Много светлых, счастливых минут в жизни дали мне — и охота, и научные исследования по зоологии, и меня немного мучит теперь совесть, что на обоих этих поприщах я сделал гораздо меньше, чем мог сделать…

В лазуревом поле золотое зубчатое стропило, обремененное тремя червлеными солнечными тенями и сопровождаемое тремя серебряными голубями с червлеными глазами и языками. Щит увенчан Дворянским шлемом и короною. Нашлемник: золотой сноп, связанный червленою лентою и увенчанный серебряным голубем с червлеными глазами и языком. Намет: справа лазуревый с золотом, слева — лазуревый с серебром[396].

Это описание герба рода Алфераки, дарованного действительному статскому советнику Николаю Дмитриевичу Алфераки, увы, всего за несколько лет до его безвременной кончины в возрасте 45 лет. «Определением же Харьковского Дворянского Депутатского Собрания, 2 Мая 1855 г., к сему роду причислены сыновья упомянутого Николая Дмитриева Алфераки — Сергей и Михаил»[397].

Жизнь, прожитая Сергеем Николаевичем Алфераки (1850–1918), оказалась долгой, полной трудов и, за исключением трех-четырех последних лет, счастливой. Он имел возможность заниматься любимым делом, путешествовать, утолять свою любознательность, встречаться с интересными и незаурядными людьми. Старость принесла ему болезни, разочарования, тревогу о будущем. И все-таки, невзирая на тяжелейшие послереволюционные обстоятельства и сильно расстроенное здоровье, герой нашего очерка до самых последних лет сохранил волю к жизни и стремление к труду. Сергей Алфераки был неутомимым охотником и путешественником, страстным натуралистом, коллекционером и к тому же неплохо владел пером. Лет за десять до кончины он описал свою жизнь и путешествия в небольшой мемуарной книге, опубликованной на страницах журнала «Природа и охота» за 1909 г.[398] Благодаря этому мы знаем о Сергее Николаевиче едва ли не больше, чем обо всех остальных участниках великокняжеского кружка, исключая одного только Г. Е. Грумм-Гржимайло. Вклад, который внесли в науку эти два сотрудника Николая Михайловича, конечно же, несоизмерим по масштабу. Грумм-Гржимайло прославлен своими Памирскими и Центральноазиатской экспедициями, многочисленными книгами и статьями, посвященными самому широкому спектру вопросов. Имя же Алфераки мало кому известно, кроме небольшого числа узких специалистов, изучающих историю российской зоологии. Он был и остался в памяти потомков одним из скромных тружеников науки, усердием которых собиралось по камешку огромное здание наших знаний о флоре и фауне страны и мира[399]. Алфераки не стремился проникать в terra incognita, идти неизведанными путями в науке о бабочках. Как и десятки его предшественников, он занимался в основном описанием новых видов и родов этих насекомых[400]. В архиве Российской академии наук сохранилась одна старая тетрадь, в которой Сергей Алфераки записал названия всех открытых им бабочек. Набралось их порядочно — 15 новых родов и 319 новых видов[401].

В те годы подобная деятельность в глазах биологов-экспериментаторов уже выглядела совершенно старомодной, приземленной, не ведущей к новым большим открытиям. Генетики, эмбриологи, цитологи и прочие «продвинутые» люди в белых халатах считали описание новых видов животных и растений уделом неудачников, не способных ни на что большое и серьезное. Совершенно с другой позиции им вторил Лев Толстой, критикуя современных ему ученых мужей: «Дело науки — служить людям. Мы выдумали телеграфы, телефоны, фонографы, а в жизни, в труде народном, что мы подвинули? Пересчитали два миллиона букашек!»[402]

Однако Сергей Николаевич совсем не был пренебрежительного мнения о своей особе. Он обоснованно полагал, что, «считая букашек», делает дело важное и полезное, пусть и малозначительное в глазах «продвинутых» и малопонятное «широкой публике». И решил, что прожитая им жизнь вполне достойна описания для современников и потомков.

Древнегреческий историк Плутарх Херонейский (I–II вв. н. э.) прославился изобретенным им жанром биографических сочинений, названным «параллельными жизнеописаниями». Суть его в том, что автор рассказывал одну за другой две истории, описывающие жизни двух людей, судьбы и деяния которых казались Плутарху схожими. Один из пары был греком, другой — римлянином: Тесей и Ромул, Александр Македонский и Юлий Цезарь, Демосфен и Цицерон, ну и так далее.

Если какому-нибудь современному Плутарху придет охота заняться подобным творчеством, он непременно обнаружит целый ряд соответствий в биографиях Сергея Алфераки и его патрона, великого князя Николая Михайловича. Оба страстные охотники и путешественники, оба увлекались коллекционированием бабочек и произведений искусства, оба выросли на юге России (его высочество в Тифлисе, Алфераки — на берегах Азовского моря, в городе Таганроге). Оба писали книги об охоте[403]. Наконец, оба долгое время жили во дворце, причем создателем и Ново-Михайловского дворца в Петербурге, и более скромного, но тоже великолепного дворца Н. Д. Алфераки в Таганроге был один и тот же зодчий — Андрей Штакеншнейдер![404]

Конечно, таганрогский дворец по своему масштабу уступал великокняжескому. Но и здесь было и людно, и хлопотно. Помимо хозяев в доме обитали гувернантки и учителя детей и многочисленная обслуга, включая садовников, собственных обойщика и квасовара. Николай Дмитриевич Алфераки, один из богатейших жителей Таганрога, обставил свой быт на широкую ногу. Сергей рос в космополитичной атмосфере особняка южнорусского барина. В качестве учителей музыки в доме подолгу проживали иностранцы, приезжавшие в Россию в поисках лучшей доли. Среди них оказался, например, бывший придворный пианист ганноверского князя — виртуозный музыкант и большой оригинал, способный прилюдно заявить (по-французски) малознакомой даме: «Как же вы уродливы!» У Алфераки имелся даже собственный придворный негр по имени Егор Бамбас, восседавший в передней в расшитом золотом костюме. Возле дворца был разбит большой сад с обширными цветниками, «привлекавшими к себе массу бабочек, особенно по вечерам»[405].

Дом этот и вкусы его хозяина весьма характеризуются перечнем находившихся там картин: три полотна Рубенса, один Рембрандт, один Веласкес, около десятка картин Айвазовского, четыре картины Брюллова, не говоря уже о других, мало кому известных сейчас художниках. Живописцы Карл Брюллов и Иван Айвазовский входили в круг друзей и знакомых Николая Дмитриевича. Так же как и великий русский актер Михаил Щепкин. В доме была очень богатая библиотека с книгами на всех главных европейских языках. Они дали юному Сергею Алфераки гораздо больше, чем все гимназические учебники. К сожалению, в 1860 г., вскоре после того, как этот шумный, пестрый и несколько бестолковый дом окончательно обустроился, Николай Дмитриевич умер «от неизвестной врачам болезни печени».

Заслуживает внимания и сам город Таганрог, каким он был в середине XIX столетия. Город приморский, торговый, зажиточный и многоязыкий. Помимо русской на улицах постоянно звучала украинская, итальянская, армянская и греческая речь. Из всех национальных диаспор самой яркой и значительной была именно греческая. Таганрог

больше походил на колониальную столицу, чем на провинциальный город. Вид его был живописен: пришедшая в упадок военная гавань и процветающий торговый порт, мысом уходящие в мелкое Азовское море; полдесятка проспектов, образованных домами греческих купцов с вкраплением русских казенных заведений. Таганрог разрастался от моря в степь, и, не попадись на окраине русская деревянная слобода, его вполне было бы можно принять за пыльный город где-нибудь в греческой Фракии[406].

Греки массово переселялись сюда из Оттоманской империи во время царствования Екатерины II, и многие из них прочно обосновались на берегах Азовского моря, найдя здесь свою вторую родину.

Иные из них, некогда разбойничавшие в Средиземном море, стали финансовыми воротилами; другие наживались, обжуливая русских землевладельцев и подкупая таможенников. Деньги тратили они щедро, что сказалось и на развитии искусств. Греки собирали оркестры, открывали клубы, школы, церкви, выписывали из Франции поваров, чтобы задавать Лукулловы пиры, а из Италии — скульпторов, которые сооружали им на кладбищах роскошные надгробия. Затем примеру греков последовали русские и итальянские купцы, как, впрочем, и множество других иноземных торговцев. Выкачивая ресурсы из пробуждающейся российской глубинки, город бурно развивался[407].

Новейший Плутарх не преминет заметить, что Таганрог оказался последним пунктом земного странствия императора всероссийского Александра I, жизнью и эпохой которого занимался великий князь Николай Михайлович в качестве ученого-историка. А мы можем в качестве фантазии представить себе такую таганрогскую сценку, произошедшую, например, летом 1872 или 1873 г. Молодой, с иголочки одетый брюнет в широкополой шляпе и с тросточкой парижского образца шествует по Полицейской улице. Чуть пригнувшись, он проходит в дверь бакалейной лавки и спрашивает у мальчика за стойкой бутыль оливкового масла, или фунт фиников, или что-либо еще из подобного товара. Получив требуемое, расплачивается и интересуется у юного продавца:

— А звать тебя как?

— Антоном, — отвечает нехотя парень (он всю ночь пел в церковном хоре и теперь смертельно хочет спать).

— Ну вот тебе, Антоша, гривенник, ступай повеселись.

Над входом в лавку красуется вывеска: «П. Е. Чехов. Чай, сахар, кофе и другие колониальные товары». Такой могла бы быть мимолетная встреча Сергея Алфераки и будущего великого писателя, проводившего многие часы своего невеселого детства в отцовской лавке[408].

Из чеховской повести «Степь» мы знаем, что собой представляли в те времена ближайшие окрестности Таганрога — приазовские степи, так хорошо знакомые братьям Алфераки, проводившим много времени на охоте.

* * *

Сергей Николаевич Алфераки мог гордиться своими предками. По крайней мере, в семейных преданиях, которые он пересказал на страницах автобиографии, было немало и романтического, и героического.

Его дедушка, Дмитрий Ильич, происходил из греческого города Мистра и принадлежал к архонтам (местной знати). Он звался Димитриосом Алефереосом (отсюда и фамилия Алфераки) и, словно какой-нибудь средневековый феодал, обитал в собственном укрепленном замке. Участвовал на стороне русской армии в войне с турками в 1774 г. Проявил большую храбрость, был приглашен принять русское подданство и поселиться в России. Екатерина II пожаловала ему большое поместье вблизи Таганрога и потомственное дворянство[409]. Дед имел крепостных, из числа которых составил свой собственный оркестр, и вообще жил «большим барином». Скончался он в возрасте 96 лет, совершенно обрусевшим и всеми в Таганроге уважаемым человеком. Вторая жена Дмитрия Алфераки, от которой родился сын Николай, имела итальянские корни и происходила из семейства венецианских графов Типальдо. А вот жена Николая Дмитриевича была чистокровной русской, происходила из купеческого сословия и в девичестве звалась Любовью Кузьминичной Кузиной. Она принесла с собой большое приданое, увеличившее и так не маленькое состояние Алфераки. Хватило и на таганрогский дворец, и на особняк на Английской набережной в Петербурге. После смерти мужа «Алферачиха» (как ее не очень почтительно именовал в своих письмах Антон Чехов) стала известной в городе благотворительницей, за помощью к которой обращались бедные и страждущие.

Сам Николай Дмитриевич был человек довольно образованный (кандидат Харьковского университета по отделению наук нравственных и политических) и большой любитель искусства. Своим детям он дал разностороннее домашнее образование: они не посещали гимназию, а вместо этого гимназические преподаватели давали им уроки на дому. Из его сыновей наиболее значительную карьеру сделал Ахиллес Алфераки, переселившийся в конце 1880-х гг. в столицу империи, где занял пост заведующего канцелярией Министерства внутренних дел[410]. Он был немало одарен в художественном отношении, получил известность как композитор-любитель и искусный рисовальщик. Второй сын, Михаил, фактически повторил судьбу Ахиллеса. Он тоже жил в Петербурге, занимал различные должности на государственной службе, а на досуге виртуозно играл на скрипке. Но ни один из членов рода Алфераки, кроме Сергея, в жизни не проявлял ни малейшего интереса к «букашкам и козявкам». Как и великий князь Николай Михайлович, в этом отношении Сергей Алфераки резко выделялся из круга своей родни.

Однако самое первое «зоологическое» впечатление Сережи Алфераки — не бабочки, а… раки. Огромные раки, обитавшие в то время в соленых водах Таганрогского залива и поданные однажды на обед, когда мальчику было 6 или 7 лет. Год спустя он уже самый заправский натуралист, его карманы после прогулок полны «жуками, мелкими ящерицами, улитками, лягушатами и тому подобными страшилищами», насмерть пугавшими некоторых из Сережиных тетушек. Конечно, это было врожденное качество, проявившееся в весьма нежном возрасте[411]. А рыб и птиц окрестностей Таганрога Сергей изучал преимущественно в кладовых собственного дома, где всегда имелись огромные запасы разнообразной дичи и морепродуктов. В вольерах содержались орланы, дрофы, журавли-красавки и прочие птицы, сейчас занесенные в Красную книгу, а в те годы совсем обычные в приазовских степях.

Интерес к бабочкам у Алфераки возникает в те же ранние годы, чтобы со временем вытеснить всех «ящериц» и «лягушат», а также и прочие увлечения молодости нашего героя — шахматы, игру на бильярде, итальянскую оперу, гимнастику. Только зоология и тесно связанная с нею охота на всю жизнь стали его подлинным призванием. Причем зоология не всякая, а преимущественно полевая, то есть не сидение в покойном кабинете за изучением животных, собранных другими людьми, а активный поиск, азартное коллекционирование, далекие и близкие путешествия.

Восьми лет от роду в жизнь Сережи Алфераки входят чешуекрылые. Началось с того, что

моя бонна — Адель Ивановна, или Алинька, как я ее называл, связала мне гарусный сачок для ловли бабочек!

Первая пойманная мною этим сачком жертва была «многоцветница Vanessa polychloros», что, конечно, я узнал гораздо позже. Бабочку и обстоятельства ее поимки на террасе, ведущей в сад, я помню и теперь очень отчетливо, точно это было на днях.

Большое впечатление произвело тогда на меня сообщение моего друга Деша (гувернер-англичанин. — М. В., Т. Ю.), что всякая бабочка имеет свое особое название и что из бабочек можно составлять коллекции и навсегда их сохранять. <…> с этого именно дня интерес к бабочкам стал интересом всей моей жизни[412].

Впрочем, еще ему очень нравились огромные пауки-тарантулы — действительно весьма харизматичные твари! В 1863 г. в доме Алфераки останавливался наследник престола великий князь Николай Александрович (сын Александра II, умерший в 1865 г.), в свите которого был Константин Победоносцев, будущий обер-прокурор Синода, оставивший заметный след в русской истории. Сергей завязал с гостем разговор о тарантулах и не только выложил ему все, что знал про них сам, но и потащил Победоносцева в сад искать пауков (неудачно: ни одного тарантула они не нашли).

В 1867 г. Сергей Алфераки поступил на физико-математический факультет Московского университета, где рассчитывал получить знания, необходимые будущему лепидоптерологу. Университетская наука быстро разочаровывает этого «полевого натуралиста», привыкшего наблюдать животных в естественной среде обитания, а не в виде чучел и заспиртованных препаратов. Лекции по зоологии, которых он с нетерпением ожидал, угнетают его своей снотворной скукой и сухостью. Вскоре выяснилось, что и перспектив серьезно заниматься при университете лепидоптерологией у него нет. Как вспоминает Алфераки, профессор А. П. Богданов (1834–1896), читавший зоологию беспозвоночных, стал вышучивать его намерение, говоря, что лепидоптерология — «это вовсе не наука, а занятие, годное разве для английских пасторов <…> что все бабочки давно известны и что все это не представляет никакого интереса»[413]. Вот если бы молодой человек захотел изучать медуз или губок, тогда другое дело…

Алфераки, в то время уже состоявший в оживленной переписке со Штаудингером, знал, что новые виды бабочек каждый год находят во множестве, и на своего профессора обижался. Интересно, что, по сведениям других мемуаристов, Анатолий Петрович Богданов как преподаватель отличался либерализмом и не навязывал ученикам точно определенных тем. Он относился к тем профессорам, что дают студентам «большую свободу в выборе предмета изучения и полную инициативу в поисках средств выполнения работы. Такие руководители главное внимание обращают на основные качества своего ученика: его интерес к науке, познания и способности»[414]. Почему Богданов не поощрял Алфераки заниматься бабочками, неясно. Может быть, он скептически относился к талантам этого студента, порой засыпавшего на его лекциях. А возможно, понимал, что самые перспективные направления в зоологии того времени были связаны с экспериментальными областями, ведущими к фундаментальным научным открытиям, и хотел уберечь Алфераки от погружения в чисто «описательную» науку[415]. Так или иначе, Сергей Николаевич университетский курс в Москве не окончил, покинув университет через два года после поступления. Повинуясь своему призванию, он предпочел обучаться энтомологии частным образом.

Осенью 1870 г. Алфераки отправился в путешествие по Европе, продолжавшееся семь месяцев. По пути из Вены в Италию он заехал в Дрезден, чтобы лично познакомиться с Отто Штаудингером. Год спустя Сергей Николаевич снова в Дрездене, но теперь для того, чтобы остаться тут на длительный срок и всерьез приняться за изучение лепидоптерологических премудростей. Фирма Штаудингера становится для Алфераки подлинным «университетом». Здесь не читают лекции и не проводят практических занятий по анатомированию ящериц или кроликов. Здесь не сдают зачеты и экзамены. Но магазин Штаудингера полон бабочек, собранных со всего света, и располагает, возможно, самой полной в мире библиотекой книг и журналов по лепидоптерологии. Сергей Алфераки не только учится здесь определять чешуекрылых, но и получает все необходимые профессиональные навыки по составлению коллекции и уходу за ней. Штаудингер щедро делится с молодым русским энтомологом своими знаниями. По словам Алфераки, он «быстро понял, что у меня довольно верный энтомологический „глаз“, или так называемый „нюх“ и способности к занятию, и что знания мои значительно шире, чем он предполагал»[416]. Коллекция Штаудингера, включавшая многие тысячи экземпляров, содержалась в образцовом порядке, а сам ее хозяин, «верховный жрец» лепидоптерологов, был не только успешным коммерсантом, но и прирожденным энтомологом. Он имел феноменальную память на бабочек и «взгляд поразительной верности» (как это отличается от снисходительной оценки, которую Набоков дал Штаудингеру в «Других берегах»!).

Здесь же, в Западной Европе, завязывается множество знакомств с зарубежными коллегами, начиная от светил энтомологии из Вены и Берлина и заканчивая скромным новичком Отто Герцем, который трудится в Дрездене в качестве подмастерья у Штаудингера. Вся его работа состояла только в «расправлении бабочек»[417].

Алфераки проходил энтомологическую выучку в Германии не очень долго, с ноября по апрель 1872 г. и три весенних месяца 1873 г. Гораздо меньше, чем требовалось бы для курса наук в университете. Но это и понятно, ведь ему не пришлось проходить множество дисциплин, полагавшихся будущим биологам, — от геологии до органической химии. Алфераки был нацелен исключительно на практические знания и навыки в крайне узкой специальности. Сейчас бы мы назвали его пребывание в Дрездене длительной стажировкой. Окончив ее, Сергей Николаевич счел себя полностью подготовленным к занятиям лепидоптерологией. Он и не думал искать себе места работы «по специальности», да и не мог бы его найти, не имея диплома об университетском образовании. К счастью для Алфераки, ему не требовался заработок. Он принадлежал к счастливому племени обеспеченных и образованных молодых людей, готовых заниматься наукой ради нее самой и за свой собственный счет. В XIX в. такой образ жизни был довольно распространен, и самый великий биолог той эпохи, Чарльз Дарвин, тоже ни разу в жизни не был официально трудоустроен и не получал зарплату за проводимые им исследования. Возможно, Алфераки вдохновлялся его примером и в разговорах с братьями в шутку говорил, что имеет очень много общего с Дарвином: «…он и я натуралисты. Он и я — страстно любим итальянскую оперу. — Какая же между нами разница?»[418]

В 1873 г. Алфераки совершил свою первую энтомологическую экспедицию на Северный Кавказ, по итогам которой написал статью для «Трудов Русского Энтомологического общества». Первая печатная работа стала заявкой на вхождение в круг признанных лепидоптерологов, то есть уже не просто коллекционеров, а полноценных исследователей, у которых есть что сообщить ученому миру. Алфераки вступил в члены РЭО в 1872 г., а в 1896 г. стал уже почетным членом этой организации[419].

Конечно, он усердно собирает бабочек в окрестностях Таганрога и публикует отчеты об этом в «Трудах» РЭО. В 1874 г. отправляется на охоту за чешуекрылыми на Северный Кавказ. Но в то же время ему страстно хочется большего, он мечтает об экспедициях в по-настоящему далекие и неисследованные страны. Путешествия Николая Пржевальского, его книги о странствиях по Западному Китаю заставили многих молодых русских натуралистов бредить Центральной Азией — огромной, неведомой, сулившей массу географических и зоологических открытий, а также дорожных приключений. Алфераки тоже задумал совершить зоологическую экспедицию в этот регион и даже специально навестил Пржевальского в Петербурге, чтобы упросить того взять его с собой в очередное странствие. Пржевальский отказал, но к гостю отнесся очень любезно и помог ему составить маршрут самостоятельного путешествия.

Ехать пришлось на собственные средства, с надеждой лишь на то, что привезенные коллекции можно будет продать в какой-нибудь музей. Алфераки пошел на этот шаг несмотря даже на то, что в конце 1870-х гг. финансовое состояние его семьи заметно ухудшилось — сказался ряд неурожайных лет в Приазовье. Небольшая экспедиция выступила из Петербурга 4 января 1879 г. В ее состав входило четверо: Сергей Алфераки, его друг Евгений Скараманга (таганрогский грек, также поехавший в Центральную Азию за свой счет), препаратор Петр Саввич Мищенко и уроженец Курской губернии Николай Сердюк, взятый в качестве охотника-стрелка. Целью путешественников была Кульджа, город в Восточном Туркестане, в центре Илийского края (от названия реки Или, впадающей в озеро Балхаш). Сейчас это часть Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР, граничащая с Южным Казахстаном. В 1879 г. Илийский край принадлежал Российской империи, а вошел он в ее состав следующим образом. Синьцзян с его коренным мусульманским населением (уйгуры, дунгане, казахи и некоторые другие народы) долго был «горячей точкой» на территории Китая. Да и по сей день в этой провинции не очень спокойно. Трения на национальной и религиозной почве не раз приводили к кровавым столкновениям. В 1864 г. местные жители подняли восстание против китайской администрации, учинили жестокую расправу над пришлым населением и образовали независимое государство во главе с султаном Алаханом. Для России это было довольно беспокойное соседство, поэтому в 1871 г. Александр II принял решение временно оккупировать территорию султаната. По официальной версии, это делалось для того, чтобы помочь пекинским властям навести порядок и защитить интересы находившихся там наших соотечественников[420]. Не забывали и о том, что Россия должна нести на Восток свет более высокоразвитой европейской культуры и цивилизации. В Кульдже русскими властями было немедленно уничтожено рабство, а также организовано местное управление. Начала развиваться торговля, строились дороги, мосты, открывались фельдшерские пункты и больницы, учреждались первые светские школы, озеленялись улицы, закладывались сады[421].

Русские войска были выведены из Илийского края только в 1884 г., после долгой дипломатической борьбы и ряда ультимативных требований со стороны Китая (едва не закончившихся полноценным военным конфликтом со Срединной империей). То, что возвращение этой территории Китаю рано или поздно произойдет, понимали и Пржевальский, и Алфераки, когда они разрабатывали план экспедиции. Медлить было неразумно.

Транссибирская магистраль не была еще построена, и, добравшись до Оренбурга на поезде, далее экспедиция передвигалась на санях, порой при морозе, достигавшем –42 градусов. Они миновали Омск, «чистенький и благоустроенный город», поразивший их дешевизной и изобилием европейских товаров, и двинулись вдоль русла Иртыша на юг. Здесь, всего в нескольких десятках верст от Омска, начиналась уже подлинная степная Азия, так напоминавшая Алфераки его родные приазовские степи. Еще за 80–100 лет до того Омск был крайним форпостом на сибирской границе, за которым простиралась земля кочевых народов. В городе еще помнили набеги джунгаров начала XIX в., уводивших в рабство жителей окрестных деревень. Теперь, в 1879 г., граница отодвинулась на много километров к югу. Впереди путников ждал еще один построенный русскими город — Семипалатинск, последнее крупное поселение европейского типа по их маршруту.

Подробный отчет о своей экспедиции Сергей Алфераки опубликовал только в 1891 г. в «Записках Императорского Русского Географического общества». Эта книга — типичный для того времени отчет о путешествии, или, как выражаются литературоведы, травелог (от англ. travel — «путешествие» и monologue — «монолог»). Наряду с подробным описанием маршрута поездки и всех сколько-нибудь примечательных дорожных приключений, авторы таких травелогов описывали окружающую природу, быт и нравы жителей, помещали рассказы об охотничьих происшествиях и тому подобное. Читатели конца XIX в., когда еще не было ни кино, ни телевидения, очень любили травелоги, особенно написанные ярким и живым языком. Они заменяли им реальные путешествия, позволить себе которые могли очень немногие. Поэтому и Пржевальский, и Алфераки, и многие другие путешественники тех лет обращались не только к коллегам-натуралистам, но и к широкой публике. В их путевых очерках бытовые зарисовки и описания природы сочетались со сведениями, интересными лишь специалистам — зоологам, ботаникам или географам. Вот лишь два небольших отрывка из книги Алфераки, дающие представление о ее стиле и содержании:

Вечером достигли последней станции перед Копалом и должны были на ней заночевать, так как, за отсутствием снега, ехать на санях более нельзя было. <…> Станция эта называется Араксанскою и известна своими серными водами. Здесь устроены купальни, летом приезжает сюда доктор, и устраиваются правильные курсы лечения (Араксанские воды, в которых я выкупался на возвратном пути, в сентябре, содержат, по анализу доктора Тейха, при температуре 28 градусов по Реомюру, кремниевой кислоты — 1,05; глинозему — 0,0076; извести — 0,82; хлора — 1,166; серной кислоты — 1,62; натра — 2,226; магнезии — 1,2. В литре воды 7,158 минеральных частей). <…>

У Лепсинской станции было немало галок (Lycos monedula L.), грачей (Corvus frugilegus L.) и серых ворон (Corvus cornix L.). Интерес к воронам был в нас главным образом возбужден на следующий день, когда на станции Ак-Суйской охотником Курдюком была убита ворона-ублюдок от серой вороны и черной…[422]

Не посетуйте на Алфераки за сомнительное слово «ублюдок». Это не ругательство, а научный термин. Язык науки меняется, и то, что в книгах конца позапрошлого века называлось ублюдком (или иногда на иноземный манер бастардом), современные биологи называют эмоционально нейтральным словом «гибрид».

В Кульдже экспедиционный отряд пополнился за счет местных проводников, среди которых был один туземец, когда-то сопровождавший Пржевальского. Теперь отряд представлял собой значительную силу, способную дать отпор даже крупной шайке разбойников. С собой путники гнали табун лошадей и небольшое стадо баранов — передвижной продовольственный запас на случай неудачной охоты. Вероятно, вся эта компания на марше должна была представлять внушительное и пестрое зрелище.

За шесть месяцев пути по Западному Китаю члены экспедиции увидели и испытали, кажется, все, чего они ожидали от поездки в Илийский край. Дорожных приключений на их долю выпало немало. На них нападали разбойники-дунгане[423], однажды они чуть не попали в лапы тиграм, а в долине Или сделались добычей полчищ комаров и клещей. Сам Алфераки не раз оказывался в смертельной опасности. Однажды его чуть было случайно не застрелил Николай Курдюк (этот стрелок оказался ленивым и бесталанным человеком и стал обузой для экспедиции), в другой раз он едва не утонул в водах холодного горного озера, куда бросился, чтобы достать подстреленную птицу.

Алфераки и его товарищи встречали торговцев опиумом, конокрадов и гадальщиков по бараньему помету; они бродили по печальным, усеянным человеческими черепами улицам заброшенных городов, в которых во время дунганского восстания было вырезано все население. Теперь здесь жили только скалистые голуби, выпархивавшие из печных труб и подвалов.

Наблюдательный Мищенко много лет спустя также опубликовал воспоминания о поездке. Его зоркий взгляд отмечал многие непонятные европейцам особенности культуры, традиций и быта китайцев. Он дивился на богатых китаянок — «мучениц моды», — едва ковылявших на «ножках, величиной с ладонь пятилетнего ребенка», на то, в каких условиях готовится пища. Путешественник описывал увиденное со свойственным большинству европейцев чувством цивилизационного превосходства, которым он был полон, даже несмотря на свое происхождение из низших чинов. Но при этом Мищенко отмечал и положительные черты быта и характера местных жителей. Вот как он описал туземную «ресторацию»:

Прямо под открытым небом, на очаге, в грязных донельзя котлах готовятся пильмени (так! — М. В., Т. Ю.) и плов. Кругом котлов жирные лоснящиеся на солнце рожи киргиз, дунган, ожидающих с нетерпением, когда поспеют их любимые яства. Баранов на плов и пильмени режут тут же, свежуют и сейчас же приготовляют фарш из мяса, жиру и особого перца. Котлы грязны, ресторатор грязен, весь процесс приготовления может возбудить отвращение и в небрезгливом человеке, но стоит попробовать этих пильменей и забывается все[424].

Сергей Алфераки и его спутники увидели Тянь-Шань — одну из красивейших на белом свете горных стран. Уроженец степей, которому больше всего нравились вольный простор равнин и неохватная гладь безбрежного моря, Алфераки не очень любил горы. Но Тянь-Шань его покорил, и позднее, в Боржоми, он будет яростно спорить с великим князем о том, что «лучше», Тянь-Шань или Кавказ, и по-детски обрадуется, когда однажды заезжий немецкий альпинист признает первенство за Тянь-Шанем.

Самой южной точкой их странствия стала Юлдусская котловина, полная небольших озер и разливающихся ручьев. Путешественник, смотрящий на нее с высоты ближайших гор, может сравнить эти мелкие водоемы со звездами на ночном небе. (Отсюда, по одной из версий, и происходит название котловины; в тюркских языках «юлдус», или «юлдуз», означает «звезда».) Местные жители считали Юлдус идеальным пастбищем для скота. Здесь не было докучливого гнуса: мошек и комаров. «Место прекрасное, прохладное, кормное; только жить здесь господам да скотине», — говорили туземцы[425].

Путешественники разбили лагерь у горного ручья Заламту. Эта точка была выбрана символически. В 1887 г. здесь останавливался караван экспедиции Пржевальского, направлявшийся дальше на юг, к таинственному озеру Лобнор. Алфераки и его спутники к Лобнору не пошли и, проведя в Юлдусе месяц, двинулись назад в Кульджу.

Предметом их главного интереса были, конечно же, бабочки — от больших до малых (микроскопических молей). Описание их ночной ловли на свет в книге Алфераки полно особой поэзии, до конца понятной, конечно же, только тому, кто сам познал страсть коллекционирования:

Яркий свет от горящего сухого прошлогоднего камыша делает окружающий мрак еще более непроницаемым. Трое из нас сидят вблизи костра, спиною к нему, держа в руке сетки с широким обручем. Разговор не умолкает; выкуривается папироса за папиросой; это не мешает напряженному вниманию, с которым всматриваешься в окружающий нас мрак. Вот появился на черном фоне ярко освещенный контур небольшой бабочки. Тот, к которому она находится ближе, бросается к ней и обыкновенно успевает захватить ее сеткой, откуда пленница очень скоро попадает в банку с цианистым калием. Несколько судорожных движений — и добыча готова для коллекции; остается либо насадить ее на булавку, либо уложить в ранее заготовленную бумажную капсюлю. Момент осмотра каждой новой жертвы есть момент высокого наслаждения, и радость при поимке какой-нибудь, несомненно, новой формы поистине велика[426].

Охотясь за чешуекрылыми и днем и ночью, Сергей Алфераки со товарищи собрали и привезли в Россию почти 12 000 экзем0пляров. Часть из них потом пополнила великокняжескую коллекцию, а сами бабочки были описаны Алфераки в «Трудах» РЭО. Алфераки с гордостью писал, что все привезенные экземпляры «безукоризненной чистоты» и что он и его спутники следовали наказу «великого Дарвина», говорившего, что лучше привезти из экспедиции «немного хорошо сохраненных животных, чем большое количество небрежно наловленных и дурно сохраненных экземпляров»[427].

Из позвоночных главный интерес для членов экспедиции представляли тигры. В нынешней Центральной Азии эти крупные хищники давно исчезли, но тогда в стране, сильно обезлюдевшей после дунганского восстания, им было привольно и безопасно. Больше всего джульбарсов (местное название тигра) водилось в огромных по площади зарослях тростника, окаймлявших с юга озеро Балхаш. В этих густых тростниковых лесах встречались кабаны — главная добыча тигров, не брезговавших, впрочем, и домашней скотиной кочевников. Алфераки и его спутники нередко оказывались в опасной близости к хищникам, натыкались на их следы или лежки, находили остатки съеденных ими жертв. Однако пополнить свою коллекцию шкурой или черепом тигра путешественникам так и не удалось.

Экспедиционный отряд добывал и помещал в ящики с коллекцией всевозможных позвоночных, от рыб до зверей. Снимать шкуры и препарировать добычу умел не только Мищенко, но и сам Алфераки, в свое время обучавшийся непростому ремеслу таксидермии у известного парижского чучельника Эмиля Дейроля. Изучая следы зверей и расспрашивая местных жителей, Сергей Николаевич записывал сведения о встречах в Илийском крае со снежным барсом, волком, благородным оленем, антилопами и прочими животными. Охотился на горных баранов — архаров. Фауну птиц он знал на уровне профессионального орнитолога. Но, в отличие от многих других русских путешественников той эпохи, практически не интересовался растениями и не составлял гербарий. Не сильно увлекали Алфераки и вопросы физической географии, хотя по ходу движения отряда он тщательно записывал температуру, давление и прочие метеорологические данные. Однако все эти записи, по его признанию, «случайно пропали» уже после возвращения в Россию[428]. Итак, это была чисто зоологическая экспедиция, да и сам Сергей Николаевич никогда не претендовал на лавры выдающегося землепроходца. Он видел себя только полевым зоологом и никем больше.

«Домой я вернулся очень истомленным, исхудалым и грустным, но совершенно здоровым»[429]. Это было 11 октября 1879 г., а уже на следующий день Сергей Алфераки охотился на своем любимом болоте неподалеку от Таганрога. Петр Мищенко вспоминал впоследствии: «Поездка за тридевять земель, в тридесятое государство, только затем, чтобы проследить, какие бабочки водятся на берегах Или, многим, пожалуй, покажется смешною затеей, но считаю своим долгом напомнить здесь, что эта поездка была своего рода жертвой русской науке, а глава нашей экспедиции, С. Н. Алфераки, ради науки был готов на какие угодно жертвы»[430].

* * *

Вскоре после возвращения из Центральной Азии Сергею Алфераки пришлось столкнуться с серьезными жизненными трудностями. Он сам позднее писал, что поездка в Кульджу завершила его счастливую, беззаботную молодость. Дела семьи продолжали ухудшаться, что сказалось и на благополучии Сергея Николаевича. Не сбылась надежда хотя бы частично возместить расходы на экспедицию за счет продажи коллекций. Изначально он хотел оставить себе только привезенных из Кульджи бабочек, а все остальное продать в Зоологический музей Академии наук, как это делали другие путешественники, например Пржевальский. Сохранилось письмо Алфераки от 28 октября 1879 г., адресованное директору Штрауху, в котором сказано: «Мы с товарищем решили отдать Вам все за три тысячи, но не меньше, так как оказалось (как и следовало ожидать), что путешествие нам стоило дороже, чем мы думали. Насчет уплаты мы хотели бы получить две тысячи в январе или феврале 1880 года и 1000 в январе или феврале 1881 г.»[431]. Похоже, Штраух эти условия не принял, потому что летом 1880 г. Алфераки готов был отдать ему коллекции если не совсем даром, то взамен на «порядочное число изданий Им[ператорской] Ак[адемии] Наук, столь мне необходимых»[432]. Возможно, на этом они сошлись. По крайней мере, в перечне пожертвований Зоологическому музею в 1881 г. фигурирует «чрезвычайно богатая коллекция позвоночных из Тянь-Шаня, состоящая из 84 млекопитающих (в том числе 13 диких баранов разного возраста и пола), 157 птичьих шкурок, 151 пресмыкающихся и земноводных и 92 рыб»[433]. Сам Алфераки считал эту коллекцию небольшой, ведь занимался он ею в свободное время от сбора чешуекрылых — основной задачи путешествия.

Осенью 1880 г. произошло одно несчастье, которое Алфераки тоже описал в письме к Штрауху:

Неурожаи последних 10 лет заставили братьев моих и меня пустить в ход огромную паровую мельницу под Таганрогом. Потратив на это дело много денег и труда, мельница открыла свои действия в июле этого года, и притом с блестящим успехом, как вдруг <…> пожар уничтожил в несколько часов все гигантское здание и все труды наши и самое дело.

Большого труда и усилий будет нам стоить вновь восстановить это дело; но покуда лично я нахожусь в стесненном положении <…> Грустнее всего то, что я должен, может быть надолго, отложить свои занятия энтомологией и бросить, может быть навсегда, только что начатое поприще натуралиста-путешественника. Если бы Вы знали, как я своему делу предан, Вы бы поняли, как мне грустна подобная необходимость[434].

Семье Алфераки пришлось расстаться с большим домом-дворцом и переехать в дом попроще, а также распродать в Петербурге картины из отцовской коллекции.

Конечно, Сергей Николаевич не впал в нищету и не устроился куда-нибудь на службу, чтобы содержать семью (в середине 1880-х гг. он был уже женат и имел троих детей). Он все еще оставался «джентльменом с собственными средствами». Но самостоятельные далекие путешествия ему уже были не по карману. Вполне вероятно, что на должность хранителя великокняжеской коллекции Алфераки поступил именно из этих соображений. В конце лета 1887 г. он сопровождает Николая Михайловича и Сиверса в поездке в Испанию и на Канарские острова, а осенью того же года в Петербург переезжает и его семья. К тому времени уже почти все члены рода Алфераки, в том числе два брата, Ахиллес и Михаил, и их мать («Алферачиха»), проживали в столице. Братья успешно двигались вверх по карьерной лестнице, были вхожи в великосветское общество.

Сергей Николаевич с грустью расставался с любимым Приазовьем и переезжал жить на север, где и люди другие, и природа, и даже любимая охота на бекасов и вальдшнепов оказалась невозможной. В одной из своих охотничьих книг он признавался: «С сожалением покинув Юг и переселившись на суровый Север, в первые годы я почти вовсе не мог предаваться здесь своей любимой, всепоглощающей страсти. Мало-помалу, однако же, стал я охотиться и здесь, урывками, но, увы, охота в здешних лесах и болотах как-то сразу пришлась мне не по сердцу, может быть вследствие того, что приходилось встречать слишком мало дичи — не доводилось настреляться вдоволь!»[435] Признаться, это «настреляться вдоволь» звучит довольно кровожадно. Однако сам Алфераки считал себя «сознательным» охотником, для которого стрельба по зверям и птицам не была «злой забавой». Охоту он считал «источником знаний», «широким полем для наблюдений <…> открытой книгой природы». Те же, для кого охота служит чистым развлечением, не охотники вовсе, а лишь «более или менее удачные стрелки» по живым мишеням[436]. Или же просто браконьеры, бесконтрольно хищничающие в охотничьих угодьях. «Быстро шагает Россия по пути уничтожения своих богатств, как рыбных, так и звериных и птичьих, и, по-видимому, никому до этого дела нет, никто этим не интересуется и не печется об этом. Пора бы, пока не поздно, взяться нам, русским людям, за ум и принять решительные меры по спасению этих промыслов строгими мероприятиями, а не одними законами, существующими только на бумаге»[437].

Став хранителем великокняжеской коллекции, Алфераки включился в соревнование с немецкими лепидоптерологами — кто опишет больше новых видов бабочек. Он торопится, издает почти в каждом выпуске «Мемуаров» одну-две статьи, уделяя немало времени и тому, чтобы навести порядок во вверенной ему коллекции. Летние сезоны он нередко проводит на Кавказе, сопутствуя в охотничьих поездках своему августейшему патрону и его братьям Михайловичам, подолгу гостит в его боржомском имении Ликани. Знакомится и близко сходится с Густавом Радде. Холодное время года проводит в Ново-Михайловском дворце, разбирая бесчисленные посылки с чешуекрылыми — они поступали из экспедиций Кристофа и Герца, а также в результате покупки великим князем частных коллекций. Похоже, Сергей Алфераки наконец стал вести тот образ жизни, который всегда представлялся ему наилучшим. Занятие любимым делом, кружок единомышленников, никаких забот о добывании проклятых денег, душевный покой. «Время летело очень быстро. У Великого князя я нашел богатую библиотеку по любимому мною предмету и с жадностью изучал сочинения, бывшие ранее мне недоступными. <…> Я работал быстро и прилежно, что всегда присуще человеку, занимающемуся любимым делом, но частые и продолжительные отлучки из Петербурга с Великим князем сильно задерживали ход работ, так что было нелегко поспевать даже самое спешное, неотложное»[438].

Особенно «ударным» для Сергея Николаевича стал 1896 год. Он практически в одиночку заполнил своими статьями очередной, девятый, том «Мемуаров о чешуекрылых», написав около 280 из 347 страниц общего объема. В этих статьях были описаны бабочки, привезенные экспедициями Грумм-Гржимайло, Козлова, Потанина и Роборовского. Сотни страниц, заполненные списками видов, перечислением их признаков, указанием мест обитания. Результат казавшегося бесконечным «бега наперегонки» с немецкими друзьями-соперниками. Еще один шаг к цели, которая не достигнута и до сих пор, — открыть, изучить и дать названия всем бабочкам мира. Расплатой за участие в «гонке» стала серьезная болезнь глаз. Сергей Николаевич вспоминал: «Этот труд мне было закончить очень не легко; я стал видеть туманно и буквы часто путались у меня в глазах… Пришлось надеть очки, к которым я очень долго не мог привыкнуть, причем они вызывали у меня головную боль»[439].

Алфераки закончил свою автобиографию событиями 1900 г. «Подобно тому, как поездкой в Кульджу и Тянь-Шань, в 1879 г. завершилась первая часть моей жизни — от рождения до 30-летнего возраста, так, передачею Великим князем коллекции Академии закончился второй ее период, доведший меня до 48-летнего возраста, т. е. до начала старости. На этот моменте я считаю для себя удобным опустить занавес на свою частную жизнь»[440].

Со смертью Сиверса распался великокняжеский кружок, все оставшиеся его участники разошлись в разные стороны, и каждый пошел своим путем. На зоологической стезе остался только Сергей Алфераки. Но в связи с состоянием здоровья он был вынужден переключиться на более крупные объекты — водоплавающих птиц, которыми интересовался и как зоолог, и как охотник. В 1900-х гг. он опубликовал две прекрасно иллюстрированные книги с описанием гусей и уток русской фауны. Одна из этих книг (про гусей) была переведена и издана в Англии. Каждому виду птиц в них посвящен подробнейший очерк, где собраны и сопоставлены все факты, которые автор нашел в литературных источниках или наблюдал сам. Параллельно с этим он пишет «Автобиографию натуралиста-охотника» (он называл ее повестью своих странствований), изданную в 1909 г. журналом «Природа и охота». И кажется, Алфераки еще долго не расставался с мечтой когда-нибудь вернуться в «большую лепидоптерологию», искал врачей, способных вернуть ему остроту зрения. В первые дни 1909 г. он писал Андрею Семенову-Тян-Шанскому: «Год этот [будет] для меня страшен, так как должна решиться судьба моего дальнейшего существования: слепота или сносное зрение? Хотелось бы еще немного поработать и по орнитологии, и по лепидоптерологии, да не знаю, удастся ли»[441].

О том, как Алфераки провел последнее десятилетие жизни, известно не так много. Из его переписки мы знаем, что он проживал на Кронверкском проспекте в доме 71 и проводил много времени за городом, в дачном местечке Шлиссельбургского уезда, известном как Островки. Сейчас это деревня на берегу Невы, расположенная примерно в 20 км к юго-востоку от Санкт-Петербурга. Она лежит у речной излучины против острова с названием, ласкающим слух поклонникам произведений Михаила Булгакова. Остров называется… Главрыба. Название дано не просто так. После революции там был открыт Невский рыбоводный завод. Открыт, видимо, не на пустом месте, потому что Сергей Алфераки в последние годы жизни занялся тем, что сегодня мы назвали бы аквакультурой. Он устроил рыборазводное предприятие, установил в реке садки для содержания рыбы и, видимо, повел свое дело на коммерческой основе. В архивных документах мы нашли его фотокарточку на садках с мальками, устроенных около «рыбоводного завода», сделанную в августе 1911 г.[442]

В Санкт-Петербурге оказался и его спутник по экспедициям Петр Мищенко. Он сделал довольно удачную карьеру по части таксидермического искусства, стал известным в столице мастером по изготовлению чучел. В период расцвета своей фирмы Мищенко держал мастерскую на Большой Конюшенной улице, дом 1/8 (совсем недалеко от Дворцовой площади)[443] и был обеспечен заказами от охотников из высшего света. Среди его клиентов — и члены дома Романовых, доверявшие Мищенко набивку чучел из добытых ими животных. Великий князь Николай Михайлович хорошо знал Петра Саввича и даже был крестным отцом его пятерых внуков. Эта биография кончилась трагически. Женившись второй раз, запутавшись в денежных делах, Мищенко лишился своей мастерской, впал в нищету и однажды застрелился средь бела дня на оживленной питерской улице. Это случилось в середине августа 1912 г.[444]

Последние из сохранившихся писем Сергея Алфераки полны пессимизма, и неудивительно. Они написаны накануне великих и страшных событий.

Война очень помешала и моему рыбному предприятию и как я выйду из получившихся осложнений, не знаю. Главная беда — невозможность добывать корм для рыбы. А без корма и сама идея рыбоводства является абсурдом (15 декабря 1916 г.).

Вот времена! Тяжело и противно жить! А у меня, вдобавок, три сына на фронте! (6 октября 1917 г.)[445].

«Тяжело и противно жить!» Да и умирать в те времена было не легче. О смерти нашего героя в доступных источниках сведения самые противоречивые. В свое время в трудах московского Дарвиновского музея появилась статья, автор которой пишет о кончине Алфераки буквально следующее: «В 1917 году был задержан патрулем в г. Петрограде и по некоторым данным расстрелян на месте, по другим сведениям, арестован и расстрелян в тюрьме в 1919 году»[446]. Несмотря на то что источник сведений в статье не указан, эта информация широко распространилась по Всемирной паутине и попала во всезнающую Википедию (английскую)[447]. В то же время в книге Ю. Некрутенко о бабочках Кавказа указана другая дата смерти Алфераки — 1918 г.[448] А специализированный «Русский охотничий портал» дает еще более точные сведения (опять же без ссылок на их происхождение): «В последние годы жизни С. Н. Алфераки жил со своим сыном на даче под Петербургом, регулярно приезжал на работу в Зоомузей. Скончался он 24 июля 1918 г. в возрасте 68 лет»[449]. Единственный известный нам архивный документ, связанный с его смертью, хранится в бумагах Русского энтомологического общества. Это доверенность вдовы Алфераки Александры Григорьевны своему сыну на получение 155 рублей, собранных членами общества для приведения в порядок могилы мужа[450]. Дата — 31 января 1919 г. Мы можем предположить, что Сергей Николаевич скончался дома, в своей постели и в кругу семьи, и произошло это в 1918 г., как и сказано в некоторых источниках.

На упомянутом выше интернет-портале биографическая заметка о Сергее Алфераки помещена в раздел «Охотники, создавшие мир». Может быть, это чересчур пафосно, но все-таки хорошо, что нынешние охотники о нем помнят. Не забудем Сергея Николаевича и мы — но уже как ученого-натуралиста. Хотя сам Алфераки считал, что в его жизни охота и наука неразделимы, в ситуации выбора он всегда предпочитал науку. Путешествуя по Тянь-Шаню, Сергей Николаевич, увлеченный ружейный охотник, «почти совершенно отрешился от удовольствий охоты, приложив все свои силы к научным исследованиям. Всякий страстный охотник поймет, что это было не легко. Предайся я охоте — и нет сомнения, что для науки и та небольшая польза, которую я принес, свелась бы почти к нулю»[451]. Этому правилу Сергей Алфераки следовал всю свою сознательную жизнь.