсом, дабы просить его исполнить Ахиллову месть.

В то же время и контекст, в который речь Ферсита ныне заключена, был бы логичнее без нее. Ведь речь Одиссея, обращенная к народному собранию после расправы над Ферситом, продолжает не эту расправу, а совершенно другую ситуацию:

Совершенно ясно, что это прямое продолжение его укоров бегущим ахейцам перед эпизодом с Ферситом. Здесь о Ферсите ни слова, ни намека. Эпизода — как не было. Очевидно, его и в самом деле первоначально тут не было. Он стоял, скорее всего, в первой песни после ссоры вождей сразу за уходом Ахилла из собрания (после стиха 307). Там он вполне уместен (некоторые аналитики такое перемещение и предположили). Этому противоречат лишь слова Ферсита о том, что Агамемнон уже похитил Ахиллову награду и удерживает ее (II, 240), тогда как само это действие произошло лишь после народного собрания. Но это лишь полстрочки, которые вполне могли быть изменены при перемещении.

Таким образом, первоначально речь Ферсита, как и надлежит пародии на Ахилла, находилась сразу же за речами Ахилла, которые она пародирует. Простолюдин Ферсит оказывается лишь эвфемической метонимией главного героя Ахилла, карикатурой на него.

Но и эта картина оказывается очень неполной, как только мы выйдем за пределы «Илиады».

5. Происхождение «наглеца»

Многие критики (особенно унитарии) считают Ферсита выдуманной фигурой, и имя его — изобретением Гомера (Hentze 1877: 113–114). Ведь оно по-гречески означает «наглец», «бесстыдный». Собственно слово это по-гречески звучит («фарсос» или «тарсос») или θρασος («фрасос», «трасос»), но на эолийском диалекте оно звучало θερσος, с корнем θερσ-. Говорящее имя? Но от этого корня есть и другие имена, в том числе и в «Илиаде», у вполне благопристойных лиц (Фрасимед — сын Нестора, Фрасидем — служитель Сарпедона).

А главное — Ферсит действует и вне «Илиады». По другим источникам, он участвовал в Калидонской охоте Мелеагра, был в числе женихов Елены. Он вообще, оказывается, далеко не простолюдин — имеет знатного отца и сам вполне благородная и царственная персона. По Троянскому циклу Ферсит — сын царя этолийцев Фоаса или (по другой русской передаче этого греческого имени) Фоанта, приводимого в «Каталоге кораблей» и действующего в «Илиаде» (XV, 280–293). Тогда он двоюродный племянник Диомеда и внучатый племянник Мелеагра (Andersen 1982). По другим источникам, он сын Атрия, тогда он двоюродный брат (кузен) Диомеда и Мелеагра. Мать его — Дия (богиня!). Таким образом, принижение образа Ферсита было неприятно не только для почитателей образа Ахилла, но и для почитателей второго героя ахейцев, в известной мере Ахиллова двойника — Диомеда.

В число женихов Елены Аполлодор его не включил, но Кульман считает, что это уже под влиянием гомеровской диффамации. В традиции же он был в числе этих женихов, о чем свидетельствует роспись на тарентинском кратере начала IV века до н. э., где Ферсит изображен рядом с Еленой и Одиссеем! (Trendall 1956: tabl. Va; Kullmann 1960: 147).

Правда, в Калидонской охоте Ферсит проявил трусость — спрятался, и Мелеагр швырнул его с обрыва. В «Эфиопиде» Ферсит поссорился с Ахиллом и был им убит. Действие «Эфиопиды» развертывается после действия «Илиады», но сочинена «Эфиопида» раньше, так что Гомер мог воспользоваться негативными чертами образа этолийского героя для его полной дискредитации.

Можно, однако, быть уверенным, что тогда Ферсит (речь идет, конечно, об образе) не был ни хромоногим, ни косоглазым, ни горбатым, ни лысым.

Всю эту генеалогию и биографию Ферсита, игнорируемую в «Илиаде», некоторые критики считают послегомеровской (Lang, Leaf, Meyers 1912: 180–183), но это никак невозможно. Пойти против освященной Гомером легендарной греческой истории и мифологии никто бы не решился. Так что если есть расхождение с Гомером, то это переживание древней, догомеровской традиции. Это Гомер превратил Ферсита в простолюдина и подонка, используя его говорящее имя и какие-то неблаговидные черточки его прежнего образа, раздув их до гротеска. Так сказать, окончательно погубил его репутацию (Kullmann 1960: 138–154).

Критика Агамемнона, дискредитация Ахилла, компрометация Диомеда... Возможно, что все эти политические распри греческих племен и краев имели значение в акцентировании или затушевывании некоторых особенностей образа. А ведь у Ферсита были и родные земли, где он числился героем и царем и откуда его отправили под Трою. Но Гомер (или какой-то из редактировавших певцов) разом избежал всех претензий, убрав отчество и родословную Ферсита, обрезав все его связи, сделав его безродным простолюдином, крикливым, трусливым и мерзким.

Список литературы

Фрейденберг О. М. Терсит // Яфетический сборник. 1930. № VI. С. 231–253.

Andersen О. Thersites und Thoas vot Troia // Symbolae Osloensis. 1982. 57: 7–34.

Bethe E. Homer: Dichtung und Sage. Bd. I. Leipzig; Berlin: Teubner, 1914.

Curtius E. Griechische Geschichte. Berlin: Weidmann, 1874. Feldman A. The apotheosis of Thersites // Classical Journal. 1947. 42: 219–221.

Hentze C. Anhang zu Homers Ilias / Hrsg, von K. F. Ameis. Heft I: Erläuterungen zu Gesang I–III. 2. Aufl. Leipzig: Teubner, 1877.

Herder J. G. von. Kritische Wälder. Riga: Hartknoch, 1769. Jachmann G. Der homerische Schiffskatalog und die Ilias. Köln; Oppladen: Westdeutsche Verlag, 1958.

Josserand Ch. Thersites le mal aimé // Didaskalion. 1977. 38: 7–9.

Kullmann W. Die Versuchung des Achäerheeres in der Ilias // Museum Helveticum. 1955. 12: 253–272.

Kullmann W. Die Quellen der Ilias: Troischer Sagenkreis. Wiesbaden: Steiner, 1960.

Lang A., Leaf W., Meyers E. The Iliad of Homer done into English prose. London: Macmillan, 1912.

Leaf W. Iliad. London: Macmillan, 1900.

Mühl P. von der. Die Diapeira in B der Ilias // Museum Helveticum. 1946. 3: 197–209.

Ohlhausen E. Untersuchungen zum Verhalten des Einfachen Mannes zwischen Krieg und Frieden auf der Grundlage von Homerischen II 2, 211–277 (Thersites) und Liv. 31, 6–8 (Q. Baebius, tr. PI.). — Lefèvre E. (Hrsg.). Livius: Werk und Reception: Festschrift für E. Burck. München: Beck. 1983: 225–239.

Rankin H. D. Thersites the malcontent: a discussion // Symbolae Osloensis. 1972. 47: 32–60.

Reinhardt K. Die Ilias und ihr Dichter. Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht, 1961.

Schadewaldt W. Iliasstudien. Leipzig: Hirzel, 1938.

Trendall A. D. Archaeology in Cicily and magna Graecia // Supplement to Journal of Hellenic Studies. 1956. 76: 47–62.