Петербургская академия наук не напрасно носила звание Императорской. Члены царствующего дома (конечно, далеко не все) покровительствовали «де сиянс академии», а один из них — великий князь Константин Константинович (1858–1915) — в описываемое нами время занимал пост ее президента[317]. Любители русской литературы знают его как поэта, публиковавшегося под псевдонимом К. Р. Одной из форм покровительства были пожертвования академическим музеям от лица августейших персон. Анналы Зоологического музея сохранили перечень таких даров. Из них мы узнаем, что в 1835 г. Николай I подарил музею чучело молодого жирафа, а годом позже — «рог ископаемого носорога, череп которого был найден при устье р. Яны». Его сын, император Александр II, передавал в музей трофеи «высочайших охот» (например, шкуры и черепа зубров Беловежской пущи — в то время заказника для царской охоты)[318]. Большой интерес у столичной публики в 1887 г. вызвала выставка зоологических объектов, привезенных из Центральной Азии Н. М. Пржевальским. Первую их партию царь купил у путешественника в 1874 г., уплатив за нее 10 000 рублей, и тогда же подарил всю коллекцию музею[319].
Самым щедрым и богатым по количеству экземпляров подарком, который музей когда-либо получал от члена царствующей фамилии, стала коллекция бабочек великого князя Николая Михайловича. Августейший энтомолог решил расстаться со своим драгоценным собранием в начале 1899 г. По его собственным словам, на тот момент она «достигла приблизительно 200 тысяч экземпляров» и помещалась в 28 шкафах. В одном из документов, сопровождавших передачу коллекции, сказано, что примерно 2/3 от общего числа хранящихся в ней бабочек было собрано непоседливым Отто Герцем[320].
К этому важному событию мы еще вернемся позже. Пока же передача великим князем в Зоологический музей коллекции, которую он собирал всю сознательную жизнь, ставит перед нами проблему, способную, на первый взгляд, серьезно поколебать нашу исходную концепцию. В первой главе мы писали о том, как юный великий князь ощутил в себе призвание и как предметом его самых искренних и глубоких устремлений и мечтаний стала лепидоптерология. Однако, по свидетельству Алфераки, уже в 1896 г. чувствовалось, что интерес великого князя к бабочкам уменьшается[321]. Видимо, охлаждение было постепенным и временами Николай Михайлович чувствовал потребность вернуться к своему давнему увлечению. Даже летом 1899 г., уже после того, как он отдал распоряжение передать свою коллекцию в Зоомузей, великий князь продолжал собирать бабочек на Кавказе, используя новый метод — ловлю на свет электрического фонаря. Сообщая об этом Г. Грумм-Гржимайло, он прибавил: «Страсть старая берет свое. Буду составлять специальную коллекцию боржомских видов, что будет оригинально и более обильно, чем можно было ожидать»[322]. Это последнее по времени свидетельство о лепидоптерологических занятиях нашего героя, оставленное им самим. Похоже, что боржомскую коллекцию он так и не составил.
Будучи еще полным сил и энергии человеком 40 лет, Николай Михайлович решил прекратить свои занятия бабочками. Но как это согласуется с нашими рассуждениями о внутреннем «демоне», властно управлявшем великим князем? Тут можно вспомнить слова испанского философа Хосе Ортеги-и-Гассета, писавшего, что у каждого человека «есть только одна свойственная ему подлинная жизненная программа», что «среди различных образов своего бытия» он «всегда находит какой-то один — он-то и составляет его подлинное бытие. И голос, зовущий его к этому подлинному бытию, мы именуем „призванием“. Большинство людей стремятся заглушить его в себе. Они поднимают бурю в своей душе <…> и только тот человек реализует себя, только тот живет в истинном смысле, кто живет своим призванием, кто совпадает со своей истинной „самостью“»[323]. Если философ прав, то не был ли уход великого князя из энтомологии признаком того, что он ошибся в своем призвании? В жизни случается и такое…
Чтобы понять перемену в пристрастиях Николая Михайловича, проследим до конца историю его лепидоптерологического кружка. Мы указывали выше, что на конец 1880-х — начало 1890-х гг. пришелся самый расцвет его деятельности. Экспедиции, статьи, бесчисленные новые виды. Дубовых шкафов с выдвижными застекленными ящиками становится все больше. Похоже, что сам хозяин коллекции уже не успевает следить за новыми поступлениями и потерял счет своим бабочкам. (Когда в Зоомузее внесли в каталог все полученные в дар от великого князя экземпляры, оказалось, что их не 200 000, как он писал, а около 110 000.) Выходят новые и новые тома «Мемуаров» — этого, по словам Грумм-Гржимайло, «роскошного издания»[324]. Вместе со штатными сотрудниками великого князя (Алфераки, Герц, Кристоф, Сиверс) работу ведут и «внештатные» сотрудники кружка, активные члены РЭО. Среди них такие известные специалисты, как Николай Ершов, один из авторов первого каталога чешуекрылых Российской империи; почетный член и позже вице-председатель РЭО Федор Кёппен; доктор медицины Карл Фиксен. Последний занимался в том числе описанием некоторых бабочек, привезенных из своих экспедиций Отто Герцем, и консультировал членов кружка по разным лепидоптерологическим вопросам. Он также периодически сопровождал великого князя в энтомологических экскурсиях по Кавказу и участвовал в его охотничьих вылазках[325].
Хорошо отлаженный механизм великокняжеского кружка функционировал не очень долго. Первым от него отдалился Грумм-Гржимайло, не получивший штатного места при дворе великого князя, хотя он очень хотел этого и просил об этом Николая Михайловича. Получив отказ, Григорию Ефимовичу пришлось устроиться на государственную службу в Министерство финансов, чтобы содержать свою семью. С исключительно исследовательской деятельности он вынужден был переключиться на более рутинную работу чиновника.
Расширялся круг обязанностей и у великого князя Николая Михайловича. В феврале 1892 г. он стал председателем Императорского Русского географического общества. Назначение его на эту должность не было ни случайностью, ни формальностью. С РГО великий князь тесно взаимодействовал еще при подготовке первых Памирских экспедиций Грумм-Гржимайло, когда члены общества помогали разрабатывать маршрут путешествий, а также снабжали экспедицию измерительными приборами. Это сотрудничество продолжилось в 1889–1890 гг., когда РГО выступило инициатором Центральноазиатской экспедиции, призванной возобновить исследования Н. М. Пржевальского, прерванные после его неожиданной смерти на берегах озера Иссык-Куль в 1888 г. Была намечена весьма обширная научная программа, которую предстояло выполнить двум отрядам, двигавшимся разными маршрутами. Один из отрядов экспедиции возглавлял сподвижник Пржевальского полковник Михаил Васильевич Певцов (1843–1902), вторым руководили братья Григорий и Михаил Грум-Гржимайло[326]. Мы уже писали, что великий князь выделил своему бывшему сотруднику бóльшую часть средств, необходимых для осуществления этого проекта. В знак благодарности за поддержку деятельности общества в начале 1890 г. Николай Михайлович был избран почетным членом РГО.
Неудивительно, что после смерти в январе 1892 г. первого председателя РГО, великого князя Константина Николаевича, Совет общества обратился к своему августейшему меценату с просьбой занять освободившуюся должность. Вскоре последовало «высочайшее соизволение» Александра III на ее принятие великим князем Николаем Михайловичем[327]. К своим новым обязанностям Николай Михайлович отнесся со свойственной ему ответственностью. Первые два года он активно посещал заседания Совета, на которых обсуждались составы и финансирование экспедиций, открытие новых отделов общества, публикация трудов и другие текущие вопросы.
Однако два года спустя, 7 февраля 1894 г., Николай Михайлович был назначен командиром 16-го гренадерского Мингрельского полка[328], а в 1897 г. — командующим Кавказской гренадерской дивизией, первой по значению «во всей нашей доблестной армии», как считал его отец[329]. Поэтому ему пришлось резко сократить свое личное участие в делах общества. Теперь он мог присутствовать на заседаниях и совещаниях, только если находился в столице. Такое дистанционное руководство РГО продолжалось вплоть до 1904 г., когда Николай Михайлович сменил армейскую службу на придворную и вновь обосновался в столице[330].
Находясь на Кавказе и командуя крупными воинскими частями, Николай Михайлович детально вникал в командование полком, а затем дивизией, заботился о своих подопечных, гордился их успехами[331]. Об этом, в частности, свидетельствуют его письма к цесаревичу, а позже императору Николаю II. Да, он не называл себя «ярым военным», как его брат Михаил, не обожал, подобно ему, военную службу[332], но к своим командирским обязанностям относился профессионально и с полной ответственностью.
Одновременно Николай Михайлович был занят строительством своего дворца в местечке Ликани, на берегу Куры, около Боржоми (возводился в 1892–1895 гг.), проект которого был заказан известному архитектору Л. Н. Бенуа. Великий князь увлекся этим делом, радовался, что его «дача <…> вышла удачно и мило»[333]. Даже военная служба не мешала ему чувствовать удовлетворение жизнью на любимом Кавказе. Здесь он был «вполне счастлив и доволен своей судьбой», о чем сообщил в июне 1896 г. Николаю II[334]. Конечно, Николай Михайлович продолжал свою охоту на бабочек. В летние месяцы к нему в Грузию приезжали из Петербурга члены кружка, с которыми августейший энтомолог собирал насекомых в окрестностях Боржоми и других местах Кавказа. Но великий князь был фактически оторван от своей коллекции, поскольку большая часть ее осталась в столице, что исключало возможность серьезной исследовательской работы. Опубликовав три части сочинения о чешуекрылых Кавказа, Николай Михайлович больше не печатал трудов по энтомологии. Из его переписки с Николаем II видно, что уже к середине 1890-х гг. интересы великого князя все больше и больше смещаются в сторону исследований в области российской истории.
Была еще одна, естественная, причина постепенного угасания деятельности кружка. В последнее десятилетие XIX в. его члены один за другим уходили из жизни. Все это были энтомологи солидные, признанные, многоопытные, но, увы, уже далеко не молодые (по меркам того времени, когда средняя продолжительность жизни в России составляла около 30 лет): Кристоф 1831 г. рождения, Фиксен — 1832-го, Ершов — 1837-го.
В августе 1892 г. скончался на своем лепидоптерологическом посту Карл Фиксен. Он умер в Грузии, возвращаясь из Боржоми, где по приглашению Николая Михайловича коллекционировал насекомых. Причиной стала трагическая случайность — заражение крови после несложной операции, которую ему пришлось сделать «в полевых условиях». Карл Фиксен нашел свое последнее пристанище «под мраморным крестом, на скалистом горном выступе, у дороги, ведущей в Ахалцихе, городок на юге Грузии»[335]. Смерть практически «по Набокову» (см. эпиграф к этой главе).
Через два года, в ноябре 1894-го, ушел из жизни Гуго Кристоф, что стало большой потерей для всех сотрудников князя. Он был «глубоко преданный своему делу, прелестный человек, всеми нами уважаемый», — вспоминал Алфераки[336]. В марте 1896 г. не стало одного из самых уважаемых лепидоптерологов, Н. Ершова. Но особенно тяжелое впечатление на всех членов кружка и самого Николая Михайловича произвело самоубийство наиболее преданного и давнего его помощника, Густава Ивановича Сиверса. Эта смерть вызвала немалый общественный резонанс, информация о ней дошла даже до самодержца всероссийского Николая II. Мы позволим себе подробнее остановиться на данном сюжете, поскольку он ярко характеризует близкие отношения членов кружка между собой и великого князя со своими подчиненными.