После кончины Отто Герца из всех участников великокняжеского кружка остались в живых только Сергей Алфераки и Григорий Грумм-Гржимайло. К тому времени оба они по разным обстоятельствам ушли из «большой лепидоптерологии». Умерли Отто Штаудингер (в 1900 г.) и Густав Радде (в 1903 г.). Но коллекция великого князя продолжала существовать и служить науке, и с ней связан еще один эпизод, в котором сошлись сразу два важных сюжета нашей книги, две коллизии: «русские vs немцы» и «профессионалы vs любители».
Разобраться в них нам помогут воспоминания Владимира Набокова — самого выдающегося писателя среди лепидоптерологов и самого крупного знатока бабочек среди литераторов. В мемуарной книге «Другие берега» Набоков описал состояние науки о бабочках в первые два десятилетия ХХ в., когда он сам начинал знакомство с энтомологией, в основном по английским журналам, которые «тогда были лучшими в мире»:
То было время, когда систематика [бабочек] подвергалась коренным сдвигам. До того, с середины прошлого столетия, энтомология в Европе приобрела великую простоту и точность, ставши хорошо поставленным делом, которым заведовали немцы: верховный жрец, знаменитый Штаудингер, стоял во главе и крупнейшей из фирм, торговавших насекомыми, и в его интересах было не усложнять определений бабочек; даже и поныне, через полвека после его смерти, среднеевропейской, а также и русской, лепидоптерологии (почти не существующей, впрочем, при советах) далеко не удалось сбросить гипнотическое иго его авторитета.
Штаудингер был еще жив, когда его школа начала терять свое научное значение в мире. Между тем как он и его приверженцы консервативно держались видовых и родовых названий, освященных долголетним употреблением, и классифицировали бабочек лишь по признакам, доступным голому глазу любителя, англо-американские работники вводили номенклатурные перемены, вытекавшие из строгого применения закона приоритета, и перемены таксономические, основанные на кропотливом изучении сложных органов под микроскопом. Немцы силились не замечать новых течений и продолжали снижать энтомологию едва ли не до уровня филателии.
Забота штаудингерьянцев о «рядовом собирателе», которого не следует заставлять препарировать, до смешного похожа на то, как современные издатели романов пестуют «рядового читателя», которого не следует заставлять думать[358].
Советский лепидоптеролог Ю. Некрутенко счел эту характеристику деятельности Штаудингера «личностной» и даже «не лишенной германофобии»[359]. Но едва ли Набоков не прав. Не только в области энтомологии, но и в других разделах тогдашней зоологии (например, в классификации моллюсков) начало прошлого века ознаменовалось поиском новых признаков, которые помогли бы ученым точнее определять видовую принадлежность животных. Становилось все яснее, что внешние признаки насекомых — окраска, размер и пропорции тела, характер цветного узора на крыльях и тому подобные простые для восприятия детали — могут быть очень обманчивы. Они легко изменяются под влиянием условий жизни. Две бабочки, сильно различающиеся по своим внешним признакам, могут оказаться особями одного вида, попавшими в различные жизненные обстоятельства и потому ставшими непохожими друг на друга. Возможна и обратная ситуация: два вида почти идентичны по внешним признакам, но хорошо различаются по другим, менее очевидным критериям (например, не могут скрещиваться между собой). Во все учебники энтомологии и эволюционной биологии вошел пример с двумя видами бабочек-крапивниц из рода Vanessa (в современной системе — Araschnia). В каталогах лепидоптерологов они значились как Vanessa levana и Vanessa prorsa. Оба вида были описаны в середине XVIII в. великим классификатором живой природы Карлом Линнеем, в трудах которого берет начало современная систематика насекомых. Внешне эти крапивницы различаются настолько, что ни Линней, ни прочие энтомологи вплоть до конца XIX столетия не сомневались в том, что они представляют разные виды. Более глубокое изучение показало, что окраска крапивниц и даже размеры их тела зависят от температуры, при которой гусеницы появляются на свет. То есть в конечном счете от времени года, когда они вылупляются из яиц. «Левана» и «прорза» оказались двумя разновидностями одного и того же вида. Приведем описание этого явления, взятое из научно-популярной книги столетней давности. Бабочки,
вылупляющиеся из куколок в разное время года, обладают различным наружным видом. У бабочек, появляющихся весной <…> преобладает желтый цвет крыльев, и в общем они более однотонны; у бабочек летних <…> общий цвет крыльев более темный, и тона более контрастны, кроме того, они обыкновенно несколько крупнее. Так как ванесса левана <…> выходит из гусениц, окуклившихся осенью и, следовательно, перезимовавших, а ванесса прорза <…> из куколок летних, то и возникло предположение, не происходит ли разница в окраске от того, что куколки подвергаются различным внешним воздействиям, различной температуре: зимой — низкой, летом — высокой. Действительно, оказалось возможным, подвергая летних куколок низкой температуре, получить весенние формы и наоборот[360].
В поисках ответа на вопрос, как же им надежно отличать виды от форм внутривидовой изменчивости, энтомологи обратились к внутренним органам насекомых — в первую очередь их половой системы. Оказалось, что половые органы бабочек, жуков и многих других шестиногих практически не изменяются под влиянием экологических факторов (температуры, влажности, освещенности и т. п.). Во-первых, потому, что они находятся под покровами тела и меньше контактируют с внешней средой. А во-вторых, их консерватизм определяется самой функцией полового аппарата: если отдельные его части начнут видоизменяться в разных направлениях, то скрещивание, а значит, и поддержание жизни вида станет невозможным. Такое же важное значение внутренние органы приобрели для классификации других животных, например наземных и водных улиток.
Зоологи поняли, что им надо срочно осваивать методы вскрытия своих объектов, что при работе с большинством насекомых и улиток дело непростое из-за их очень малых размеров. Анатомированию нужно учиться, работа эта кропотливая и отчасти нудная, требующая разработанной микромоторики пальцев, твердости рук, хорошей оптики и хорошего зрения. Большинству энтомологов-любителей, работавших в рамках школы Штаудингера, это было скучно и, возможно, не очень привлекательно. Не каждый респектабельный энтомолог из любителей 100 с лишним лет назад рискнул бы признаться своим «неэнтомологическим» знакомым (особенно женского пола!), что он проводит часы досуга, ковыряясь в «неприличных» органах бабочек, жуков или других шестиногих.
Отношение к анатомированию насекомых постепенно провело водораздел между любительством и профессионализмом в энтомологии, о чем, собственно, и повествует в своих мемуарах Владимир Набоков. Дилетанты в массе своей продолжали описывать и определять насекомых «на глаз», в то время как «профи» (естественно, не без исключений) стали считать несерьезным любое исследование по систематике чешуекрылых, в котором не использовалось бы анатомирование.
Все участники лепидоптерологического кружка великого князя, включая его самого, были правоверными последователями дрезденского «жреца» и остались ими до конца. Даже Грумм-Гржимайло, разрабатывавший новаторские методы исследования бабочек, никогда свои объекты не анатомировал. По крайней мере, в его работах по систематике нет указаний на использование признаков половой системы. Впрочем, в случае Грумм-Гржимайло, как и в случае Алфераки, это может объясняться и тем, что оба ученых испытывали серьезные проблемы со зрением[361].
Вот почему уже через 10–12 лет после того, как великокняжеская коллекция оказалась в Зоологическом музее, новое поколение энтомологов стало смотреть на сочинения русских последователей Штаудингера как на нечто не вполне научное, архаическое, любительское в самом уничижительном смысле слова.
В 1915 г. Николай Кузнецов (1873–1948), ведущий русский лепидоптеролог тех лет, отмечал, что, несмотря на продолжительное изучение фауны чешуекрылых Российской империи, она остается весьма плохо известной. Кузнецов объяснял это тем, что среди многочисленных «имен» (читай — лепидоптерологов-любителей) «кроется мало серьезных исследователей», а в целом изучение бабочек носит «бессистемный и любительский характер». Дипломатично не называя никого конкретно, Кузнецов дает характеристику, которая, на наш взгляд, может быть применима к деятельности и великокняжеского кружка, и многих членов Русского энтомологического общества:
Лепидоптерология как спорт влекла и влечет собирателей на окраины государства, в места новые, сулящие невиданную добычу, и часто вполне забывает научные задачи фаунистического изучения, не говоря уже об изучении систематическом и морфологическом. В результате состав фауны империи оказывается выясненным односторонне, при игнорировании в большинстве случаев целых трех четвертей его <…> и обращении внимания лишь на привлекающие глаз любителя группы. Неравномерно также исследование России по областям: подверглась изучению лишь периферия империи[362].
С такой жесткой оценкой нельзя не согласиться. Действительно, для великого князя и многих его сотрудников (как и других энтомологов-любителей) занятия научной лепидоптерологией были неотделимы от духа соперничества за новые и редкие виды насекомых, привезенные из экзотических стран. Этим занятиям всегда был свойствен спортивный азарт: кто первый опишет новый вид, а если повезет, и новый род бабочек.
Щекотливость ситуации состояла в том, что Николай Кузнецов получил рабочее место в Зоомузее благодаря поддержке великого князя Николая Михайловича.
В 1905 г. после смерти Отто Герца встал вопрос о его преемнике на посту хранителя великокняжеской коллекции. Энтомолог Андрей Петрович Семенов писал Сергею Алфераки: «Недавно я узнал, что приговоренный к смерти бедный Герц сам выразил желание видеть своим преемником в Зоологическом музее Академии Николая Яковлевича Кузнецова. Находя, что лучшего кандидата трудно и придумать, я позволю себе обратиться к Вам в надежде, что Вы, если придется случай, не откажете замолвить слово перед великим князем в пользу моего друга Н. Я. Кузнецова? <…> Было бы вполне справедливо пригласить Н. Я. Кузнецова как <…> выдающегося научного работника именно на это место»[363]. Хотя в то время Кузнецов стал уже авторитетным знатоком бабочек, он занимал всего лишь скромное место «сверхштатного (увы!) лаборанта»[364] в физиологической лаборатории Петербургского университета.
Видимо, Алфераки замолвил слово перед Николаем Михайловичем. С такой же просьбой обратился к нему и отец Андрея Петровича Семенова — Петр Петрович Семенов, самый уважаемый в те годы русский географ, вице-председатель ИРГО, член Государственного совета[365]. Но дело было деликатным, потому что на эту должность могли претендовать другие энтомологи — сотрудники музея, не менее профессиональные, чем Кузнецов. Кузнецов, хорошо понимавший, что «в случае борьбы и <…> успеха после нее» его «положение в Музее было бы незавидно…»[366], решил претендовать на должность младшего, а не старшего зоолога. Служба в университете его тяготила, а перспектива устройства в Зоомузее казалась возможностью получить место для спокойной работы над тем, что лично ему близко и интересно[367]. Потянулось сложное и хлопотное дело, обернувшееся для Кузнецова личными неприятностями и нервным расстройством. Однако в сентябре 1905 г. Николай Яковлевич был принят на службу в Зоомузей младшим зоологом (должность старшего зоолога он получил только в 1918 г.). Он проработает в этом учреждении до 1948 г., пережив и Гражданскую войну, и блокаду Ленинграда, и другие драматические перипетии, выпавшие на долю его поколения.
Но вернемся в 1905 г. Прошло несколько лет, и отношения между Кузнецовым и Алфераки сильно испортились из-за расхождения мнений о степени доступности великокняжеской коллекции. Бабочки стали яблоком раздора между двумя уважаемыми исследователями. Не все детали их конфликта понятны из текстов писем, которые оба направляли А. П. Семенову (в то время уже Семенову-Тян-Шанскому). Но имеющиеся сведения позволяют предположить, что Кузнецов стал ограничивать доступ к коллекции Николая Михайловича лепидоптерологам-любителям, по его мнению недостаточно компетентным в научном отношении. Преимущество отдавалось профессионалам, работавшим на более современном уровне, чем последователи школы Штаудингера. Такой подход, основанный на личном суждении Кузнецова, вызывал у Сергея Алфераки сильнейшее раздражение. По этому поводу он писал, что о Кузнецове
…как энтомологе-систематике я теперь самого грустного мнения, а как о хранителе лепидоптерологической коллекции Музея и говорить о нем не хочу. Коллекции считаю [находятся] в плачевном виде и обидном. Ведь материал там громадный и бесконечно ценный, но пока будет приведен в порядок и пока будет приступлено к его научной разработке, уйдет много времени и все новинки [из] сборов Козлова, Березовского, Зарудного и т. д. для Русских пропадут. И так заграницей описано множество видов и рас, которые гораздо раньше попали в наш Музей и должны были бы быть описаны в России. Не на своем месте он, бедный Н. Я., и я очень о нем жалею, как о человеке, которого постигло несчастье, но чем скорее станет руководить коллекцией другое лицо, тем будет лучше (письмо от 24 января 1912 г.).
Сегодня опять видел огромное количество бабочек из только что присланных сборов разными лицами… в <неразборчиво> И все это должно, увы, миновать Зоологический Музей, благодаря ненормальным отношениям и нетерпимости к людям талантливым, которых Бог не обидел ни умом, ни глазом, ни чутьем. Не правда ли, что это грустно и возмутительно?! (письмо от 24 ноября 1912 г.).
Со временем резкость его высказываний только возрастала. В марте 1913 г. Алфераки возмущенно пишет А. П. Семенову-Тян-Шанскому: «…что же делать, когда <…> заведующий Коллекцией чешуекрылых Музея, прекратил к ней доступ всех, кроме своих личных друзей». И дальше без всяких обиняков:
…могу сказать одно, что я глубоко возмущен всеми писаниями и деяниями Н. Я. К. и считаю последнего человеком безусловно вредным для русской лепидоптерологии и человеком, превышающим свои права и не знающим своих прямых обязанностей. Он должен быть лишь хранителем коллекции и помогать желающим заниматься чешуекрылыми всеми своими силами, а не мечтать о себе, как о каком-то пророке. Коллекция эта, живущая главным образом пожертвованиями, есть достояние нации, а не есть собственность Н. Я. К. Это он и его начальство упускают из вида, и это мы постараемся им напомнить всеми имеющимися у нас способами[368].
В свою очередь Кузнецов не оставался в долгу, обвиняя Алфераки в «греческой» хитрости и интригах, о чем также сообщал А. П. Семенову-Тян-Шанскому. Можно только гадать, что должен был думать Андрей Петрович, получая от своих коллег письма, в которых они так энергично бранили друг друга. Кстати, сам он тоже не был поклонником анатомирования и, по словам современного энтомолога, «явно недооценивал значение такого важного для систематики метода, как изучение гениталий»[369]. То же относится к современнику и коллеге А. П. Семенова-Тян-Шанского — крупнейшему русскому специалисту по жукам Георгию Якобсону (1871–1926)[370].
Как это бывает почти всегда, в споре «консерваторов» и «анатомов» победила новизна. Умение вскрывать насекомых и изучать строение их половых органов вскоре стало непременным условием серьезной работы в области систематики насекомых. А сегодня, спустя столетие, уже и анатомирование в качестве основного метода классификации уступает первое место изучению ДНК… «Продвинутый» лепидоптеролог наших дней — это уже не виртуозный анатом, часами сидящий за микроскопом, а алхимик XXI века, то есть сотрудник высокотехнологичной лаборатории, в которой анализируется и расшифровывается генетическая информация, содержащаяся в клетках бабочек и других насекомых. И это совершенно нормальный процесс, именно так живет и развивается наука. Создаются новые технологии и подходы к изучению все тех же старых объектов — муравьев, бабочек, улиток, ящериц. И каждый раз происходит столкновение между архаистами и новаторами, из которых одни упрямо держатся унаследованной от своих учителей проверенной старины, а другие с восторгом ухватываются за ультрасовременные модные методы.
Но как же дико должен выглядеть в глазах людей непосвященных, далеких от энтомологии, такой предмет жарких споров и взаимных обид, как устройство половых органов «никому не нужных козявок»! Рассориться из-за бабочкиных гениталий? Что за нелепость! Как там писал по поводу энтомологических вылазок на природу Набоков? «…И до сих пор меня занимает мысль, что думали обо всем этом ожидавшие на дороге кучера»[371]. Нет, решительно, энтомологи — престранные личности, а их наука — дело людей не от мира сего. Действительно, подлинным, страстным исследователем бабочек (или стрекоз, или кузнечиков) можно только родиться!