Это событие произошло весной 1898 г. и отражено в нескольких исторических документах, так что мы можем воссоздать его во всех деталях.
С апреля 1884 г. Сиверс выполнял обязанности личного секретаря и управляющего делами Николая Михайловича, а также являлся его доверенным лицом, занимаясь в том числе и финансами. Великий князь был абсолютно уверен в честности и порядочности Сиверса. По-видимому, Густав Иванович, сам безупречный в денежных вопросах, слишком доверял своим подчиненным, думая, что и все окружающие так же честны и бескорыстны, как он сам. Однако однажды он жестоко ошибся.
В момент самоубийства Сиверса Николай Михайлович находился во Франции и узнал о произошедшем из длинного и экспрессивного письма Сергея Алфераки. По его словам, уже за несколько дней до смерти с Сиверсом творилось что-то неладное.
Весь он представлял из себя олицетворение какого-то отчаяния или физической муки. <…> Говорить с ним было почти что невозможно. <…> Ни одного приветливого слова и неприятный, зловещий взгляд, и разговор все вертелся возле финансового вопроса и медалей. Но обычная серьезность его характера здесь обнаруживалась еще сильнее. Скажет несколько слов и замолчит. Как ни уговаривал я его бросить все это, не думать, как ни упрашивал куда-нибудь пойти в театр, послушать любимого Вагнера — отказ получал резкий. На его рождение, 10 марта, мы думали, как каждый год, его поздравить, но он предупредил нас, что никого не принимает, даже своих родных. По-моему, он решился на самоубийство еще до Вашего отъезда <…>
При нашей ежедневной встрече во дворце я ему всегда предлагал вопрос: «Ну, все ж таки успокоился наконец?» и получал ответ: «Какое успокоился, все идет хуже и хуже». Но в чем было это хуже, он, конечно, не говорил. Работал он много дома, но над чем — не знаю. Думаю, над денежным отчетом за прошлые года. <…> За несколько дней до смерти я показывал ему бабочек, но он смотрел на них иными глазами, чем раньше. «Ничего этого для меня больше не существует», — ответил он мне. «Я поставил крест на энтомологии и на музыке. Теперь я только чиновник и больше ничего. Это очень тяжело под старость» <…> Уходя из дворца, он как-то отрывисто, почти грубо с нами прощался и быстро уходил. Теперь только вспоминаю я об этом. Может быть каждый раз при таком прощании, прощался он с нами навсегда и думал в тот же день привести свое решение в исполнение.
Развязка наступила 15 марта 1898 г. Алфераки сообщает:
Вчера в 9 часов утра я был разбужен приходом Михайлы, человека Сиверса, и сразу понял, что все кончено. Так оно и оказалось. Бедный Густав принял мышьяк, [в] воскресенье вечером и скончался при страданиях, вероятно в какие-нибудь полтора-два часа. Одним хорошим человеком, мучеником своего характера и своего самолюбия, стало меньше[337].
В фонде Российского государственного исторического архива хранится дело, названное «О растрате М. М. Ледерле капитала великого князя Николая Михайловича. 1895–1899»[338]. Из него становится ясна причина происшедшего. В марте 1898 г. секретарь Главного управления имениями его императорского высочества великого князя Николая Михайловича К. И. Межинский провел ревизию расходования его средств. «Ревизия была вызвана тем обстоятельством, что Мих. Мих. Ледерле за несколько лет не представлял отчетов по приходу и расходу сумм его императорского высочества. Межинский приступил к ревизии совместно с управляющим делами великого князя статским советником Густавом Ивановичем Сиверсом». При проверке представленных Ледерле кассовых сумм оказалась недостача денег в сумме 181 653 рубля 11 копеек. Это была величина громадная, почти равная годовому бюджету великого князя. По поводу недостачи Ледерле никаких объяснений не дал, а «заявил только, что он и сам не знает, как это случилось». «Обнаружение недостачи такой крупной суммы денег, принадлежащих великому князю Ник. Мих. произвело на Сиверса, по рекомендации которого Ледерле был приглашен заниматься по вольному найму в конторе великого князя, крайне удручающее впечатление и 15 марта 1898 года Сиверс лишил себя жизни посредством отравления мышьяком». Растраты Ледерле случились из-за его рискованных операций по якобы увеличению средств Николая Михайловича («играл на золото и процентные бумаги» без разрешения великого князя). Сам виновник не признавал растрату всей суммы, но сознался, что часть денег пустил на покрытие своих личных расходов, часть прокутил, а часть израсходовал на благотворительность.
Перед смертью Густав Иванович направил ревизору Межинскому письмо, в котором объяснил, «что происшедшего позора он пережить не может, сам ни у кого денег не брал, а тем более денег великого князя не взял даже копейки, и винит себя только в данном случае в излишнем доверии, оказанном Мих. Мих. Ледерле»[339].
Для расследования дела обратились и к самому Николаю Михайловичу. Из сохранившегося в архиве черновика его объяснительной записки мы узнаем, что Ледерле вначале служил в канцелярии великого князя Михаила Николаевича, но был оттуда уволен, после чего Сиверс взял его себе в помощники. Причина увольнения не указана, но она явно не связана с недобросовестным выполнением им своих обязанностей. «Сиверс, — сообщает следователям Николай Михайлович, — его всегда очень хвалил, как очень <…> толкового, честного и весьма порядочного человека»[340]. С конца 1894 г. Сиверс много времени проводил на Кавказе вместе с великим князем, и финансовые вопросы великокняжеского двора в Петербурге были фактически передоверены Ледерле. Вот тогда-то он и провернул финансовую авантюру, стоившую Сиверсу жизни.
Кто таков этот «Мих. Мих. Ледерле»? История знает человека с такими именем и фамилией, проживавшего в Петербурге в конце XIX в. Известный книгоиздатель и просветитель, владелец книжного магазина на Невском проспекте, дом 42 (дом Армянской церкви, сейчас здесь размещается Комитет по культуре Санкт-Петербурга), корреспондент Льва Толстого, свой человек в питерской художественной богеме. Неужели это и есть тот самый бессовестный хапуга? Открываем справочник «Весь Петербург» за 1898 г. В нем значится единственный обладатель фамилии Ледерле, именно Михаил Михайлович. Член Патриотического общества, Санкт-Петербургского комитета грамотности и Русского общества книготорговцев и издателей.
Итак, уважаемый издатель и растратчик, обобравший великого князя, — одно и то же лицо! Можно предположить, что Ледерле служил в Ново-Михайловском дворце параллельно ведению своего личного бизнеса. Его книгоиздательство закрылось в том же 1898 г. (вероятно, по причине выявленной растраты).
По крайней мере, теперь становится понятна доверчивость Сиверса. Ледерле был все же не человеком с улицы, а респектабельным коммерсантом, имевшим кредит доверия у Густава Ивановича. Как мог он подозревать в нечистоплотности человека, фирма которого кроме беллетристики издавала нравоучительные книги, адресованные детям и грамотным крестьянам? Последних они учили «чтить Бога, сознательно любить свою прекрасную родину и быть верным слугою своему царю»[341].
Великий князь был потрясен случившимся. В ответ на письмо Николая II со словами поддержки Николай Михайлович написал: «…позволь мне от всей души поблагодарить Тебя за Твое соболезнование по поводу кончины бедняги Сиверса, которое меня весьма тронуло. Я лишился человека, с которым 17 лет не расставался, любил, доверял и делил и радость, и горе. Эта минута малодушия его погубила; он не мог перенести мысль, что его подчиненный мог так нахально все растратить без его ведома, при полном к нему доверии, несмотря на неоднократные мои предостережения»[342].
Последний долг Густаву Ивановичу Николай Михайлович отдал в 1913 г. — сведения о нем были помещены в очередном томе «Петербургского некрополя». Этот подробнейший путеводитель по столичным кладбищам, в котором перечислялись все захороненные в них лица, издавался под руководством великого князя. Короткая справка гласит: «Сиверс, Густав, доктор, р. 10 марта 1843 † 15 марта 1898. [Похоронен] с И. Х. Сиверс (Смоленское евангелическое кладбище)»[343].
Сергей Алфераки с грустью прокомментировал сложившуюся ситуацию в письме к великому князю:
Итак, Ваше Высочество, прежний дружный кружок энтомологов рассыпается окончательно: [умерли] Фиксен, Христоф, Сиверс. Сами Вы оставили Петербург, и Герц и я являемся последними представителями того, что так недавно еще было веселым кружком и большим энтомологическим центром. Мне это все больно, тем более что я сам нездоров и быстро старею. Я работаю не менее 10 часов в день. И всю свою последнюю энергию вкладываю в свою работу. Но когда я ее кончу, тогда моя сила воли ослабнет, и я должен буду отдохнуть хоть немножечко, а не то Вы лишитесь и еще одного Вам от всего сердца преданного человека, каким я всегда был и буду[344].