И именно таким страстным исследователем бабочек родился Николай Михайлович. Военная служба, уготованная великому князю по статусу, не привлекала его, и чем выше становились получаемые им чины и воинские звания, тем больше он ими тяготился. «Мои генеральские погоны немного пугают меня еще при моей молодости, — жаловался он Николаю II, — а красная подкладка у пальто просто конфузит, когда выхожу на улицу»[372]. Не военная служба была «истинным призванием» Николая, а «исторические изыскания» (и энтомология, осмеливаемся добавить мы). Об этом пишет и его брат Александр, признававший Николая самым одаренным и развитым из всех сыновей кавказского наместника[373].
Возможно, что таким же по складу характера был младший из сыновей великого князя Михаила Николаевича, Алексей, умерший в 20-летнем возрасте от туберкулеза. Его брат Александр Михайлович пишет почти открытым текстом, что ранняя смерть оказалась в каком-то смысле благом для Алексея: «…высоко одаренный юноша, с чуткой и свободолюбивой душой, он страдал в обстановке дворцовой жизни»[374].
Надо сказать, что коллизия между долгом и внутренним влечением, между жесткими обязательствами, которые накладывает на человека рождение в монаршей семье, и его личными склонностями и талантами для династии Романовых была не нова. Примерно за 80 лет до рассматриваемых нами событий другой ее представитель, в ту пору тоже очень молодой человек, так описывал свое душевное состояние:
Я сам, обязанный подчиняться всем мелочам военной службы, теряю все свое время на выполнение обязанностей унтер-офицера, решительно не имея никакой возможности отдаться своим научным занятиям, составляющим мое любимое времяпрепровождение; я сделался теперь самым несчастным человеком[375].
Это слова великого князя Александра Павловича, будущего российского самодержца Александра I, обращенные им в 1797 г. к своему воспитателю, швейцарцу де Лагарпу. Однако, в отличие от Николая Михайловича, судьба не позволила Александру даже в малейшей степени реализовать свою страсть к научным занятиям. Не так ли должен был, хотя бы временами, чувствовать себя и наш герой, которому хотелось в тиши кабинета возиться со своими бабочками или читать исторические фолианты, а не гарцевать на плацу или участвовать в учебных стрельбах?
И в этом месте нашего повествования мы хотели бы предположить (с большой оcторожностью!), какими личными побуждениями руководствовался великий князь Николай Михайлович в выстраивании своего жизненного пути.
Есть известное предание о Федоре Кузьмиче, подвижнике-старце, жившем в середине XIX в. в сибирском городе Томске. Легенда утверждает, что это был император всероссийский Александр I, по официальной версии почивший в бозе в 1825 г. в южнорусском Таганроге и похороненный в фамильной усыпальнице Романовых в Петропавловской крепости. Якобы он, уставший от дел правления и одержимый угрызениями совести за участие в убийстве своего отца, императора Павла I, инсценировал собственную смерть и скрылся в глубинах России. А через несколько лет объявился под именем некоего Федора Кузьмича в Сибири. В усыпальнице же вместо него погребли тело какого-то солдата.
Хотя многие серьезные историки, включая великого князя Николая Михайловича, сомневались в правдивости этой истории, легенда жива и теперь. Но если допустить, что все так и было на самом деле, то перед нами будет прекрасный пример того, что с социально-философской точки зрения называется жизнетворчеством.
Сильный духом человек, оказавшись в ситуации выбора между долгом и призванием, совершает решительный поступок и не покоряется течению жизни. Он подчиняет его себе, находит неожиданный и нетривиальный выход из коллизии между «Надо» и «Хочется» (именно так, с заглавной буквы!). Люди ординарные, заурядные скорее подчинятся гнету обстоятельств и будут покорно плыть по течению, боясь сделать хоть шаг в сторону от того пути, который уготовила им судьба.
Люди волевые не станут в угоду некоему «Надо» отказываться от своего призвания, от настойчивого «Хочется». Но не ударятся и в другую крайность, уйдя в беззастенчивый эгоизм собственных чувств и желаний. Вместо дилеммы «или — или» они решительно выберут «и — и», но для этого им понадобится самим стать архитекторами собственной жизни, то есть заняться жизнетворчеством. Социальная философия определяет жизнетворчество как «форму духовно-практической деятельности, направленной на проектирование и осуществление личностью ее жизненных стратегий и программ»[376]. Ключевое слово здесь — «деятельность». Целенаправленное, продуманное и энергичное движение к своей цели. Подчинение ей всех жизненных обстоятельств, даже таких, что кажутся непреодолимыми.
Многие даровитые и волевые люди оказывались в подобной ситуации. Об этом много размышлял в своих дневниках русский писатель Михаил Пришвин (1873–1954). Именно у него мы позаимствовали противопоставление «Надо» и «Хочется». Призвание овладевает человеком, заставляет его плыть против течения, и в идеальном случае «Хочется» однажды превращается в «Надо», сливается с ним до неразличимости. Хобби становится профессией, а желание приятно и интересно проводить время — осознанием важности своего дела и стремлением посвятить ему всего себя.
«Хочется» — это Личность, «Надо» — общество <…>
А то, чем я с малолетства живу, что ношу в себе, вынашиваю всю жизнь, — это что я должен быть самим собой и дать такое, чего еще в мире не было: ко всему, что было, прибавить нечто свое:
Мое Надо в том, что я должен быть самим собой, значит, делать не то, что велят, а что мне хочется <…>[377].
Пришвин, конечно, имел в виду свое призвание писателя, но оно, по существу, мало отличается от призвания, которое ощущают в себе и подлинные исследователи. Для них наука — не только и не столько профессия и положение в обществе, сколько глубокое осознание собственного предназначения, своего «дара» (В. Набоков) или «демона» (М. Вебер).
Николай Михайлович, осознавший свое призвание, по многим причинам не мог действовать радикально. Вариант «Федора Кузьмича», резкий уход на другую жизненную стезю, разрыв с семьей и привычным окружением, был для него неприемлем. Исключался и морганатический брак, способный принести освобождение от многих великокняжеских обязанностей и жизненных условностей. В этой связи придется несколько слов сказать о личной жизни нашего героя — теме, в которую мы не хотели бы глубоко погружаться, оставив ее глянцевым журналам. Скажем только, что по простым, обывательским меркам эта личная жизнь не сложилась.
Вновь обратимся к воспоминаниям великого князя Александра Михайловича, брата нашего героя. В молодости Николай Михайлович пережил несчастливую любовь к двоюродной сестре, принцессе Виктории Баденской. Православная церковь браков в такой степени родства не допускала, и принцесса вышла замуж за будущего шведского короля Густава-Адольфа. Николай Михайлович до конца дней остался холостяком и «жил в своем слишком обширном дворце, окруженный книгами, манускриптами и <…> коллекциями»[378]. Многолетний, но совершенно «неофициальный» роман связывал его с княгиней Еленой Михайловной Барятинской, директрисой Санкт-Петербургского дамского благотворительного тюремного комитета. Такого рода отношения ничего не могли принципиально изменить в его жизни и социальном положении[379].
Но дело не только в сыновьем долге, не только в нежелании действовать радикально. Были и другие обстоятельства, мешавшие великому князю «бросить все» и, начав жизнь заново, полностью отдаться своему научному призванию.
В истории науки редки примеры, когда представитель монаршей фамилии или сама царствующая особа становились действительно крупными учеными (в современном понимании этого слова). Да и среди высшей аристократии всех времен и народов выдающиеся исследователи, внесшие существенный вклад в науку, наперечет. Узбекский султан Улугбек или английский химик Роберт Бойль — лишь исключения, подтверждающие правило[380]. Это совершенно неслучайно, и причина вовсе не в том, что аристократические династии были лишены талантливых членов[381], или, как злорадно писали некоторые постреволюционные авторы, в том, что аристократия умственно и психически вырождалась.
Даже обладая умом и талантом, человеку из высших слоев общества чрезвычайно трудно войти на равных в профессиональное сообщество ученых, где не знатность или богатство, а личные научные заслуги определяют место в табели о рангах. Богач может построить себе частную обсерваторию или купить в личное пользование синхрофазотрон, чтобы предаваться научным досугам. Но купить авторитет и уважение среди ученых невозможно. Его можно только завоевать успехами в науке, которые достигаются упорным трудом. Пока этого нет, высокородный и состоятельный вельможа всегда будет чувствовать себя в академической среде человеком «с улицы», назойливым чужаком или же оригиналом, которому от нечего делать пришла блажь «заняться науками». Ученые, конечно, внешне отнесутся к нему со всем подобающим почтением, но не станут воспринимать как равного, оценивая его деятельность весьма снисходительно. Например, так: «Будь ты хоть трижды великий князь, но твой путь в науку был недостаточно тернист и тяжел, ты просто титулованный мешок с деньгами, и одним из нас ты не станешь. Никогда!»
Это в большой степени обусловлено историческими традициями. Высокая аристократия всегда имела свой собственный этос[382], свою систему ценностей, раз и навсегда определявших жизненный путь ее членов, их образование, воспитание, привычки, манеру поведения в обществе. Интеллектуальным подвигам в этой системе ценностей было отведено очень скромное место. Удел аристократа почти во все времена и во всех странах — это военное поприще, государственная или придворная служба. Также вполне допускалось и поприще духовное. Западноевропейские «князья церкви» часто имели не менее благородное происхождение, чем князья светские. Возможность всерьез заниматься науками или искусствами была, пожалуй, только у самых младших отпрысков аристократических семейств, перед которыми редко открывалась блестящая военная или придворная карьера[383]. Упомянутый выше Роберт Бойль, к примеру, был седьмым сыном своего вельможного отца. Герой нашего рассказа был старшим сыном, и это его ко многому обязывало.
Вот почему нам трудно представить себе вариант, когда великий князь Николай Михайлович уходит в отставку со всех постов, оканчивает естественное или историческое отделение какого-нибудь университета и посвящает свою жизнь преподаванию истории или службе в Зоологическом музее. Становится, так сказать, рядовым научным работником. Типичная для профессионального ученого конца XIX в. карьера была для него закрыта. Да и сам он чувствовал бы себя не очень комфортно в академической среде, состоящей из лиц с совсем иными воспитанием, привычками и образом мыслей.
Выход, который нашел великий князь, состоял в том, чтобы создать вокруг себя подобие академической среды, то, что мы называем его энтомологическим кружком. Кружок — это не официальное научное учреждение, не ученое общество, не клуб по интересам, где встречаются любители-энтомологи, имеющие каждый свою частную коллекцию, чтобы обсудить интересующие их дела. Великому князю пришлось создать совершенно особую форму организации научных исследований, аналогов которой в современной науке, пожалуй что, и нет. В его кружке была практически стерта граница между профессиональным ученым и натуралистом-любителем, а сам глава этого кружка, его императорское высочество, являлся одновременно и сиятельным меценатом, и равноправным участником исследований.
В 1900 г. коллекция бабочек Николая Михайловича — одно из крупнейших в мире собраний такого рода — была перевезена в стены Зоологического музея, где находится и по сей день, продолжая служить науке. Этим фактом завершилась история энтомологического кружка в дворцовых покоях, но не завершилась научная биография его основателя и патрона. Свое жизнетворчество великий князь продолжил уже в области истории, где также не имел профильного образования. Тем не менее благодаря способностям, целеустремленности и внутреннему «исследовательскому демону» Николай Михайлович смог плодотворно и ярко реализоваться как историк и практически безоговорочно был принят в научное сообщество.
Переключение интереса Николая Михайловича с лепидоптерологии на историю началось, по-видимому, в середине 1890-х гг. Постепенно новое увлечение великого князя росло и углублялось. Это заметил его царствующий племянник и в начале 1899 г. способствовал избранию Николая Михайловича в почетные члены Русского исторического общества, состоявшего под его покровительством. Великий князь в письме из Канн, где он в это время находился, благодарит Николая II за оказанную, по его мнению, не совсем заслуженную честь и выражает надежду «по мере сил быть действительно полезным для будущих работ названного общества»[384]. В этом же письме в подтверждение своих намерений сообщает: «Вернусь в Париж на неделю, где меня ждут всякие исторические находки…» Затем он собирался поехать в Мюнхен, где также надеялся найти «всевозможнейшие исторические документы»[385]. А еще ранее, в феврале 1898 г., Николай Михайлович благодарил императора за разрешение ознакомиться с рукописями и автографами «русских государей с их гравюрами», а также коллекцией рисунков «времен императора Александра I, изображающих как его, так и целую серию его сподвижников»[386]. Также он просил разрешения прочесть письмо Николая I великой княгине Марии Николаевне о событиях 14 декабря 1825 г. (то есть о восстании декабристов).
Охота за неизвестными науке архивными документами во многом сродни охоте за неизвестными зоологам бабочками. Элемент спортивного азарта и волнения сопровождает у каждого увлеченного историка напряженный архивный поиск. Нередко путь в историческую науку начинается с занятий коллекционированием. Сошлемся на авторитет французского историка и мыслителя Марка Блока (1886–1942). Рассуждая о том, как стать историком, он писал:
В самом деле, если даже считать, что история ни на что иное не пригодна, следовало бы все же сказать в ее защиту, что она увлекательна. Или, точнее, — ибо всякий ищет себе развлечения, где ему вздумается, — что она, несомненно, кажется увлекательной большому числу людей. <…> Неоспоримая прелесть истории достойна сама по себе привлечь наше внимание. Роль этой привлекательности — вначале как зародыша, затем как стимула — была и остается основной. Жажде знаний предшествует простое наслаждение; научному труду с полным сознанием своих целей — ведущий к нему инстинкт; эволюция нашего интеллекта изобилует переходами такого рода. <…>. Мы также знаем, что маленькие радости коллекционирования древностей оказались занятием, которое постепенно перешло в нечто гораздо более серьезное[387].
Пожалуй, его императорское высочество великий князь Николай Михайлович все-таки не изменил своему внутреннему «демону», своему дару. Призвание приняло другие формы и другое направление, но по сути своей осталось тем же, чем и раньше. Герой нашего рассказа не перестал быть подлинным ученым, самым «нетипичным» представителем дома Романовых. При этом он продолжал совмещать свои научные занятия с военной службой и светской жизнью, оставшись аристократом, политиком и офицером высокого ранга. Первая монография Николая Михайловича по русской истории, «Князья Долгорукие — сподвижники императора Александра I», вышла в свет уже в 1901 г.[388] Она наметила основной хронологический период его исследований: эпоха Александра I и Наполеоновских войн. Фундаментальная биография Александра I («Император Александр I: Опыт исторического исследования» в двух томах), опубликованная на русском и французском языках, не утратила своей актуальности до сегодняшнего дня. Несомненно, что успешности деятельности великого князя как историка способствовали не только его финансовые возможности, но и высокое социальное положение, благодаря которому он мог получить доступ к документам, закрытым для других ученых. Поэтому Николай Михайлович опубликовал множество новых ценных источников и материалов по российской истории первой четверти XIX в. и русско-французским отношениям.
Вплоть до революции 1917 г. Ново-Михайловский дворец продолжал быть одним из центров русской науки. Но вместо небольшого кружка энтузиастов-лепидоптерологов в дворцовых покоях теперь собирались на свои заседания члены Императорского Русского исторического общества. Его председателем «высочайшим соизволением» Николай Михайлович стал в январе 1910 г. после смерти занимавшего эту должность Александра Половцова[389]. Это была инициатива самого императора, который писал в октябре 1909 г. своему дяде: «Любезный Николай, на днях умер Половцев <…> Мне пришла мысль предложить тебе его место в Императорском историческом обществе <…> Прошу тебя откровенно написать мне, считаешь ли ты удобным и желательным принять на себя это звание! Но мне казалось, что при твоих крупных исторических познаниях и вообще большой привязанности к Отечественной истории, ты не откажешься от подходящего к твоим вкусам постоянного занятия, причем на определенном месте»[390]. Николай Михайлович ответил согласием.
Активное сотрудничество с историками помогло ему реализовать два крупных коллективных проекта. Первым из них стало издание многотомного справочника-альбома «Русские портреты XVIII–XIX столетий» (5 томов, 1905–1909), содержавшего биографические сведения о тех, кто был на этих портретах изображен. Вторым проектом, не законченным из-за начала Первой мировой войны, является многотомное издание «Русского провинциального некрополя». В этом справочнике приводятся списки захоронений, надгробные надписи и эпитафии кладбищ Москвы (3 тома, 1907–1908), Петербурга (4 тома, 1912–1913) и других городов (1914), в том числе Парижа и его окрестностей (1915).
Продолжая отцовскую традицию (великий князь Михаил Николаевич коллекционировал произведения искусства и военные реликвии, связанные с историей русской армии), Николай Михайлович собрал большую коллекцию русских миниатюрных и живописных портретов, которая считалась лучшей в России. Он планировал завещать ее Русскому музею. В 1898 г. в письме к Николаю II великий князь писал: «Всю мою коллекцию портретов, миниатюр, гравюр я хочу завещать музею Императора Александра III; как есть Лобановская комната, может быть разрешишь после моей смерти и комнату для коллекции покойного „Бимбо“»[391]. Однако этого не случилось. После революции коллекция пропала — по одной из версий, она была продана большевиками за рубеж[392].