Все, что может рука твоя делать, по силам делай;

потому что в могиле, куда ты пойдешь,

нет ни работы, ни размышления,

ни знания, ни мудрости.

Отто Герц был, вероятно, самым скромным и малозаметным из всех членов великокняжеского кружка. Он не оставил после себя мемуаров, при жизни бо́льшую часть времени проводил в путешествиях и печатал мало научных трудов. Даже Алфераки, бывший близким другом Герца, считал его энергичным путешественником и способным препаратором (то есть человеком, умеющим хорошо обрабатывать собранных бабочек — высушивать их, расправлять, накалывать на булавки и пр.), но никак не одаренным энтомологом. С некоторым основанием Герца можно отнести к той категории сотрудников научных учреждений, которых современные историки науки именуют «практическими зоологами» или «невидимыми техниками». Это — препараторы, таксидермисты, хранители коллекций. Их незаметными не только широкой публике, но зачастую и самим ученым усилиями обеспечивается повседневный научный быт[452]. История науки очень долго изображалась как история крупных, успешных исследователей, труды которых стали классическими и составляют основу наших современных знаний о животном мире. Но чего бы могли достичь эти всеми уважаемые «светила», не будь в их распоряжении «бойцов невидимого фронта», создающих и поддерживающих в порядке зоологические коллекции? Только в последние десятилетия историки науки обратились к изучению жизни и трудов «практических зоологов». Имена многих из них до недавнего времени оставались в безвестности, а некоторых — уже безвозвратно утрачены[453]. К счастью, Отто Герц не был совершенно забыт, но его нынешняя известность связана не с изучением бабочек, а совсем с иным предметом, проходящим по ведомству палеонтологии. После того как окончательно распался энтомологический кружок Ново-Михайловского дворца, из всех сотрудников великого князя Герцу выпала, пожалуй, наиболее необычная — и трагическая — судьба.

Вкратце напомним то, что мы уже рассказали об Отто Герце выше.

Уроженец Силезии (сейчас это часть Польши, но в то время она принадлежала Германии). Еще один из череды немецких натуралистов, обосновавшихся в России. Еще один из «птенцов гнезда Штаудингера», обучавшийся ремеслу лепидоптеролога в Дрездене[454]. Еще один верный помощник его императорского высочества, совершивший по заданию Николая Михайловича более десятка долгих и порой рискованных экспедиций. Человек, нашедший в России свою вторую родину, обзаведшийся здесь семьей и принявший российское подданство. Николай Михайлович, несомненно, ценил своего помощника и, передав коллекцию в дар Зоологическому музею, приложил немало усилий, чтобы обеспечить будущее Отто Герца, создав для него особую должность хранителя великокняжеского собрания. Так Отто Альфред Герц, не имея ни университетского образования, ни ученой степени, вошел в круг элиты российской зоологии, работавшей в центральном научном учреждении империи, изучавшем животный мир.

О том, как жил и что делал Отто Герц до поступления на службу в Зоомузей, мы знаем довольно мало (если не считать сведений, содержащихся в отчетах о его лепидоптерологических экспедициях). Зато последние несколько лет жизни Герца хорошо отражены в исторических документах. А его последний научный подвиг — многотрудное путешествие в заполярную Сибирь за останками березовского мамонта — дает достаточно полную характеристику личностных качеств героя этого очерка.

* * *

Река Березовка по меркам Восточной Сибири совсем мала. Ее длина всего 517 км. Она спокойно течет по Юкагирскому плоскогорью, пересекая по пути полярный круг, и впадает в Колыму чуть ниже города Среднеколымска. Колымский край богат водой. Озер и рек разной величины там бессчетное множество. Но если сама Колыма прославилась как район золотых приисков и как печально знаменитая «чудная планета» — место заточения и гибели множества людей в 1930–1950-х гг., то ее скромному притоку Березовке выпала на долю известность совсем другого рода. В 1901 г. эта речка на какое-то время стала объектом внимания натуралистов всего мира. Все началось с того, что осенью 1900 г. местный житель, эвенк Уяганского рода Колымского округа Семен Тарабыкин, промышлявший поиском и продажей мамонтовых бивней, обнаружил на берегу Березовки нечто куда более редкое, чем очередной фрагмент скелета древнего животного. Это был законсервированный вечной мерзлотой труп мамонта. Его голова выглядывала из оледеневшей почвы, из двух бивней уцелел только один. Все остальное тело скрывалось в мерзлом грунте. Сейчас мы знаем, что останки принадлежали крупному матерому самцу, погибшему в возрасте примерно 50 лет. Жил он около 44 000 лет назад (по другим данным — около 32 000 лет назад). Тарабыкин унес с места находки бивень и продал его казаку Среднеколымской казачьей команды Иннокентию Явловскому, рассказав ему о замороженной туше. Казак отправился на берега Березовки и убедился, что туземец его не обманывает. Явловский знал, что за обнаружение такой редкости полагается хорошая награда. Он подал рапорт исправнику, приписав честь находки себе:

…бродя постоянно по тайге за промыслом и за розыском мамонтовой кости, дающими мне средства к жизни, я постоянно, вот уже в течение многих лет, прилагал старания к тому, чтобы обнаружить где-нибудь место нахождения мамонта. Наконец, ныне осенью мне удалось это: мною найден целый и почти совершенно сохранившийся мамонт.

Находится найденный мной мамонт в Колымском округе, на левом берегу речки Березовки, впадающей в реку Колыму с правой стороны в 100 верстах ниже г. Средне-Колымска <…> Находится мамонт в полулежачем положении, так что голова его, уткнувшись подбородком в землю, находится почти в перпендикулярном положении <…> [в теле] от гнилости образовалось небольшое отверстие, чрез которое таким образом беспрепятственно можно проникнуть внутри тела мамонта; передние ноги не видны…[455]

Исправник послал своего помощника Николая Горна, чтобы тот проверил правдивость показаний Явловского. Горн не только составил описание трупа, но даже захватил часть содержимого желудка мамонта. После этого был оповещен якутский губернатор В. Н. Скрипицин, который тоже оценил важность находки и немедленно послал донесение в столицу. Письмо, отправленное из Якутска 9 марта 1901 г., добиралось до Петербурга почти месяц; и 11 апреля его зачитали на заседании Физико-математического отделения Академии наук. Академики сразу поняли, что надо торопиться. Если мерзлый грунт, хранящий в себе драгоценный труп, продолжит оттаивать, то мягкие ткани мамонта достанутся прожорливым падальщикам — волкам, лисам или воронью — и в руки ученых попадет только обглоданный скелет. Бюрократическая машина империи, которую только ленивый не ругал за неповоротливость, в этот раз сработала оперативно. Уже 25 апреля министр финансов Витте распорядился выделить из казны 16 300 рублей для организации доставки мамонта в Петербург[456]. Началась спешная подготовка к сложной и уникальной по тем временам экспедиции.

Волнение петербургских академиков легко понять. Хотя мамонты относятся к числу едва ли не самых хорошо изученных ископаемых животных, практически все, что знали о них в те годы палеонтологи, основывалось на изучении скелетных остатков. Но даже голые скелеты издавна производили громадное впечатление как на ученых-зоологов, так и на простых людей. Хотя первое научное описание мамонта появилось только в конце XVIII в. (принадлежит оно немецкому натуралисту Блюменбаху, который в 1799 г. ввел в науку и общепринятое латинское название для этого вида — Mammuthus primigenius), первооткрывателями этого животного стали, скорее всего, аборигенные жители Северной Азии. Они с незапамятных времен были знакомы с материальными остатками пребывания мамонта на нашей бренной земле — костями, черепами и особенно впечатляющей величины бивнями; их и сейчас можно встретить по берегам северных сибирских рек. Человеку непременно нужно найти какое-то объяснение для всего непонятного, диковинного. Так в фольклоре сибирских народностей появились легенды о мамонте. Чаще всего его воображали в виде какого-то подземного чудовища, роющего ходы и почти не показывающегося на поверхности. Как иначе можно объяснить, что кости и бивни столь громадных существ находят во множестве, а их самих никто никогда не видывал? Одни воображали его кем-то вроде огромной мыши, боящейся дневного и лунного света, который якобы несет ему смерть. Другие считали, что мамонты живут в глубоких озерах, причем могут переходить из одного водоема в другой — опять-таки с помощью подземных ходов. Как ни странно, представления европейских ученых Нового времени о мамонте не сильно отличались от этих россказней. Найденные остатки приписывали то вымершим людям-гигантам, то слонам из войска Ганнибала, не перенесшим тягот военного похода, то даже костям драконов, убитых святыми. Известно, например, что в 1613 г. хирург-авантюрист Мазюрье показывал за плату кости «Тевтобоха, царя кимвров», которые были не чем иным, как костями мамонта.

Трезвый, рационалистический XVIII век — «век Разума» — искал менее фантастические объяснения. В полном согласии с духом времени живейший интерес к костям ископаемых чудищ проявлял Петр Великий. Так, в 1720 г. вышел государев указ о покупке на Урале и в Сибири «редких зверей и птиц для государева двора». В нем особо упоминалось об остатках мамонта. Предписывалось, что если в какой местности будут найдены «мамонтовы роги», то надо постараться отыскать и другие кости животного и, собрав, «прислать во охранении в Тоболеск»[457]. За такую находку полагалось денежное вознаграждение. Обратим внимание на эти «роги»: что такое на самом деле мамонтовы бивни, никто в те времена не знал, поэтому принято было считать их рогами. Большое значение в истории русской палеонтологии имели труды одного из самых просвещенных сподвижников Петра — историка, инженера и администратора Василия Татищева (1686–1750). Этот пытливый человек изучал вопрос о происхождении мамонтовых костей на месте, в Сибири. Но и ему не удалось полностью решить все загадки.

До обнаружения «березовского мамонта», как его стали называть в научной литературе, самой выдающейся находкой такого рода был «мамонт Адамса», найденный в 1799 г. на острове Быковский, что в восточной части дельты Лены. Его также обнаружил туземный охотник, который в течение нескольких лет наблюдал за тем, как понемногу вытаивает из почвы исполинская туша. Наблюдал, естественно, не из научных, а из совершенно практических побуждений — оттаивавшее мясо шло на корм ездовым собакам. В 1804 г. место находки посетил любознательный якутский купец Болтунов, оставивший описание и зарисовки увиденного. И только в 1806 г. известие об этом мамонте дошло до профессионального натуралиста — шотландского ботаника Р. Адамса, находившегося тогда в Якутске. Именно его усилиями в Санкт-Петербург был доставлен целый скелет с небольшими фрагментами мягких тканей, кожи и шерсти — все, что сохранилось от замороженного трупа. В 1808 г. смонтированный скелет мамонта Адамса выставили в Санкт-Петербурге для всеобщего обозрения. Ни один музей мира в те годы не мог похвастаться подобным экспонатом. В течение последующего за этим века продолжались поиски замороженных трупов мамонтов, но каждый раз ученых ждала неудача. Чаще всего сведения о находках доходили до них так поздно, что к тому моменту, когда экспедиции добирались до места назначения, брать было уже нечего, кроме обглоданных костей. Бывало и такое, что местное начальство, не желая осложнять себе жизнь лишними хлопотами, приказывало втихомолку уничтожить найденную тушу.

Сейчас в распоряжении палеонтологов имеются несколько трупов мамонтов разного возраста, дошедших до нас в замороженном или мумифицированном виде. Но тогда, в 1901 г., открытие Семена Тарабыкина стало поистине «находкой века».

Было решено, что труп березовского мамонта должен стать экспонатом Зоологического музея Императорской Академии наук в Санкт-Петербурге. За ним снарядили особую экспедицию, возглавить которую предложили Отто Герцу. Из всех сотрудников Зоомузея он лучше всех знал север Восточной Сибири, который уже посещал в ходе своих лепидоптерологических изысканий. Герц согласился оставить свою семью и отправиться почти на год в трудную и даже рискованную экспедицию в Заполярье. Что заставило его принять такое решение?

Судить о психологии и складе характера человека, не оставившего после себя дневников и воспоминаний, очень сложно. Но мы рискнем предположить, что по натуре своей Отто Герц был прирожденным странником. Подобно великому путешественнику Пржевальскому, ему не сиделось на месте, было скучно в большом городе, хотелось снова увидеть дикие места, вдохнуть воздух дальних стран. Согласие возглавить мамонтовую экспедицию можно объяснить в первую очередь этой «сумасшедшинкой». Хотя, возможно, была и еще одна причина. Вспомним, что Герц получил место старшего зоолога (пусть даже с приставкой «и. о.») фактически по протекции, не имея в своем багаже формально необходимых для этого научных достижений. Он сразу перешагнул через несколько карьерных ступеней и занял должность старшего зоолога, которую «обычные» ученые, с университетским образованием и солидным списком печатных трудов, могли ждать и добиваться годами.

Возможно, что отправиться в далекий путь за мамонтом его заставило желание «вырасти» в глазах коллег, доказать свое право на занимаемую должность. А может быть — кто знает, — он стремился на время оторваться от музейной среды, от тесного и маленького коллектива, где каждое движение, каждый поступок были на виду. У нас нет сомнений в высокой порядочности и деликатности сотрудников Зоомузея — цвета тогдашней интеллигенции. Но люди есть люди, и новичок в любом коллективе, особенно пришедший в него таким образом, не может рассчитывать на быстрое вхождение в круг «своих». Неизбежен период «притирки», «прилаживания» друг к другу, сопровождающийся разными шероховатостями. Не от них ли Герц хотел убежать на Колыму? Но, повторимся, это не более чем догадки, хотя ни один известный факт или документ им не противоречит.

Так или иначе, назначение Отто Герца начальником экспедиции состоялось. В помощь ему были назначены студент-геолог Юрьевского (ныне Тартуского) университета Д. П. Севастьянов и Евгений Васильевич (Ойген Вильгельм) Пфиценмайр (1869–1941), старший препаратор Зоомузея. Последний — тоже выходец из Германии, осевший в России и принявший русское подданство. Всю остальную рабочую силу — проводников, погонщиков лошадей, землекопов — небольшому отряду предстояло найти и нанять на месте. Дело между тем было поистине государственной важности. Русская наука могла серьезно укрепить свой международный авторитет, если уникальную находку удастся в целости доставить в Петербург и изучить силами отечественных ученых. Понимали это и при императорском дворе. По крайней мере, если верить словам Пфиценмайра, в старости поделившегося своими воспоминаниями с американским палеонтологом Эндрюсом,

дело о мамонте дошло до царя; он приказал организовать экспедицию для доставки туши. Доктор Герц руководил этой экспедицией и предложил мне принять в ней участие. Мы долго добирались на санях до деревни Березовки, близ которой был найден мамонт. Нам говорили, что запах, который издает эта туша, невыносим. Теперь мы в этом убедились! Сперва нам казалось, что вонь эту невозможно вынести. Но царь приказал, чтобы мамонт был в музее! И мы волей-неволей вынуждены были продолжать работу. Кто из нас решился бы возвратиться к царю с сообщением, что мамонта не удалось доставить, потому что туша чересчур скверно пахла! Не знаю, что случилось бы с нами, если бы мы поступили таким образом. У местных жителей также не было выбора. Если бы они отказались нам помогать, их посадили бы в острог[458].

В этих строках, конечно, есть толика «развесистой клюквы», но суть дела показана верно. Поездка в Якутию за мамонтом была для Герца хорошим шансом создать себе прочную репутацию в научном сообществе. Небольшой отряд «охотников за мамонтом» покинул столицу 3 мая 1901 г., чтобы вернуться в Петербург 10 месяцев спустя.

* * *

Расположившись в комфортабельном купе «Сибирского экспресса» (Международного общества спальных вагонов и скорых европейских поездов), Отто Федорович Герц снова и снова вчитывался в строки рапорта Николая Горна, осмотревшего в декабре 1900 г. останки березовского мамонта. Горн сообщал, что на поверхности почвы виднелась

…голова мамонта, нижнею своею частью уткнувшаяся в землю; к сожалению, верхние части нижних личных костей головы обрублены промышленниками, добывавшими клык мамонта. Голова оторвана прямо по черепной коробке и не имеет при себе ни одного шейного позвонка, покрыта вполне сохранившейся кожей каштанового цвета; глаза залеплены примерзшею глиной… Непосредственно перед головою находится какая-то часть тела мамонта, с завернувшимся краем кожи, которая имеет как бы форму блюда, на котором лежит голова… Ребра видны через отверстие, образовавшееся на теле мамонта чрез гниение; гниение захватило и часть живота, поэтому доступ к желудку совершенно беспрепятствен. Из желудка мною была вынута часть содержимого, которое оказалось не вполне переваренною желудком травою, служившею мамонту пищею. Отделенный от желудка небольшой кусочек жира, будучи подожжен, довольно долго горел белым огнем и издавал запах обыкновенного животного жира. Остальные части тела, помимо описанных, уходят под почву, а потому определить, какие именно это части тела, не произведя полной раскопки мамонта, нельзя было[459].

Итак, труп исполинского зверя уже заметно поврежден. Нужно было спешить, чтобы наступающее лето с его оттепелью, паводком и дождями не уничтожило и все остальное. Но двигаться быстро можно только по железной дороге. От Иркутска до Березовки предстоит еще очень долгий путь, каждый этап которого придется проходить все медленнее…

В начале мая экспедиционная партия прибыла в Иркутск. Ее участники должны были тщательно подготовиться к будущему маршруту, заранее продумать состав припасов и снаряжения. Особое внимание следовало уделить тем предметам и материалам, которые ни за какие деньги нельзя достать ни в Среднеколымске, ни даже в Якутске. В Иркутске Герц и его команда все свое время тратили на походы по лавкам и магазинам.

Удивительное все-таки место — архивы. Время в них как будто бы течет в обратную сторону: из будущего в прошлое. Мы находимся в светлом, просторном читальном зале петербургского филиала Архива Российской академии наук. На столе — ноутбук, смартфон и прочие технологические атрибуты XXI в. Шелестит бумагой лазерный принтер, за окном шумит оживленная магистраль. А перед нами лежит старая папка, очередное архивное «дело». Раскроешь ее — и без всякой машины времени мгновенно переносишься на 12 десятилетий назад в прошлое. В папке — отчеты и донесения Герца, письма директора Зоологического музея и колымских исправников, счета, квитанции, бланки телеграмм, железнодорожные билеты. Герц, которому по возвращении предстояло отчитаться о каждом потраченном рубле, бережно сохранил все[460].

Вот квитанция из «Оптово-розничного магазина С. И. Тельных в Иркутске. Большая улица, собственный дом». Дата — 15 мая 1901 г. Давно канувший в Лету приказчик выписывает «Счет господину Оттону Герц для експедиции», методично перечисляя все его покупки: железная кровать, медный чайник, эмалированные тарелки, сковорода, мизка (то есть миска? — М. В., Т. Ю.), топор, вата, сахар, клюквенный экстракт, молотый перец и перец горошком, стеариновые свечи, мышеловка… Последняя, скорее всего, для поимки мелких зверьков (известно, что Герц привез из Якутии не только мамонта, но и три десятка заспиртованных тушек грызунов[461]). В другом иркутском магазине Герц приобрел винтовки системы Маузера, патроны к ним, порох, синие очки, вазелин, кожаные чехлы для оружия и разные необходимые в пути мелочи. Опять подробная квитанция с большой синей печатью.

Но это счета крупных коммерческих заведений, на фирменных бланках, с красивыми логотипами… Из Среднеколымска Отто Герц вывез куда более бесхитростные документы, нацарапанные на четвертушках серой бумаги, почерком людей, чаще держащих в руках винтовку, чем перо (орфография и пунктуация оригинала сохранены):

Господину Герцу. За проданные для из спидитция корову и лошадь всего семьдесять руб. (70 р.). Получил инородец 3^го Метиского наслега Колымского округа Сараватский. За его по безграмотству по личной прозбе расписался

Или вот такая расписка, чуть-чуть более грамотная (но видно, сколько трудностей доставляло тогдашним сибирякам иноземное слово «экспедиция»):

Г. начальнику Отто Федоровичу Герцу, от мещанки, Александры Ивановны Зендинизовой, в том что я получила засодержания Членов Эспидитция, также, Казака, на сумму сто пятьдесят руб (150 р.), в чем прилагаю именную печать.

Чем дальше они удалялись от цивилизации, тем томительнее тянулось время и тем труднее становился путь. С каждым его новым этапом скорость передвижения экспедиции снижалась. Из Иркутска на телегах и лодках добрались до городка Усть-Кут, где сели на пароход «Почтарь», доставивший их 1 июня в Якутск. В Якутске пришлось пробыть довольно долго, чтобы подготовиться к дальнему переходу до Среднеколымска. Им предстояло пройти на лошадях более 3000 км по болотистому бездорожью, пересеченному малыми и большими реками, а также горными хребтами, хотя и невысокими. В этих местах практически нет оседлого населения, разве что изредка встретится семья кочующих аборигенов. Не только провиант, но и все необходимые мелочи надо было взять с собой, предусмотрев при этом любые неожиданности, которые могут случиться по пути. Закупка и упаковка снаряжения, переговоры с местными жителями, доставлявшими припасы и оказывавшими разные услуги, тянулась очень медленно, что злило деловитого Герца. В письме директору Зоомузея, отправленном из Якутска 14 июня 1901 г., он жаловался:

При апатичном характере местного населения очень трудно добиться исполнения работы или заказа даже при помощи просьб и хорошего вознаграждения; если не присутствовать самому при исполняемой работе и не настаивать на скором ее выполнении, то приходится довольствоваться одними пустыми обещаниями[462].

Раздражение Герца можно понять. Он взвалил на себя огромную ответственность за исполнение сложнейшего поручения; на кону стоял не только престиж Академии наук, но и, возможно, его собственная будущность. Пока драгоценное время растрачивалось на понукание якутских обывателей, труп допотопного зверя продолжал оттаивать и разлагаться.

В качестве проводников были наняты два жителя Среднеколымска — казак и местный учитель, «весьма интеллигентный» якут, уже имевший опыт участия в научных экспедициях (в свое время он сопровождал геолога Ивана Черского)[463]. Караван из 20 лошадей медленно продвигался по пересеченной местности, делая частые привалы для отдыха животных. Это было очень скучно и утомительно. «Мы совершенно апатично сидели на наших лошадях, — рассказывал Герц, — и бессознательно проделывали всякие кавалерийские штуки при переходе лошади из одной ямы болота в другую»[464]. Правда, Герцу такой способ передвижения оказался отчасти на руку. Он так и не перестал быть охотником за бабочками и использовал привалы для сбора своих любимых насекомых. При его энергии и энтузиазме неудивительно, что экспедиция привезла из Сибири довольно приличную энтомологическую коллекцию — 1317 экземпляров (из них 673 бабочки, 493 жука, 65 двукрылых, 40 сетчатокрылых и т. д.)[465]. В сборах экспедиции были также 38 улиток и даже два дождевых червя, найденные в Верхоянске.

Последняя крупная стоянка в Среднеколымске. Здесь Герц встретился с Николаем Леопольдовичем Горном, который должен был сопровождать экспедицию к месту находки мамонта (150 верст по реке и оттуда еще 150 верст верхом через тайгу). Другой герой этой истории, казак Явловский, тоже оказался при деле. Его задачей было ожидать ученых у туши мамонта, оберегая ее от четвероногих и крылатых падальщиков. Он приехал к Герцу в заимку Мысовую 3 сентября и сообщил не очень утешительные новости: прошли сильные дожди, бурными потоками воды «с задней части трупа оборваны кости, вся его спина лежит неприкрытою, а голова совершенно съедена медведями и волками <…> от хобота не было найдено и следа»[466]. Все, что смог сделать Явловский, — это завалить мамонта землей и камнями, чтобы хоть как-то спасти его от съедения.

Только в начале сентября 1901 г., спустя четыре месяца после отправления из Петербурга, Отто Герц наконец увидел своими глазами то место, о котором уже так много знал заочно, и смог оценить масштаб предстоящих работ. С ним были несколько рабочих, нанятых в Среднеколымске, а также небольшой табун лошадей, купленный в заимке Быстрой по пути на Березовку. Сначала эти лошади везли экспедиционный груз, а потом должны были стать пищей для Герца и его команды. Пуды мамонтового мяса они все-таки не решились использовать для еды, хотя в не тронутых гниением частях тела мамонта оно не пахло и на вид «было столь же свежо, как и свежее, сильно промерзшее бычачье или конское мясо». Они долго «советовались, не отведать ли нам этого мяса, так как оно имело очень аппетитный вид, однако никто не мог решиться взять его в рот, и ему предпочитали конину. Брошенное собакам мясо мамонта съедалось весьма охотно» (дневник Отто Герца, запись от 05.10.1901)[467].

Экспедиция разместилась в небольшой избушке, построенной примерно в полутора километрах от места, где лежал мамонт. Но даже там чувствовался смрад от гниющей туши, о котором в старости с ужасом вспоминал Пфиценмайр. Еще одну избушку соорудили прямо над трупом. В ней день и ночь в печах поддерживался огонь, помогавший растопить мерзлый грунт, не поддававшийся ни кирке, ни лопате. Никаких технических средств, чтобы извлечь мамонта целиком, у Герца не имелось, да и доставить огромную тушу целиком даже в Якутск было бы немыслимо. Единственный выход — расчленить труп на фрагменты, каждую часть положить в особый мешок, тщательно упаковать и потом снова заморозить, чтобы доставить в Иркутск зимней санной дорогой. «Укупорка мамонта» (так назвал это Иннокентий Явловский) проводилась в экспедиционной избе. «Самая заботливая мать не сумеет нести своего ребенка более бережно, чем я переносил эти остатки допотопной фауны до нашей зимней избы» (дневник Отто Герца, запись от 25.09.1901).

Отдельно упаковывали содержимое желудка, а также остатки травы, которые Герц обнаружил в ротовой полости мамонта. Постепенно становилась ясной картина этой доисторической трагедии. Ничего не подозревавший зверь, жуя на ходу большой клок травы, неожиданно провалился в какую-то яму или расщелину. При падении он получил сильные повреждения (в частности, перелом таза и нескольких костей конечностей) и некоторое время пытался выкарабкаться из своей ловушки. Смерть, по-видимому, настигла его быстро, поскольку трава во рту осталась недожеванной. Мамонт околел и остался в странном «полусидячем» положении. Именно так его сохранили для нас искусные таксидермисты Зоологического музея. В этом виде березовский мамонт и сейчас встречает посетителей музея. Таким он помещен и на эмблеме Зоологического института Российской академии наук.

Медленно, по частям, гигантскую тушу извлекали из-под земли, фотографировали и описывали. Когда на поверхности показался почти неповрежденный волосатый хвост, со всеми хвостовыми позвонками, радость была так велика, что «охотники за мамонтом» бросили свою работу и прокричали «ура, ура, ура!».

Работа по извлечению трупа мамонта была закончена 11 октября 1901 г. Можно было отправляться в обратный путь, оказавшийся не менее тяжелым. Мы не станем описывать здесь многочисленные подробности этой дороги, которые приводит в своем отчете и письмах Отто Герц. Любой читатель может легко представить себе, с какими трудностями встречался путешествующий по заполярной Сибири в начале прошлого века, при полным отсутствии механических транспортных средств и связи. Дело к тому же происходило в районе Верхоянска, который в то время считался Северным полюсом холода. Только 6 февраля 1902 г. экспедиция Герца благополучно прибыла в Иркутск, а 18 февраля ее участники вернулись в Санкт-Петербург. Расчлененный труп мамонта прибыл туда же в специальном вагоне-рефрижераторе, выделенном Министерством путей сообщения. Для Отто Герца наступило время пожинать лавры своей победы. Его отчет об экспедиции был заслушан 27 февраля на заседании Физико-математического отделения Академии наук. Можно не сомневаться, что он получил самое полное одобрение академиков.

Отчет по Зоологическому музею Императорской Академии наук за 1902 г. открывается подробным и восторженным описанием уникального экспоната, которым пополнилась его коллекция[468]. Палеонтология разом получила ответы на множество вопросов, доселе покрытых полным мраком. Теперь ученые доподлинно знали не только как выглядел мамонт, но и как были устроены его внутренние органы и кожный покров, чем он питался и сколько пищи мог вместить его желудок. Были получены конкретные сведения о растительности позднеплейстоценовой «тундростепи». В 1903 г. вышел в свет первый том научных трудов, полностью посвященный описанию мамонта и среды его обитания. До 1914 г. академия издала еще два тома из этой серии.

Березовский мамонт моментально сделался «магнитом» для посетителей Зоомузея. Его останки (еще не подготовленные для помещения в экспозицию) 11 марта 1902 г. осматривала императорская чета. Николая II и императрицу сопровождали президент Академии наук великий князь Константин Константинович и еще один великий князь — Сергей Александрович с супругой. Все в Зоомузее понимали, какую огромную роль сыграл Отто Герц в успешном завершении этой многотрудной, долгой и опасной экспедиции. В музейном отчете за 1902 г. так и сказано: благодаря Герцу и его помощникам музей получил «единственный в своем роде и драгоценнейший объект, которым Импер. Академия Наук может гордиться и который, несомненно, послужит одной из достопримечательностей С.-Петербурга»[469].

Для служебной карьеры Герца триумф Березовской экспедиции оказался очень благоприятен. «За вполне успешную экспедицию по раскопкам и доставке в С. Петербург трупа мамонта» 1 января 1903 г. он был награжден орденом Святого Станислава 2-й степени. В апреле 1904 г. Герц наконец избавился от приставки «и.о.» к названию своей должности. Физико-математическое отделение Академии наук единогласно избрало его старшим зоологом Зоомузея. Обосновывая это решение, директор Зоомузея Владимир Владимирович Заленский (1847–1918) отмечал, что Герц

…оказал громадную услугу науке доставлением трупа мамонта <…> эта поездка была сопряжена с громадными затруднениями и исполнена удачно только благодаря опытности и энергии г. Герца <…> Он не мог быть избран старшим зоологом потому, что его научный ценз не удовлетворял требованиям, предъявляемым к лицам, желающим получить это место. Теперь своими многочисленными исследованиями он компенсировал отсутствие диплома об окончании курса в высшем учебном заведении[470].

К сожалению, далее наш рассказ будет довольно печальным. Продолжим листать личное дело Отто Герца.

В апреле 1905 г. он подает на имя царя прошение, чтобы ему в «трудовой стаж» (как бы мы выразились сейчас) зачли то время, которое он провел на службе у великого князя Николая Михайловича. Это было необходимо для получения приличной пенсии. К прошению прилагалась характеристика Герца, подписанная Заленским, разумеется, положительная. Среди прочего, в ней сказано следующее: «Трудное путешествие О. Ф. Герца не могло не повлиять пагубно на его здоровье и быть может серьезная болезнь, которою он теперь страдает, получила развитие именно вследствие тех лишений, которые ему приходилось претерпеть ради того, чтобы добросовестно выполнить возложенное на него поручение Академии Наук».

Отто Герцу оставалось жить считаные месяцы. Поездка за мамонтом обернулась для него смертельной болезнью. Вечером 12 июля 1905 г. он скончался в возрасте 53 лет. А спустя месяц его вдове Вильгельмине-Ольге-Юлиане Герц доставили ответ на прошение, адресованный мертвому уже человеку:

Канцелярия Его Императорского Величества по принятию прошений. 11 августа 1905 г.

Старшему Зоологу Зоологического Музея ИМПЕРАТОРСКОЙ Академии наук, коллежскому советнику Отто Герцу

По рассмотрении всеподданнейшего прошения Вашего, изложенное в нем ходатайство о зачете Вам на выслугу пенсии по учебному положению больше 16 лет службы Вашей должности консерватора и хранителя лепидоптерологической коллекции ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЫСОЧЕСТВА ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ НИКОЛАЯ МИХАЙЛОВИЧА оставлено без удовлетворения.

Таков закон. Служба у великого князя не могла быть приравнена к государственной службе, и Герц не имел права на полноценную пенсию. Правда, семье его (в которой было трое детей) могли назначить пенсию по утрате кормильца. Но что это была за пенсия? Бесстрастные бумаги личного дела Герца рисуют долгую борьбу его вдовы и ее заступников за материальное благополучие семьи покойного. Так как Герц проработал в Зоомузее всего несколько лет, все, на что могла рассчитывать его семья, — это 600 рублей в год (50 рублей в месяц). При дороговизне столичной жизни вдова с тремя детьми обрекалась на полную нищету. По причине какой-то болезни она не могла зарабатывать себе на жизнь. За нее вступился сам президент Академии наук великий князь Константин Константинович. Он обратился в Министерство финансов, прося назначить вдове «за свыше 21-летнюю службу Герца, в том числе более 16 лет без пенсионных прав, пенсии вне правил из сумм казны по 1800 р. в год». Это, конечно, не сопоставимо с заработком Герца на должности старшего зоолога (2800 рублей в год), но все же больше, чем нищенские шесть сотен рублей. Министерство финансов отвечает отказом: Отто Герц слишком мало пробыл на государственной службе. Максимум, на который может рассчитывать его семья, — это 600 рублей. Dura lex sed lex.

Между тем Зоологический музей почтил память своего сотрудника следующими словами:

Отто Герц принадлежал к числу натуралистов, приобретающих сведения о природе упорным и непосредственным наблюдением ее во время многочисленных путешествий. <…> Одною из выдающихся заслуг, принесенных О. Ф. Герцем науке и Зоологическому Музею, служит участие и руководительство им экспедицией, снаряженной Академией Наук на р. Березовку для раскопки мамонта. <…> Неимоверные трудности путешествия подействовали губительно на здоровье О. Ф. Герца и послужили главною причиною обострения его сердечной болезни, которая свела его в могилу…[471]

В ноябре 1905 г. президент академии опять поднимает вопрос о пенсии вдове Герца. Он направляет повторное прошение, в котором пишет, что Герц не успел выслужить пенсию, достаточную для обеспечения существования его семьи, причиной чему были «неудобства и лишения, которым покойный самоотверженно подвергся ради успеха возложенного на него научного поручения». Просит увеличить размер пенсии семье Герца хотя бы вдвое, до 1200 рублей в год. Опять отказ. Закон един для всех, и ни для кого нельзя сделать исключение. Пенсию в размере 600 рублей в год Николай II утвердил 8 января 1906 г. В отчаянии вдова обращается к царю, умоляя позволить ей «припасть к стопам Вашего Императорского Величества с всеподданнейшею просьбою о принятии старшей дочери моей Маргариты в один из Институтов в Санкт-Петербурге на стипендию Имени Вашего Императорского Величества». И только в 1907 г. президент Академии наук получает сообщение о том, что дочь Герца «жребием баллотировки, произведенной 11 минувшего апреля, назначена к приему в СПБ Александровский институт на бесплатное содержание, о чем сообщено и матери означенной девицы». Своих двоих сыновей Вильгельмина-Ольга-Юлиана Герц пыталась пристроить в какое-нибудь из казенных заведений для воспитания сирот, но удалось ли ей это, остается неизвестным.

Почему на помощь семье не пришел великий князь Николай Михайлович, который всегда старался поддерживать своих сотрудников? Возможно, он помогал вдове и сиротам Герца материально, но, конечно, неофициальным образом, так что в документах личного дела эта помощь никак не могла отразиться. Впрочем, и член императорской фамилии не был всемогущ. Мы видели, что ходатайства другого великого князя, Константина Константиновича, перед Министерством финансов успеха не имели и Вильгельмина-Ольга-Юлиана Герц так и не получила повышенную пенсию.

Точно известно, что бедная женщина пережила революцию 1917 г. Последний по времени документ, хранящийся в личном деле Отто Герца, датирован январем 1925 г. Это справка, выданная его вдове в том, что до революции она получала пенсию 600 рублей в год. Справка дана «для представления по принадлежности на предмет исходатайствования пенсии». Можно только гадать, как сложилась судьба детей Герца в бурные годы Первой мировой войны и революции. Его спутник по Колымской экспедиции Евгений Пфиценмайр, уроженец Германии, в августе 1916 г. был арестован по подозрению в шпионаже и заключен в харьковскую тюрьму. Хотя после 15 месяцев заключения его освободили, ему пришлось вернуться на историческую родину[472]. Возможно, подобная участь ожидала бы и Альфреда-Отто Герца, проживи он на десять лет дольше. В 1926 г. Пфиценмайр опубликовал в Германии воспоминания о своей поездке за березовским мамонтом, изданные на разных европейских языках, включая русский[473].

Нам бы хотелось, чтобы читатель этой книги, доведись ему попасть в Зоологический музей в Санкт-Петербурге, что у стрелки Васильевского острова близ Дворцового моста, задержался перед чучелом березовского мамонта чуть дольше, чем делают это большинство посетителей. Ведь такого внимания заслуживает не только уникальный экспонат, но и память о человеке — скромном труженике и энтузиасте науки, благодаря которому березовский мамонт заново родился на свет. Можно будет помянуть теплым словом и великого князя Николая Михайловича, «кружок» которого сделался настоящей школой выдающихся путешественников.