Велико ли протяжение жизни человеческой?

Торопиться надо, торопиться, не теряя дня и часа, если хотите полностью послужить науке и согражданам.

Вторая глава набоковского романа «Дар», о котором мы уже не раз говорили, — это своего рода лепидоптерологическая поэма, в которой русский писатель отдал щедрую дань главному увлечению своей жизни. В ней рассказывается об отце главного героя романа, энтомологе и путешественнике Константине Годунове-Чердынцеве — собирательном образе русских исследователей-натуралистов. Многие из них упоминаются в книге под своими подлинными именами. (Среди прочих Набоков называет Н. М. Пржевальского, П. К. Козлова, М. М. Березовского и Л. Г. Корнилова, который до того, как стать военачальником, совершил несколько рекогносцировочных экспедиций и поездок в Восточный Туркестан, Индию и Китай.) Автор детально описывает деятельность К. Годунова-Чердынцева, его научные интересы, маршруты путешествий. В романе сын путешественника вспоминает, что «Холодковский называл его отца „конквистадором[233] русской энтомологии“»[234]. А ниже, цитируя описание отцом весны в горах Наньшаня, приводит фразу из «записок друга моего отца — Григория Ефимовича Грумм-Гржимайло», запавшую в его память потому, что это «говорит не невежда-поэт, а гениальный естествоиспытатель»[235]. Возможно, утверждение о гениальности Грумм-Гржимайло несколько преувеличено, но мы полагаем, что оно в известной степени отражает оценку современниками его научной деятельности. Если же использовать это определение, то Григория Ефимовича можно назвать гениальным дилетантом (не вкладывая в это слово никакого уничижительного смысла). Будучи биологом по образованию, он смело вторгался в чужие для него области знания, где царили профессионалы, не всегда благожелательно приветствовавшие в своих «владениях» честолюбивого пришельца. Особенно это касается гуманитарных дисциплин, в которые Грумм-Гржимайло в итоге внес существенный вклад. Но об этом позже, ближе к концу нашего «Портрета».

Искать прототипы литературных героев, созданных крупными писателями, дело рискованное. Лев Толстой писал об одном из своих персонажей так: «Андрей Болконский — никто, как и всякое лицо романиста, а не писателя личностей или мемуаров. Я бы стыдился печататься, ежели бы весь мой труд состоял в том, чтобы списать портрет, разузнать, запомнить…»[236] И все же нужно подчеркнуть, что в придуманной Набоковым для его персонажа биографии можно найти много совпадений с историческим Г. Е. Грумм-Гржимайло. Кроме двойной фамилии, это и год рождения — 1860-й, и профессиональное занятие лепидоптерологией, и сотрудничество с великим князем Николаем Михайловичем. А также маршруты путешествий (по Фергане, Памиру и Западному Китаю, Наньшаню и др.), полемика с Отто Штаудингером, членство в одних и тех же научных обществах и другие детали. Думается, что биография и личность Григория Ефимовича послужили Набокову главным источником вдохновения при составлении жизнеописания Константина Годунова-Чердынцева. Работая над «Даром», он щедро черпал сведения и описания из книг и отчетов Грумм-Гржимайло. Комментаторы выявили в тексте романа большое число скрытых цитат и парафраз из их сочинений[237].

Выразительный, хотя и откровенно субъективный портрет Григория Ефимовича в зрелом возрасте находим в воспоминаниях зоолога Александра Никольского:

Из путешественников по Средней Азии я хорошо знал Г. Е. Грумм-Гржимайло. Он кончил курс на естественном отделении Петербургского университета двумя годами позже меня и занимался специально бабочками. Это был высокий, очень некрасивый человек, с желтым цветом лица и с резким скрипучим голосом. В географических кругах его шутя называли «ногой европейца», потому что по возвращении из каждого путешествия на докладе Географическому обществу он всякий раз сообщал, что он был в таких местах, куда еще не ступала нога европейца[238].

Но Грумм-Гржимайло не на пустом месте подчеркивал свою роль исследователя-первопроходца, он и на самом деле был таковым. Подобно историческим испанским конкистадорам, он отважно проникал в земли незнаемые и покорял их, только не силой оружия, а научным методом: изучал, описывал, наносил на карту. Готовясь выступить в свою вторую Памирскую экспедицию (1885 г.), он сообщал из Самарканда директору Зоологического музея Академии наук академику Александру Штрауху: «При моей энергии полагаю, что удастся собрать громадные коллекции, которые очевидно и будут мною презентованы после разборки Академии. Еду в страны, не посещенные ни одним зоологом и частью в такие, где не ступала нога европейца. Думаю, удастся достать много гималайских видов»[239]. И это не была самонадеянная похвальба молодого искателя приключений.

Причиной всему, как мы уже знаем, стали бабочки. Чтобы разобраться, почему именно они привлекли пристальный интерес Г. Грумм-Гржимайло, приведем некоторые факты его биографии[240]. Григорий Ефимович происходил из старинного, но обедневшего рода польских шляхтичей. Его отец служил чиновником департамента внешней торговли Министерства финансов, а в 1867 г. стал одним из первых частных нотариусов Санкт-Петербурга. Из шестерых его детей (четыре сына и две дочери) трое многого достигли в жизни. Брат Михаил (1861–1921), сопровождавший Григория в двух экспедициях, дослужился до чина генерал-майора, был известен как изобретатель в области военной техники и снаряжения. После революции его судьба сложилась трагически. Он воевал в Белой армии под началом генерала Деникина, в сентябре 1920 г. решил вернуться в Москву, но был по пути арестован, заключен в Бутырскую тюрьму, где 8 мая 1921 г. умер[241]. Другой брат, Владимир Ефимович Грум-Гржимайло (1864–1928), стал известным ученым-технологом, одним из крупнейших российских специалистов в области металлургии. В 1927 г. был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР.

Надо сказать, что Григорию Ефимовичу повезло не только встретить на своем жизненном пути великого князя Николая Михайловича, но и стать крестником графа Сергея Дмитриевича Шереметева (1844–1918), видного общественного деятеля, коллекционера, историка, благотворителя. Было ли это простой случайностью, мы не знаем. Известно только, что семья Грум-Гржимайло летом жила на даче в местечке Ульянка, под Петербургом (сейчас входит в городскую черту). По соседству находилась усадьба именитого семейства, и маленький Григорий был крещен в домовой церкви Шереметевых[242], а его крестным отцом стал тогда 16-летний Сергей Дмитриевич. Возможно, знакомству двух семей, стоящих явно на разных ступенях социальной иерархии (потомки обедневшей польской шляхты и одна из богатейших семей империи!), способствовало то, что бабушка Григория Ефимовича принадлежала к одной из ветвей рода князей Долгоруковых, не менее древнего и знатного, чем графы Шереметевы.

Восприемник Григория с должной ответственностью относился к своему крестнику и поддерживал его в трудные моменты жизни после ранней смерти отца. Именно граф Шереметев три года оплачивал его обучение в Училище правоведения. Правда, в 1874 г. он прекратил финансовую поддержку, и мать была вынуждена перевести Григория в 3-ю Санкт-Петербургскую военную гимназию в надежде, что в будущем он выберет военную карьеру. По военной стезе он все-таки не пошел — мешали сильная близорукость и желание изучать в университете естественные науки. Сын и биограф ученого А. Г. Грумм-Гржимайло[243] рассказывал: «Григория Ефимовича еще с детства привлекал к себе мир насекомых, а к бабочкам, этим наиболее изящным живым произведениям природы, он имел уже тогда особую страсть. Они-то и научили его со временем читать великую книгу природы и увлекали его все дальше и дальше вглубь Азии»[244].

Будучи учеником гимназии, а потом студентом, Григорий зарабатывал на жизнь классическим для юноши его круга способом — давал частные уроки. Кроме того, у него обнаружились художественные способности, и он подрабатывал иллюстратором в популярном тогда семейном журнале «Нива».

В 1880 г. Грумм-Гржимайло стал студентом естественного отделения физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета. Деньги для оплаты обучения добывал репетиторством. К учебе студент Грумм-Гржимайло относился очень ответственно, прекрасно понимая, что от успехов в университете зависит его будущее. Уже в те годы проявились лидерские и организаторские способности нашего героя. У себя дома он устроил студенческий кружок для совместного обсуждения прочитанных книг. Его посещали — кто часто, кто изредка — будущие академики Владимир Вернадский (основатель биогеохимии и создатель учения о биосфере), Сергей Платонов (один из крупнейших русских историков) и Николай Книпович (известный морской биолог).

Первое профессиональное знакомство с миром насекомых произошло у Григория Ефимовича незадолго до поступления в университет. Придя на занятия к одному из своих учеников, он застал у него дома очень незаурядного человека, интересы которого простирались от ихтиологии до философии истории. Это был Николай Данилевский (1822–1885), которого сейчас знают в основном как автора трактата «Россия и Европа», где он предложил оригинальный взгляд на всемирную историю и на проблему взаимоотношений славянской и западноевропейской цивилизаций. Также Данилевский пытался, хотя и не очень успешно, бороться с охватившим русское образованное общество увлечением теорией Дарвина. Он критиковал — и во многом справедливо — дарвинизм, подмечая в нем слабые места, которые были устранены биологами-эволюционистами много позже, к середине ХХ в.

Как биолог, Данилевский отличался практическим складом ума. Он много занимался вопросами рациональной организации рыбных промыслов в России, бывал в дальних рыбохозяйственных экспедициях, а позже в своем крымском имении столкнулся с новым вызовом времени. Имя ему — филлоксера, или виноградная тля.

«Ангел ты мой! Пупырчик ты этакий! Филлоксера души моей!» — обращался мысленно к своей молодой жене незадачливый герой рассказа Чехова «Счастливчик». Сейчас это звучит забавно, а в те годы владельцы виноградников Крыма и других районов юга России едва ли бы оценили игривый чеховский юмор. Им было совершенно не смешно. Филлоксера, она же Dactylosphaera vitifoliae, она же Phylloxera vastatrix, — это микроскопическое насекомое, «пупырчик» миллиметрового размера, дальний родственник постельного клопа. Подобно другому знаменитому врагу сельского хозяйства, колорадскому жуку, в конце XIX в. этот вид проник в Старый Свет из Северной Америки. Филлоксера принялась опустошать на корню виноградники Франции, Италии, Испании и других стран юга Европы. Винодельческая отрасль в них оказалась под угрозой уничтожения. Французское правительство назначило «за голову филлоксеры» (то есть за изобретение эффективного способа борьбы с ней) награду в 300 000 франков, но она осталась невостребованной. Несмотря на строгий запрет импорта виноградной лозы, установленный в России с 1873 г., вредитель все-таки проник в нашу страну. В битву с ним включились не только крупные русские биологи (например, эмбриолог и эволюционист Александр Ковалевский), но и армейские команды.

А. Г. Грумм-Гржимайло сообщает, что встреча его отца с Данилевским произошла 10 февраля 1880 г. В завязавшемся разговоре молодой репетитор показал немалую осведомленность в филлоксерном вопросе, за которым следил по заграничным журналам. Данилевский так был этим впечатлен, что пригласил юношу на должность секретаря филлоксерной комиссии при Министерстве государственных имуществ, которая начала работу 1 марта того же года. Сам Грумм-Гржимайло считал это событие стартовой точкой своей научной карьеры. На тот момент зараженные филлоксерой виноградники в России еще не были известны. Комиссию создали загодя, как бы с упреждением, так как сведущие энтомологи понимали, что, несмотря на таможенные запреты и карантины, рано или поздно вредитель проникнет в нашу страну. Ждать долго не пришлось. В октябре 1880 г. Данилевский обнаружил филлоксеру на Южном берегу Крыма[245].

Работа в комиссии дала Грумм-Гржимайло возможность провести лето 1881 г. в Крыму, в имении Данилевского. Там он не только обследовал виноградники, но и усердно ловил бабочек, составляя собственную коллекцию. В университете его увлечение лепидоптерологией поддержал профессор зоологии Николай Вагнер (1829–1907) — еще один оригинальный представитель русской интеллигенции, известный как энтомолог, писатель-беллетрист, а также убежденный сторонник модного в те годы спиритизма (то есть учения о возможности общаться с «миром духов»). Вагнер был расположен к Григорию Грумм-Гржимайло и даже предлагал ему по окончании учебы остаться при кафедре зоологии для подготовки к профессорскому званию (аналог современной аспирантуры). Но Грумм-Гржимайло предпочел карьере университетского профессора менее спокойный, но крайне увлекательный и насыщенный, хотя и опасный образ жизни полевого натуралиста[246].

Когда в ноябре 1883 г. он был представлен великому князю, в его багаже, кроме экспедиции в Крым, числились поездки на поиски бабочек в Бессарабию и Поволжье, в частности в энтомологическую Мекку — Сарепту. Почему Николай Михайлович решил, что его новый знакомый достаточно подготовлен для самостоятельного путешествия на край света — Памир, мы достоверно не знаем. Возможно, предложение великого князя так воодушевило юного исследователя, что Грумм-Гржимайло сумел его убедить в своих способностях как путешественника. Чтобы отправиться в свою первую экспедицию на Памир, начало которой было назначено на 1 марта, поскольку «весна в Фергане открывается сравнительно очень рано»[247], Григорию Ефимовичу пришлось подать прошение декану с просьбой досрочно сдать экзамены за университетский курс. Такой шаг предполагал не только преодоление разных формальностей, но и упорный труд со стороны самого экзаменующегося. Однако он был уверен, что неизведанный Памир определенно «стоил обедни».

Успешно окончив университет, Грумм-Гржимайло получил степень «кандидата естественных наук»[248] (сопоставим с современным красным дипломом магистра) и отправился в свое первое путешествие на Памир. За ним последовало еще три экспедиции в этот малоизученный район, а в 1889–1890 гг. состоялась большая экспедиция в Западный Китай. За семь лет почти непрерывных странствий по диким и опасным краям из энтомолога Грумм-Гржимайло выработался, по словам почетного президента Географического общества Ю. М. Шокальского, «настоящий путешественник, настоящий натуралист»[249].

* * *

Авторы энциклопедий, научно-популярных книг и статей об ученых затратили массу усилий на поиск определений и эпитетов, которые помогли бы расположить их героев в некоей табели о рангах. Они выяснили, что кроме рядовых научных работников, кому нет места в энциклопедиях, бывают еще ученые большего калибра. Их именуют «выдающиеся», «видные», «блестящие», «маститые», «крупные», не говоря уже о «великих» и «гениальных». Спорить о содержательной составляющей этих категорий сложно. Ведь никто и никогда еще не выработал бесспорной системы критериев, по которой можно было бы безошибочно раздавать ярлычки-метки и надежно отличать «крупного» ученого от «блестящего». Но мы думаем, что существует как минимум один критерий, отделяющий «выдающихся» (в самом широком смысле слова) деятелей науки от «простых».

Обычный труженик науки, каким бы трудолюбивым и усердным он ни был, идет по уже проторенной дороге, используя разработанные другими методы и подходы, следуя усвоенным им некогда стереотипам. Можно сказать, что он смотрит на изучаемый им мир глазами своих более креативных предшественников и коллег, создавших удобные для использования объясняющие шаблоны и модели. Исследователь более высокого полета отличается способностью взглянуть на свой предмет оригинально, как никто другой до него. Это интеллектуальный новатор, истинный первопроходец (даже если он свою жизнь в науке провел, не покидая рабочего кабинета).

В этом отношении несомненные способности и разносторонние глубокие знания Григория Грумм-Гржимайло были очевидны. Даже в начале своей карьеры, занимаясь еще исключительно бабочками, он отличался оригинальным подходом к их изучению. Достаточно сравнить его сочинение о чешуекрылых Памира (четвертый том великокняжеских «Мемуаров») со схожим по объему и задаче трудом Отто Штаудингера «Бабочки Амурского края» (в шестом томе тех же «Mémoires»). Монография дрезденского энтомолога посвящена почти целиком описанию бабочек, а сведения о природе самой амурской земли, где они обитают, сведены к очень краткому очерку, занявшему менее двух страниц из 575.

В работе Грумм-Гржимайло описания чешуекрылых тоже занимают центральное место, но насколько же подробнее и глубже, чем его немецкий коллега, он подошел к анализу их среды обитания! Физико-географический очерк Памира, а также описание геологической истории этой горной страны составляют в монографии 139 страниц (около одной четверти текста). Автор собрал фактически все, что знала наука тех лет о природе Памира. Исследователь видел перед собой задачу не только с максимальной полнотой определить число живущих там бабочек и дать им всем названия. Памир для него — это не «фон», а «арена жизни», сцена лепидоптерологического театра, куда, словно актеры из-за кулис, являлись различные виды бабочек, сменявшие друг друга вслед за сменой декораций, то есть условий существования. Менялся климат, поднимались горные вершины, реки пробивали в хребтах глубокие ущелья. Лик Памира никогда не был застывшим, завершенным. Идея Грумм-Гржимайло, весьма новаторская для своего времени, заключалась в том, чтобы изучать фауну чешуекрылых не как сухой перечень видов, а как самостоятельное целое, развивающееся в тесной связи с геологической историей памирских гор. В поисках корней этой фауны автор погружался в отдаленное прошлое, в мезозойскую эру, когда Памир был очень молодой горной системой, куда с разных концов Евразии начали проникать существовавшие тогда бабочки.

Сам Григорий Ефимович вполне понимал новизну такого подхода и определенно гордился им. В предисловии к своему труду он с законным основанием писал:

Покойный генерал Пржевальский называл свои путешествия во Внутреннюю Азию «научными разведками». Можно сказать, что и все мои работы, в которых я пытаюсь указать, как следует изучать фауну каждой страны, носят тот же характер. Совершенно естественно, что первая попытка разработки зоологического материала на основе [результатов] геологических исследований не может оказаться безупречной. Я также не думаю, что метод, избранный мной для своих изысканий, всегда удобен и совершенно верен во всех отношениях. Тем не менее он вводит совершенно новый и вполне обоснованный подход к системе разработки материалов, практикуемой во всех отраслях естествознания от Линнея до наших дней. Новаторы были всегда, но не нашлось ни одного, который имел бы счастье работать в столь же благоприятных условиях, как я[250].

Но мало того. Отправившись «на Памиры» на средства частного лица, в качестве сборщика насекомых для великокняжеской коллекции, Грумм-Гржимайло добывал не одних только бабочек. Он отлично понимал, что попал в «белое пятно» на зоологической карте мира и, вероятно с разрешения великого князя, пополнял свою коллекцию, фигурально выражаясь, всем, что движется. Эти материалы Григорий Ефимович предполагал передать в дар Зоологическому музею Академии наук. И он очень эмоционально отреагировал, когда директор музея, академик Штраух, отказался принять присланные ему шкуры зверей, потому что «они сняты плохо и не имеют черепов». Из далекого Самарканда кандидат естественных наук выговаривал почтенному академику, словно нерадивому школяру, не особо стесняясь в выборе выражений:

Я не диллетант (так! — М. В., Т. Ю.), нелепости очевидной не сделаю и знаю не хуже другого, что годится, что не годится для Музея. Если я пересылал шкурки, не готовые для постановки, то делал это не без основания. <…> все присланное Вам имеет свой громадный интерес, и мне очень жаль, что Вы всем этим пренебрегаете, тем более жаль, что ведь я выслал это не для продажи. Я сам зоолог и, вероятно, интересуюсь географическим распределением животных не менее Вас, многоуважаемый Александр Александрович. Пересылая их, я руководствовался еще и следующим советом Модеста Николаевича: берите все, что попадается под руку; не смущайтесь, что шкура плоха — берите, сгодится все <…>, ходите по базарам, покупайте и проч. <…> Ввиду всего вышесказанного, я рассчитываю, что Вы не станете уже больше смотреть на меня как на торгаша какого-то. Я более, чем кто-нибудь, готов жертвовать и деньги, и время, и здоровье свое на то, чтобы подвинуть науку вперед хоть на сколько-нибудь[251].

Возмущение и досаду путешественника понять можно. Штраух едва ли представлял себе, с какими каждодневными сложностями и опасностями сталкивался в те времена любой исследователь Центральной Азии. Легко ли с весьма примитивными (по нашим меркам) техническими средствами месяцами странствовать по труднопроходимым горам, бесплодным и негостеприимным пустыням, по землям, где «камень — зверь, вода — зверь и даже бабочка и та норовит укусить»[252].

Яркую картину экспедиционных будней братьев Грум-Гржимайло дает П. П. Семенов:

При короткости зимних дней путешественникам требовалось вставать в 1 час ночи, пить чай и вьючить бесконечный обоз в совершенной темноте и при морозе в –20 до –25 градусов; затем их донимали жестокие зимние ветры с cеверо-востока, которые леденили ноги, лицо и руки. <…> Вследствие сильного мороза (в полдень, почти на солнце –17°) при ужасной буре долго сидеть на лошади было немыслимо, идти же против ветра в валенках и шубах трудно — а приходилось идти несмотря на то, что буран сгонял с дороги не только пешехода, но и завьюченных лошадей.

На пути домой экспедиция, самонадеянно отказавшаяся от услуг проводников, заблудилась в горах Наньшань.

Вдруг наступившая непогода, снежные бураны, жестокие для августа месяца морозы, постоянный туман, наделавший путешественникам много бед, их полнейшее одиночество среди невообразимых масс снега, все это в совокупности помешало успеху здесь изысканий и заставило экспедицию более думать о том — как бы выбраться из трудного положения, в которое она сама себя поставила, решившись идти без проводников <…> Среди снегов и болот, без топлива и хлеба, донимаемые снежными буранами и резкими холодными ветрами, изнуренные часто бесплодной ходьбой, ради отыскания прохода в горах <…> они представляли собою довольно жалкое зрелище; и только страстное желание поскорей выбраться из этой ловушки, в которую попала экспедиция, заставляло их искать и двигаться, двигаться и искать, не думая ни о чем более, как только о том — как найти дорогу…[253]

В таких обстоятельствах каждая новая шкура (пусть и плохо снятая), любой новый череп животного (пусть и сломанный) доставался потом и кровью.

Самым замечательным из охотничьих приключений братьев Грум-Гржимайло стала добыча в Джунгарии четырех экземпляров дикой лошади, известной как лошадь Пржевальского[254]. Ее шкура, на основе которой зоолог И. С. Поляков составил первое научное описание нового вида[255], была добыта туземными охотниками и подарена Пржевальскому во время его пребывания в городе Зайсане (ныне Восточно-Казахстанская область Республики Казахстан)[256]. Кроме этой шкуры, принадлежавшей к тому же лошади-подростку, в распоряжении зоологов не имелось ровным счетом ничего. Братья Михаил и Григорий Грум-Гржимайло стали первыми европейскими путешественниками, которым удалось поохотиться на лошадь Пржевальского и изучить ее в естественной среде обитания. Специально для этого им пришлось отклониться в сторону от маршрута своего следования. По возвращении домой Михаил поместил в популярном журнале «Нива» очерк, впервые в европейской литературе описав повадки дикой лошади. Вот небольшой отрывок из него:

Не успел я отползти и шестидесяти шагов, как с фырканьем и храпом вылетел из кустов жеребец. Казалось, это сказочная лошадь, — так хорош был дикарь. Описав крутую дугу около меня, он поднялся на дыбы, как бы желая своим свирепым видом и храпом испугать врага. Клубы пара валили из его ноздрей. Вероятно, ветер был неблагоприятный, и он меня не почуял, потому что, вдруг опустившись на все четыре ноги, он снова пронесся карьером мимо меня и остановился с подветренной стороны.

Грянул выстрел. <…> Лошадь упала на бок и осталась неподвижной. Не могу выразить того чувства радости, которое охватило меня. Наконец-то мы добыли то, что еще в Петербурге было темой бесконечных разговоров; удалось убить животное, которое так старательно искал и не нашел знаменитый охотник и стрелок Пржевальский. Минут через десять подъехал брат…[257]

Братья охотились и на хавтагаев — диких верблюдов, ныне почти исчезнувших[258].

Надо сказать, что поиски средств для осуществления экспедиции в Западный Китай потребовали от Григория Ефимовича исключительных усилий. Несмотря на то что путешествие проводилось по инициативе РГО и в его подготовке участвовал лично вице-председатель П. П. Семенов (пока еще не Тян-Шанский), финансовое положение общества не позволяло полностью покрыть все расходы. Братья Грум-Гржимайло получили от него всего 2000 рублей — очень маленькую сумму для такого далекого и продолжительного путешествия. Экспедиции предстояло пройти от Восточного Тянь-Шаня по Джунгарской Гоби до озера Лобнор, пересечь горную систему Наньшань в ее средней части, выйти к озеру Кукунор и далее проследовать в долину Хуанхэ, или Желтой реки. Чтобы понять масштабность проекта, достаточно посмотреть на карту Центральной Азии!

В письме к графу С. Д. Шереметеву, прося о материальной помощи, Грумм-Гржимайло с горечью писал: «Вы, граф, и понятия себе составить не можете, сколько трудов, хлопот и огорчений стоит мне всякая моя экспедиция, а нынешняя в этом отношении превзошла все прочие. <…>. Расшаркиванья, просьбы, всевозможнейшие любезности лицам, которые этого никоим образом не заслуживают, наконец, лесть и тому подобное»[259]. Но крестный в этот раз не оказал ему поддержку.

Выручил Николай Михайлович, снова выделивший своему бывшему сотруднику немалые средства (6000 рублей) на осуществление экспедиции. Кстати, эту сумму великий князь планировал израсходовать на очередное путешествие по Памиру, которое предлагал совершить Грумм-Гржимайло. Однако в итоге он согласился с изменением маршрута с Памира на Западный Китай[260]. Но даже с учетом великокняжеского пожертвования общий бюджет экспедиции не превысил 10 000 рублей. Грумм-Гржимайло сравнивал эту собранную в складчину сумму с 53 000 рублей, высочайше дарованных Пржевальскому в 1888 г. на его очередную экспедицию в Центральную Азию, не состоявшуюся из-за смерти путешественника. В письме академику Штрауху, отправленном из оазиса Хами в Западном Китае, Григорий Ефимович сообщал:

Будущее <…> рисуется мне в самых мрачных красках, т. к. денег у меня осталось всего-навсего немногим более 650 р. Я именно обращаюсь к Вам и к Совету Географического Общ[ества] с просьбой выручить меня из надвигающейся беды. Я чувствую за собой это право, т. к. ради целей Геогр[афии] и Зоол[огии] я израсходовал немало сотен рублей из числа тех, что выданы мне Его Высочеством с специальным назначением[261]. <…> Если Вы припомните, то Пржевальский за все свои 4 экс[педиции], т. е. 9 лет сбора, привез всего-навсего 703 экз. млекопит[ающих]. Поэтому цифра — 110 экз., приведенная выше, доказывает Вам, что не один Пржевальский может привозить значит[ельные] по громоздкости коллекции, а если уж Вы не отказываете в помощи человеку, располагавшему значит[ельными] средствами, то, я думаю, не станете отказывать в ней и мне, предпринявшему дело с ничтожной суммой и добившемуся одинаковых результатов[262].

Научные результаты братьев Грум-Гржимайло c лихвой оправдали все израсходованные на эту экспедицию средства. По подсчетам специалистов, путешественники прошли 7250 км. Ими были определены абсолютные высоты 148 и астрономические координаты 42 пунктов[263], проведены метеорологические наблюдения, сделаны многочисленные ландшафтные и этнографические фотоснимки, собраны этнографические материалы и значительные естественно-научные коллекции. Так, только энтомологические сборы включали 35 000 экземпляров насекомых (причем не только бабочек). Экспедиционные фотографии братьев Грум-Гржимайло экспонировались в 1891 г. на выставке, организованной Императорским Русским техническим обществом, и были отмечены бронзовой медалью[264]. Большая их часть затем была воспроизведена в трехтомнике «Описание путешествия в Западный Китай».

И все же главными достижениями экспедиции стали географические открытия. Братьям Грум-Гржимайло принадлежит первенство[265] в обнаружении в глубине Азиатского континента Люкчунской (Турфанской) впадины, лежащей, по современным данным, на 154 м ниже уровня моря[266]. Такова эта удивительная страна, Центральная Азия (впрочем, в те годы этот огромный регион назывался и Средней Азией, и Внутренней Азией, и даже Нагорной Азией)[267], в которой «крыша мира» — Памир и Гималаи — соседствует с одним из самых глубоких на свете «подвалов». Кроме того, Грум-Гржимайло выявили, что на месте обозначенной на географических картах Хамийской пустыни находится нагорье Бэйшань. Оно является отдельной горной системой, перемычкой между Восточным Тянь-Шанем и Наньшанем. Более детальное геологическое изучение Бэйшаня через три года провел В. А. Обручев (1863–1956)[268]. По мнению известного геолога К. И. Богдановича (1864–1947), эти два открытия братьев Грум-Гржимайло имели «глубокое теоретическое значение для объяснения [геологического] развития Азии»[269].

В итоге вице-председатель РГО П. П. Семенов оценил путешествие братьев как одну «из интереснейших и наиболее удавшихся экспедиций последнего десятилетия в Центральной Азии»[270].

В 1891 г. РГО наградило Григория Грумм-Гржимайло премией имени Н. М. Пржевальского, только что учрежденной для «поощрения трудов русских путешественников». Она присуждалась исследователям, которым требовалась материальная поддержка после возвращения из экспедиции, или для научной обработки собранных ими коллекций. Его брат удостоился серебряной медали имени все того же Пржевальского[271]. В 1895 г. Нидерландское географическое общество избрало Григория Ефимовича своим почетным членом. А за два года до этого, в 1893 г., Парижская академия наук (Académie des sciences) наградила его премией имени П. А. Чихачева (le prix Tchihatchef) за изучение Памира, Западного Китая и Тянь-Шаня[272]. И здесь не обошлось без инициативы, проявленной великим князем Николаем Михайловичем. Получив радостное известие о своем награждении, Грумм-Гржимайло направил ему благодарственное письмо, в котором писал: «Сознавая вполне, что всеми своими успехами я обязан преимущественно Вам, Ваше императорское высочество, я и за этот успех спешу прежде всего благодарить Вас»[273]. (Полный текст письма приведен в Приложении к нашей книге, см. здесь.)

В ходе своих путешествий Грумм-Гржимайло много внимания уделял изучению нравов и обычаев, быта, черт характера местных народностей. Не владея восточными языками, Григорий Ефимович тем не менее пытался составлять словарь их наречий, собирать фольклор. Отчеты Грумм-Гржимайло о путешествиях полны живописных этнографических подробностей. Сегодняшний читатель, знакомясь с ними, может удивиться оценивающему и несколько высокомерному тону, с которым описывал аборигенное население русский путешественник. Взгляд Грумм-Гржимайло — это взгляд человека, чувствующего огромную дистанцию между собой и местными жителями и не скрывающего свои субъективные суждения. Так, быт и нравы таджиков он ставил гораздо выше обычаев «кара-киргизов» (так тогда называлось коренное население современной Киргизии). Последних Григорий Ефимович описывал покровительственным тоном, как неразумных детей природы (по его мнению, они в массе своей «ленивы, склонны к обману»):

Уже ранней весной, в апреле, едва успеют развернуться почки дерев и земля покрыться зеленым пушком, выходят из своих зимовок андижанские, ошские и маргеланские киргизы и длинной чередой со стадами и скарбом направляются в горы.

Это громадный праздник для них. Этого дня они ждали всю нестерпимую и долгую зиму. Замкнутый на зиму в глиняный квадрат, служащий ему защитой от снежных буранов, киргиз наконец на свободе. Уже при сборах в дорогу он зря суетится. Его точно бьет лихорадка. Он ходит без всякой нужды, без всякой видимой цели толкнет в бок собаку или загонит овцу. Постоит, постоит и вдруг неожиданно захохочет очень шумно и глупо. <…>

Впрочем, мужчине-киргизу нет дела до сборов. Это работа только для женщин. Им приходится снимать и ставить кибитки, вьючить лошадей и верблюдов и присматривать за добром и детьми, и это — всегда и всюду, даже в дороге. На долю мужчины выпадает задача несколько легче — бездумно и без пользы на истощенной лошаденке скакать по сторонам караванов, браниться, при случае дать тумака, нахлестать упрямого верблюда нагайкой или подогнать где скотину, вообще тунеядствовать. <…>

Магометане они очень плохие, религию игнорируют, кажется, вовсе, и за обряды принимаются только тогда, когда аул навещает ходжа. Это бывает раз в год, в Рамазан. Ходжу они почитают, принимают его очень радушно, выслушивают его назидания, но относятся к ним безучастно. Молиться они не умеют, а намаз совершают только старцы, причем болтают Бог знает что…[274]

В его словах порой чувствуется сознание собственного европейского превосходства, как, например, в рассказе о кара-киргизах:

На лошадях они ловки, но народ это слабый и с европейцами тягаться им не приходится. <…> Кара-киргизы что малые дети. Им необходим человек, который бы управлял ими, держал их в руках[275].

Конечно, это очень поверхностная, беглая оценка проезжего путешественника, не имеющего времени по-настоящему погрузиться в повседневный быт туземцев, пожить с ними одной жизнью, узнать поближе. Но такое отношение было свойственно не только Грумм-Гржимайло. Практически все европейские путешественники того времени что в Африке, что в Южной Америке, что в Центральной Азии считали свое превосходство над местными народами чем-то само собой разумеющимся. Грумм-Гржимайло лишь следовал общему убеждению. Может быть, только Н. Н. Миклухо-Маклай несколько выделялся из этого ряда. Но было бы наивно оценивать исследователей той эпохи по современным меркам. Они думали, писали и действовали в соответствии с духом своего века — века пара, электричества и колониальных захватов.

Сложно сказать, как сказывался европоцентристский образ мыслей Грумм-Гржимайло на его взаимодействии с местными жителями во время путешествий. Сведения об этом противоречивы. Например, русский путешественник Петр Козлов, побывавший в 1909 г. в оазисе Гуйдуй в верховьях реки Хуанхэ, сообщал о весьма радушном приеме экспедиции его обитателями. Один из местных начальников заявил, что «русские путешественники должно быть все прекрасные люди, так как он уже и раньше имел счастье встречаться с исследователями Азии — братьями Грум-Гржимайло, или „Голо-Моло“, как выговаривал китаец, снискавшими себе среди аборигенов всеобщее уважение»[276]. Михаил Грум-Гржимайло тоже писал, что в своем путешествии они старались поддерживать самые лучшие отношения с туземцами, «в чем и не раскаивались, ибо нередко среди хвастливой болтовни, вранья, подчас назойливых расспросов и приставаний, мы получали драгоценные указания, с избытком вознаграждавшие нас за наше терпение. Вообще, наш лагерь представлял базар, где с утра до вечера толпилась масса народа»[277].

Однако некоторые факты, известные из архивных документов, показывают, что не всегда экспедиционные будни Грумм-Гржимайло протекали так безмятежно. Честолюбие Григория Ефимовича, его искренняя убежденность в правильности собственных поступков, даже не совсем законных, вызывали трения и с местным населением, и с российскими дипломатами в местах его пребывания. Один из таких случаев произошел в ходе четвертой Памирской экспедиции и привел к конфликту с китайскими властями и русским консулом в Кашгаре Н. Ф. Петровским (1837–1908). В мае 1887 г. Грумм-Гржимайло, не имея разрешения китайской стороны, самовольно зашел со своим отрядом на территорию Поднебесной империи. Честно говоря, к современному ему Китаю и китайскому правительству он относился пренебрежительно, в чем признавался в своих публикациях[278]. Разумеется, такой поступок вызвал недовольство местных властей. Петровский в этих обстоятельствах никак не мог гарантировать экспедиции безопасность и настоял, чтобы экспедиционный отряд Грумм-Гржимайло как можно скорее покинул территорию Китая. Путешественник посчитал, что консул не прав. По его мнению, Петровский должен был отстоять перед китайскими чиновниками возможность изучения данной территории, и он не захотел принять приводимые консулом правовые аргументы. К сожалению, хотя, по сути, позиция Грумм-Гржимайло была совершенно ошибочна, он позволил себе в письмах графу Шереметеву весьма нелицеприятные высказывания о консуле. (Одно из таких писем приведено в Приложении, см. здесь.) Между тем Петровского с благодарностью вспоминали многие русские исследователи Центральной Азии. Сам не чуждый научных интересов, он старался содействовать путешественникам, чем только мог, особенно в сложном деле их взаимодействия с китайскими властями[279].

* * *

Начало 1890-х гг. — еще один ключевой период в жизни Грумм-Гржимайло, время важных перемен. Осенью 1891 г. братья «Голо-Моло» возвратились в Санкт-Петербург, и Григорий Ефимович сделался из странствующего натуралиста кабинетным ученым. Привезенные им из Китая разнообразные естественно-исторические материалы требовали обработки. Несколько лет ушло на написание фундаментального отчета о путешествии. Собранных в Западном Китае чешуекрылых он частью определил и описал сам, а частью отдал для изучения Сергею Алфераки. Впрочем, бабочки уже не составляли главного его интереса. Григорий Ефимович определенно не хотел провести оставшуюся часть жизни в амплуа узкого специалиста-лепидоптеролога. В списке его публикаций за 1891 г. появляется первая статья на тему, далекую от биологической специальности, — «Дунганский партизан Да-ху Баян-хур». Она вышла в журнале «Исторический вестник» и стала заявкой Грумм-Гржимайло на вхождение в новую для него область науки — историю народов Востока.

Григорию Ефимовичу исполнилось 30 с небольшим лет. Самая пора остепеняться, обзаводиться семейством. Надо полагать, он досконально продумал этот шаг, поскольку прекрасно понимал, что в случае женитьбы придется резко ограничить планы новых скитаний по неизведанным землям. Недаром же наш великий путешественник Пржевальский так и не обзавелся семьей, которая привязала бы его к дому, не позволяя совершать длительные экспедиции по Центральной Азии. Насущным вопросом оставались деньги. В те годы, когда женщины, как правило, не работали, а семьи с пятью или шестью детьми не являлись редкостью, на главу семейства ложилась серьезная нагрузка по материальному обеспечению своих домашних. Если, конечно, невеста не была состоятельной вдовой или наследницей миллионного состояния.

В бумагах Чарльза Дарвина сохранился любопытный документ — карандашный набросок, составленный им в пору раздумий о создании семьи. Как настоящий ученый, он проанализировал этот вопрос и тщательно сопоставил все аргументы за и против: «Удовольствие, доставляемое музыкой и женской болтовней. Все это хорошо для здоровья. Буду вынужден делать визиты и принимать родственников. Но ужасная потеря времени. <…> только представить себе: милая, нежная жена на диване, огонь в камине, и книги, и быть может музыка. <…> Жениться, жениться, жениться». Но несколькими строками ниже: если обзаведусь семьей, то «никогда не изучу французского языка — и не побываю на континенте — и не поеду в Америку — и не подымусь на воздушном шаре — и не предприму одинокой прогулки по Уэльсу, — бедный раб, тебе будет хуже, чем негру. — И затем ужасная бедность (разве что твоя жена будет добрее ангела и обладать деньгами)». Общий итог, который вывел для себя Дарвин, оказался позитивным: «Не унывай, уповай на случай — пристально посмотри вокруг себя — есть много счастливых рабов»[280].

Мы не знаем конкретно, что думал по этому поводу Грумм-Гржимайло и составлял ли для себя подобный список pro et contra. Но семью он создал, сделавшись еще одним из «счастливых рабов». Избранницей Григория Ефимовича стала его двоюродная сестра Евгения Без-Корнилович, дочь дяди по материнской линии. Девушка образованная, артистическая (окончила Одесскую консерваторию), но, насколько нам известно, не имевшая солидного приданого. Их свадьба состоялась 15 сентября 1891 г. в Севастополе.

Между тем денежные дела Григория Ефимовича обстояли совсем не блестяще. Еще в октябре 1888 г. он стал чиновником Министерства государственных имуществ и был причислен к Департаменту земледелия и сельской промышленности. Но с тех пор он в основном путешествовал и чиновной службой не был обременен. В мае 1891 г. император Александр III пожаловал ему орден Святого Владимира 4-й степени и пожизненную пенсию в размере 600 рублей в год за успешное осуществление экспедиции в Западный Китай[281]. Но на 50 рублей в месяц содержать семью в Петербурге было сложно. В 1890 г. средняя годовая плата за съемную квартиру (в них проживало тогда большинство петербуржцев) в столице составляла 362 рубля[282], и это не считая расходов на стол, одежду, воспитание детей. В 1893 г. Грумм-Гржимайло получает дополнительный доход — 3000 франков в год (премия имени Чихачева от Парижской академии наук), но и это не снимало всех проблем.

Вот почему, решившись жениться, Грумм-Гржимайло обратился с просьбой к великому князю принять его в штат своего двора. Увы, Николай Михайлович отказал своему бывшему сотруднику корректно, но недвусмысленно:

Сердечно поздравляю Вас с помолвкой и дай бог Вам всего лучшего на предстоящую новую жизнь. Как Вы и предполагали, но к сожалению у меня лично ни одного свободного, ни подходящего для Вас места не имеется, а что касается моих братьев, то они теперь все в отсутствии, но насколько мне известно и у них тоже все переполнено, особенно после женитьбы моего брата Михаила, который не имеет права сюда вернуться, и все его «министерство» разошлось по братьям[283].

Лукавил ли великий князь, опасаясь иметь своим подчиненным строптивого и непредсказуемого «Грумма», или на самом деле у него не было свободной вакансии, неизвестно. Однако отношения между старыми знакомыми от этого в целом не пострадали, хотя из доверительно-тесных они стали взаимно-уважительными. Об этом свидетельствуют, в частности, благодарственное письмо путешественника великому князю по случаю получения французской премии (1893 г.), посвящение Николаю Михайловичу первого тома «Описания Западного Китая» (1896 г.), разрешение великого князя работать с его коллекцией (сентябрь 1899 г.). Сентябрем 1899 г. датировано последнее из известных нам писем великого князя Григорию Ефимовичу. Оно выдержано в самом дружеском тоне, и в нем нет ни намека на какие-то глубокие разногласия. Наоборот, Николай Михайлович с удовлетворением расценивает обращение к нему Грумм-Гржимайло как доказательство, что тот помнит «доброе старое время»[284]. Кроме того, в 1907 г. Совет РГО присудил Григорию Ефимовичу свою главную награду — Константиновскую медаль. А мы знаем, что председателем РГО в это время был Николай Михайлович, именно он утверждал это решение, и без его согласия оно едва ли могло состояться.

Итак, великий князь Николай Михайлович и ставший признанным исследователем Центральной Азии Григорий Грумм-Гржимайло остались добрыми друзьями. Но после 1891 г. каждый из них пошел своей дорогой.

Грумм-Гржимайло сделался государственным служащим, чиновником Министерства финансов. Шансов зарабатывать на жизнь лепидоптерологией он не имел никаких. В Зоомузее свободных мест не было, да и жалованье там весьма скромное. От университетской карьеры, которая требовала длительной подготовки к профессорскому званию и защиты диссертации, он давно отказался. Но как, став чиновником, не превратиться в классического русского бюрократа, сидящего за столом с зеленым сукном и скучающего над бумагами? Как не оказаться среди тех, кто праздничные дни проводит за игрой в винт с такими же, как он сам, чиновниками, чуждыми всяких интеллектуальных запросов?

Нашему герою опять повезло. Его должность давала возможность творчески работать, а впоследствии даже продолжить далекие экспедиции. Его знания, опыт и аналитические способности бывалого путешественника и географа пригодились для решения насущных практических задач.

В 1893 г. ему поручают составить сводку данных «по физико-географическим и экономическим условиям Амурской области». Поручение было связано с проектом сооружения амурского участка Транссибирской магистрали, вслед за чем правительство ожидало притока переселенцев из Европейской России в эту область. Хотя Грумм-Гржимайло не бывал на Дальнем Востоке, он в течение года под руководством П. П. Семенова собрал и проанализировал огромный объем данных, подготовив внушительного размера том «Описание Амурской области».

Денег по-прежнему не хватало. Семья растет, растут и расходы. В 1892 г. родился сын Владимир, в 1894 г. — Алексей, в 1901 г. — дочь Ольга. Грумм-Гржимайло ищет источники дополнительного дохода. С 1892 г. он начал сотрудничество с «Энциклопедическим словарем Брокгауза и Ефрона», самой авторитетной дореволюционной энциклопедией, для которой подготовил несколько больших статей по географии Центральной Азии. В 1896 г. по предложению влиятельного дипломата и публициста князя Эспера Эсперовича Ухтомского (1861–1921) он возглавил Восточный отдел в газете «Санкт-Петербургские ведомости». По условиям контракта Грумм-Гржимайло должен был давать ежедневно (!) «не менее 200 строк газетного текста и в них отмечать все наиболее существенное в жизни азиатских государств и колониальных владений европейских держав»[285]. Почти два года (1896–1897) практически в каждом номере газеты появлялись его заметки, в которых рассматривались экономические, исторические, географические и политические вопросы, касающиеся стран Востока. Его шеф-редактор Э. Ухтомский — человек далеко не рядовой. Большой поклонник и знаток восточной культуры, этот родовитый аристократ из Рюриковичей был близок к императору Николаю II и, по мнению историков, в значительной степени определял его политику на Востоке. Став в октябре 1895 г. редактором «Санкт-Петербургских ведомостей», Ухтомский считал, что главная миссия газеты — «пропагандировать поворот России на Восток»[286]. Выбор Грумм-Гржимайло на должность главы Восточного отдела был, конечно, не случайным. Можно предположить даже, что на этом посту «кандидат естественных наук» и недавний охотник на бабочек в течение некоторого времени мог реально влиять на русскую политику на Дальнем Востоке. Вполне вероятно, что он формировал не только общественное мнение, но и взгляды самого государя императора! Эта гипотеза подтверждается тем, что «Санкт-Петербургские ведомости» быстро завоевали репутацию самого авторитетного в России издания по азиатским вопросам. «В обществе было известно о близости Ухтомского ко двору и к ведущим политическим деятелям, и это придавало газете статус полуофициального глашатая интересов Петербурга на Востоке»[287].

Но для Грумм-Гржимайло работа на Ухтомского оставалась вынужденным занятием, отвлекавшим его от подготовки капитальных ученых трудов. «Что делать! — сетовал он в разгар своей газетной лихорадки одному из коллег. — Приходится зарабатывать для прокормления семьи усиленными трудами, и когда выпадет наконец свободная минута, то берешься за свое дело, самое любимое и дорогое, с усталыми мозгами»[288].

Чтение списка публикаций Грумм-Гржимайло (1881–1936 гг.) — занятие весьма увлекательное. Хорошо заметно, как с течением лет статьи о бабочках постепенно уступают место сначала обширным географическим трудам, а потом сочинениям по истории и страноведению. Размах научных интересов Григория Ефимовича, диапазон тем, по которым он высказывался в печати, поразительны. Вот лишь несколько названий его трудов, взятых наугад из общего списка:

• «Несколько слов о чешуекрылых Крыма» (1881)

• «Очерк сельского хозяйства в Туркестане» (1886)

• «В поисках перевала через Тянь-Шань» (1893)

• «Колониальная политика Англии в связи с застоем ее промышленной деятельности» (1896)

• «Еще о морских котиках» (1897)

• «Почему китайцы рисуют демонов рыжеволосыми?» (1898)

• «Беседы о русской политике на Востоке» (1906)

• «Бабочки, собранные в окрестностях Троицкосавска» (1911)

• «Забытый мировой путь в Индию» (1925)

• «Когда произошло и чем был вызвано распадение монголов на восточных и западных?» (1933)

Откуда такая разносторонность? В нее внесли вклад и личный опыт путешественника, и детальное знакомство с нюансами восточной политики и экономики, и, наконец, знания, полученные в качестве чиновника Министерства финансов. В 1899 г. Г. Е. Грумм-Гржимайло занял в Департаменте таможенных сборов Министерства финансов должность, с которой связан последний этап его экспедиционных исследований. Ему приходится вникнуть в очередную новую для себя сферу — таможенное дело. Самой значимой по научным результатам явилась его первая поездка по поручению министра финансов С. Ю. Витте в Западную Монголию и Урянхайский край (так в то время называлась современная Тува) для изучения условий торговли с монголами и ситуации на границе (1903 г.).

«Заведывание нашей таможенной границей от восточного побережья Черного моря до Тихого океана требовало самого детального знакомства с пограничной полосой на протяжении слишком 12 тыс. км, а это связано было с систематическим посещением Закавказья, Средней Азии, Сибири и Дальнего Востока»[289]. В период до революции 1917 г. Грумм-Гржимайло совершил еще несколько поездок по таможенным делам: в Амурскую и Приморскую области (1908 г.); в Копетдаг и на южное побережье Каспийского моря (1911 г.); в Закавказье, на границу России с Персией и Турцией (1912 г.); на Дальний Восток, в долину Уссури и на северные склоны Малого Хингана (1913 г.); еще раз в Урянхайский край (1914 г.), который незадолго до этого (апрель 1914 г.) перешел под протекторат России; снова на Дальний Восток (весна 1915 г.).

Дарвин был неправ. Для настоящего путешественника женитьба не станет препятствием к совершению дальних странствий, пусть даже и в форме чиновника Министерства финансов.

Но государственная служба не отдалила Грумм-Гржимайло от РГО, а географическая общественность не забыла его. Совет общества в 1907 г. «за общую совокупность <…> трудов по географии Азии» присудил Григорию Ефимовичу свою высшую награду — золотую Константиновскую медаль[290]. Эта награда увенчала его «географические подвиги». В апреле 1910 г. он был избран в почетные члены общества вместе с двумя другими известными путешественниками — П. К. Козловым и Н. Г. Потаниным. По мнению Совета РГО, эти три исследователя Центральной Азии «закончили цикл экспедиций Пржевальского»[291].

Вот почему после смерти Григория Ефимовича Ю. М. Шокальский сказал, что хотя покойный и стал в свое время чиновником-бюрократом, но «умудрился в то же время вовсе им не сделаться»: выполнение заданий министерства он совмещал с историко-географическим изучением посещаемых районов[292].

* * *

Карьера Г. Е. Грумм-Гржимайло с особой остротой ставила вопрос о профессионализме и любительстве в науке. Подобно Густаву Радде, он был исследователем-универсалом, или, как сейчас сказали бы, «исследователем широкого профиля». Он смело вторгался в самые разные области знания. Антропология, география, геополитика, история, климатология, таможенное дело, экономика, энтомология и этнография — вот более-менее полный перечень дисциплин, которыми занимался «Грумм». При этом, как мы помним, Григорий Ефимович окончил естественное отделение Санкт-Петербургского университета, то есть имел только одно профильное образование. Вполне закономерно, что этот факт провоцировал обвинения его в дилетантизме и верхоглядстве со стороны узких специалистов, с подозрением относившихся к таким набегам на свои исследовательские «вотчины». Даже признание себя как географа Григорию Ефимовичу приходилось завоевывать. В первых своих путешествиях, будучи еще неопытным во многих вопросах полевой географии, он стал мишенью саркастической критики Н. Ф. Петровского, с которым молодой путешественник не раз конфликтовал. В августе 1887 г. консул выдал своему петербургскому начальству такую характеристику Грумм-Гржимайло:

Запас его знаний крайне невелик, умения вести исследования и обращаться с инструментами совсем нет, а самомнения — масса. В разговоре только и слышится: Гумбольдт ошибся, Рихтгофен ошибается, Пржевальский мог бы сделать более, я нашел, я определил и пр. Вы лучше меня знаете, как высоко, в мире географических исследований, стоят труды наших путешественников по Средней Азии. Боюсь я, чтобы новые путешественники, вроде г. Грума, своими неосновательными трудами и легкомысленными мнениями, не дискредитировали все прежние исследования[293].

Позже, когда высокую оценку заслугам Грумм-Гржимайло как географа дали и Русское, и Нидерландское географические общества, подобные обвинения уже не звучали. Но Григорий Ефимович, которому было тесно даже в рамках физической географии, попал под критический огонь гуманитариев — профессиональных филологов, историков и востоковедов, неоднократно и обычно вполне заслуженно ловивших его на ошибках. Они считали его самонадеянным дилетантом, вторгающимся в такие области, для занятия которыми ему не хватает научной подготовки и обязательного знания восточных языков. Упрекали его и в создании слишком масштабных, но шатких гипотез, противоречащих устоявшимся в сознании ученых представлениям. Один известный востоковед заявил Грумм-Гржимайло: «Вы рушите все то, чему мы привыкли верить…»[294] Пожалуй, самым резким его оппонентом стал крупнейший русский востоковед академик В. В. Бартольд (1869–1930). В рецензии на первый объемный исторический труд Григория Ефимовича, вышедший в 1898 г., он не просто раскритиковал его построения. Бартольд обвинил автора в плохом знании исторических источников и посоветовал ему, как не имеющему «настоящей исторической и филологической подготовки», продолжать путешествовать и не отвлекаться на изучение «исторической литературы Азии»[295].

Не менее суров оказался и разбор книги «Путешествие в Западный Китай», составленный профессором Казанского университета Н. Ф. Катановым. Он упирал на то, что Грумм-Гржимайло, как и некоторые другие русские исследователи, путешествовал по Центральной Азии, не зная языков местных народностей — дунган, торгоутов, китайцев. Это обстоятельство, по мнению ученого, привело «Грумма» к многочисленным ошибкам. Вердикт Катанова оказался следующим: «Пока за изучение этнографии Китая будут браться не языковеды, а натуралисты, не знающие или не желающие знать языка исследуемого народа, к каковым относятся Г. Е. Грумм-Гржимайло и некоторые его предшественники, до тех пор и наши этнографические сведения об Азии вперед подвинутся мало». Часть книги, посвященная этнографии, «как составленная человеком, языка не знающим, значительной пользы ни для этнографии вообще, ни для языкознания в частности, не принесет…»[296].

Критики были правы в том, что знание языка изучаемых народностей, а также давно исчезнувших племен является непременным условием для серьезных экскурсов в область истории и этнографии. Сам же Грумм-Гржимайло видел ценность собственного метода в том, что он синтезирует по мере своих сил данные большого числа различных дисциплин, как естественных, так и гуманитарных. Что позволяет ему создать более многомерную картину событий, чем это удается узкому специалисту, знающему «все о немногом». Да, при таком подходе неизбежны ошибки по частным вопросам, но они, полагал Григорий Ефимович, не отменяют общего значения его трудов. Ведь в них он описывает историю посещенных стран с «высоты птичьего полета», а не из «мышиной норы» (как выразился бы другой известный историк, Лев Гумилев, считавший себя последователем Грумм-Гржимайло). Как говорил сам «Грумм», если «я делал ошибки, пусть они будут указаны и доказаны, и тогда я с удовольствием приму их к сведению; в противном случае буду кусаться и больно кусаться»[297]. Критика как будто его мало затрагивала. Он писал, что, несмотря на критику Бартольда, книга «Историческое прошлое Бэй-Шаня в связи с историей Средней Азии», о которой шла речь в его рецензии, «признана на обоих отделах Восточного факультета весьма полезным пособием и ныне вся уже распродана»[298]. К самому же Бартольду он тем не менее сохранил глубокое уважение, хотя продолжал полемизировать с ним в печати.

Решение этой коллизии заключается, видимо, в том, что для нормального развития науки нужны ученые разного типа. Одни — дотошные исследователи определенной узкой темы, знающие ее до мельчайших подробностей, но не выглядывающие наружу. Другие — те, кто не боится обвинений в дилетантизме, смело берется за решение масштабных задач, черпая из разных источников все, что им нужно. Возможно, «идеальный» тип ученого находится где-то посередине двух этих крайностей, но существует ли он в реальной жизни?

Что же касается новаторского географического подхода Грумм-Гржимайло к изучению чешуекрылых, то здесь его встретила не критика, а недоуменное молчание со стороны коллег. Подход был действительно нов и оригинален, и большинство лепидоптерологов его просто не понимали. Много лет спустя (в 1920 г.) «Грумм» писал, что его метод «не был, конечно, понят и усвоен нашими горе-лепидоптерологами, которые встретили эту новость „улыбками“ сомнения в его плодотворности. Но, к сожалению, среди наших „лепидоптерологов“ не было — нет и теперь сколько-нибудь значительных научных сил»[299]. По признанию самого Григория Ефимовича, это стало одной из причин его постепенного «охладения» к науке о бабочках. Последнюю научную работу в этой области он опубликовал в 1911 г. и больше никогда к ней не возвращался.

* * *

В первой и единственной в нашей литературе биографической книге о Григории Ефимовиче, написанной его сыном Алексеем, сказано, что он

…имел счастье дожить до советской власти в нашей стране, быть не только современником, но и участником великой стройки в период сталинских пятилеток. Не имея уже возможности, ввиду преклонного возраста и плохого состояния здоровья, продолжать свою деятельность в качестве полевого исследователя неизведанных стран, он с прежним энтузиазмом отдавал свои силы подготовке новых научных кадров, столь нужных нашей стране[300].

В 1947 г., когда была опубликована эта книга, написать иначе было невозможно. Да, после революции Грумм-Гржимайло не покинул страну, продолжал активную научную работу, занимался преподаванием. Но едва ли он чувствовал себя вполне «своим» в этой новой, странной жизни, в которой привычный ему уклад был разрушен, а стиль и тон задавали люди новой формации. Тем не менее Григорий Ефимович по-прежнему уделял много сил написанию капитальных научных трудов, обобщающих его опыт путешественника и историка. Но их издание сопровождалось большими трудностями как цензурного, так и финансового порядка. Русское географическое общество (в 1925 г. переименованное в Государственное географическое общество) не всегда располагало достаточными средствами, чтобы издавать толстые тома сочинений Грумм-Гржимайло, полные карт и иллюстраций. Второй том книги «Западная Монголия и Урянхайский край» удалось опубликовать только в 1926 г., спустя почти четверть века после самого путешествия и через 12 лет после выхода первого тома. Сам автор жаловался на придирки цензуры и сознавался, что не понимает, как следует правильно писать научные книги в новых реалиях. Посылая второй том во Львов своему корреспонденту, востоковеду В. Л. Котвичу (1872–1944), Грумм-Гржимайло отмечал: «Все книги пишутся ныне у нас с „подходом“, а у меня нет ни „подхода“, ни „экономики“. Вы не поймете того, что я здесь написал. Нет ничего мудреного, т. к. и я не понимал, что от меня требуют»[301]. «Подход» — это марксистская диалектика и марксистское же понимание истории как процесса, направляемого экономическими отношениями между людьми. Ни того ни другого старый ученый, конечно, не знал…

Лепидоптерология давно оставлена. Теперь Григорий Ефимович сосредоточен на совсем других проблемах. Один из главных его проектов в конце 1920-х гг. — учебник «История Монголии». Он готовится по заказу Ученого комитета Монголии как учебник для средних школ. Текст, представленный Грумм-Гржимайло, превзошел ожидания заказчиков, которые писали, что это не школьный, а «университетский курс как по размеру, так и по содержанию. Вы дали нам во много раз больше того, что мы ожидали»[302]. Воодушевленный отзывом, ученый предложил составить в виде дополнения к учебнику еще и исторический атлас в 30 картах, посвященных отдельным периодам истории этой центральноазиатской страны. На подготовку атласа ушел почти год кропотливого труда. В итоге ни учебник, ни атлас так и не увидели свет. Монголия — страна бедная, объяснили ему, вот и приходится расставлять приоритеты в финансировании отдельных проектов. Секретарь Ученого комитета Цыбен Жамцарано извинялся перед Грумм-Гржимайло: «…в данный момент все внимание монгольских общественных деятелей направлено на хозяйственное и культурное строительство, на плановое строительство социализма и т. д., и, естественно, гуманитарный отдел стоит на заднем плане, и мы никак не можем продвинуть вперед такие капитальные труды, как Ваш курс истории монголов или атлас с его объяснениями»[303].

Все попытки издать учебник в СССР натыкались или на отсутствие денег, или на дефицит бумаги. Уникальная по размаху замысла и содержанию книга так никогда и не была опубликована. Затрачена масса сил и энергии, и все впустую! Для ученого, которому уже под 70, это большое разочарование. Он пишет Котвичу:

С октября 27 г., т. е. 11 месяцев я каждый день без всяких исключений зимой в 8 часов утра, летом в 6 часов утра садился к столу и, не отрываясь, работал до 3–4 часов дня. Такой интенсивный труд после 14 лет непрерывной работы (за все это время я вовсе не имел отдыха) в конце концов привел меня в состояние полного переутомления, состояния, которое нельзя понять, не испытавши: оно выражается в том, что человек «часами» не в состоянии выразить на письме ни одной мысли, забывая решительно все, даже как пишутся самые простые слова. <…> Среди прочего за эти 11 месяцев написал целый ряд статей для Энциклопедического словаря Гранат; в том числе одну большую в 2 печатных листа о Тибете. <…> Платят очень хорошо <…> 250 руб. за лист в 40 000 знаков; отказаться от этой работы я не счел себя вправе[304].

Когда «Грумм» писал это, он чувствовал себя старым, больным человеком, жизнь которого скоро оборвется. Но, как и прежде, при «проклятом царизме», он продолжал тянуть лямку писателя по найму, высматривал любую возможность перехватить лишнюю копейку и все же никак не мог выкарабкаться из давящей нужды. В таких обстоятельствах даже не очень крупная потеря, например украденная шуба, становилась подлинным бедствием. Грумм-Гржимайло жаловался Котвичу: «А тут еще посетило несчастье — украли мою шубу; новую сделать не на что, и приходится щеголять в осеннем пальто. Результат — вечная простуда»[305]. Через полгода снова о ней же: «Бедные русские современные ученые! Знаете анекдот о Николае I? Встретил приличного субъекта в трескучий мороз в осеннем пальто. Справился. Оказалось — учитель военного корпуса, обремененный семьей, вполне достойный уважения человек. Сделал выговор директору и на свой счет заказал бедняку шубу. Нет теперь Николаев!»[306] Это, положим, шутка, но дальше уже совсем серьезно: «Не удивляйтесь, что пою себе отходную; все, что мог, — совершил; от жизни же ничего более не жду, даже те небольшие утехи самолюбию, о которых писал выше <…> потеряли для меня всякий интерес <…> светлые стороны не вознаграждают меня за те лишения, за тот душевный гнет, под тяжестью которого приходится мне существовать. Нет даже особой уверенности, что нужен семье. Жену, как мог, обеспечил, дети в таких летах, что, Бог милостив, и без отца проживут. Похороны у нас очень дороги; вот на этот предмет еще надо скопить, и коплю»[307].

Письмо, написанное бисерным почерком, с вертикальными добавлениями на полях (видимо, экономил на пересылке за границу — чем тяжелее письмо, тем больше плата) датировано февралем 1927 г. Его автору осталось жить еще почти 10 лет. И он, отправив это горестное послание, все равно поднимется, соберется с духом и снова усядется за письменный стол, чтобы, щуря близорукие глаза, продолжать свой тяжелый труд.

Чтобы понять душевное состояние старого ученого в 1920-х гг., надо помнить, что в 1921 г. в Бутырской тюрьме Москвы скончался его спутник по путешествиям, брат Михаил. Другой брат, ученый-металлург Владимир, тоже имел непростые отношения с новой властью. А сын и будущий биограф Григория Ефимовича Алексей в 1925 г. оказался в числе фигурантов так называемого «Лицейского дела», сфабрикованного органами ОГПУ в Ленинграде (арестовано более 150 человек, из которых 27 расстреляно). Просидев несколько месяцев в тюрьме, он вернулся домой деморализованным и без средств к существованию. Последнее по времени из известных посланий Грумм-Гржимайло Котвичу звучит как реквием самому себе:

…я переживаю очень трудную эпоху моей жизни. Осенью жестокая болезнь <…> уложила меня в постель. Пережил большие страдания и остался навсегда инвалидом. Без медицинской помощи ни одного дня еще и теперь обойтись не могу, что вконец расстроило мои финансы. Все сбережения прожиты, тем более, что с октября я лишился академического пособия <…> Дороговизна у нас сейчас прямо невероятная, и мне снова приходится браться за продажу остатков имущества[308].

Вот почему слова Алексея Грумм-Гржимайло о том, что его отец в 1920-х гг. «пользовался постоянной и всесторонней поддержкой Советского правительства»[309], звучат для нас грустной иронией.

Такова мрачная сторона советского периода жизни Грумм-Гржимайло. Но была и светлая, позволившая ему побороть бесчисленные жизненные трудности и поддерживать работоспособность на протяжении многих лет. И в старости сохранились лучшие качества его личности: необыкновенное трудолюбие, целеустремленность, требовательность к себе, глубокие и разнообразные познания и постоянное их совершенствование. Эти черты характера проявились еще в детстве, когда он, старший ребенок в семье, в 10 лет стал главным помощником матери после неожиданной смерти отца.

Большой поддержкой для Григория Ефимовича служило Русское географическое общество, утратившее в 1917 г. звание Императорского. Сотрудники РГО помогали ему еще на заре его научной деятельности, когда начинающий путешественник Грумм-Гржимайло разрабатывал план своей первой поездки «на Памиры». Общество содействовало ему и позднее, выделяя средства на экспедиции и снабжая необходимым научным оборудованием. В 1909 г. Грумм-Гржимайло стал членом Совета РГО, а в конце 1920 г. был избран вице-президентом общества и проработал на этом посту 11 лет.

Много пышных речей и похвал Григорий Ефимович услышал в день 50-летнего юбилея своей научной деятельности (21 марта 1930 г.). Географическое общество собралось на специальное заседание. Вслед за председателем общества Юлием Михайловичем Шокальским (1856–1940) один за другим за кафедру выходили самые заслуженные, самые авторитетные географы нашей страны. И их слова не были приличествующими юбилею панегириками. Они отражали истинное отношение ученых к одному из самых выдающихся своих современников. Длинные выдержки из этих торжественных спичей можно найти в книге Алексея Грумм-Гржимайло. Мы же приведем здесь цитаты из приватных писем Шокальского, не предназначенных для публичного распространения.

Очень желал и все подготовил, чтобы побывать сегодня у Вас и лично поздравить столь редко усидчивого, прилежного, знающего и умного путешественника. Поздравить не только от себя лично, не только от Географического общества, кое cтоль многим Вам обязано, но и от имени русских географов вообще. В Вашем лице у них перед глазами пример как надо работать (12 марта 1925 г.).

От души рад тому, что Вы чувствуете себя недурно. Это главное. Вот уж такого географа — знатока Азии, как Вы, заменить нельзя (4 августа 1933 г.).

Иметь Вас бодрым и деятельным — вот это важно, такого знатока поприща всех русских исследований (июль 1935 г.)[310].

Григорий Ефимович Грумм-Гржимайло покинул этот мир 5 марта 1936 г., пережив всех без исключения членов великокняжеского кружка. Шокальский откликнулся на его смерть некрологом, в котором были и такие строки: «Если Г. Е. что-либо утверждает, то можно быть уверенным, что это безошибочно»[311]. Решительный ответ многочисленным критикам, преследовавшим и клевавшим «Грумма» много десятков лет. Юлий Михайлович писал это со своей точки зрения — точки зрения ученого-географа. Одобрения со стороны историков Грумм-Гржимайло при жизни так и не дождался. Одним из первых, кто уже в 1960-х гг. высоко оценил его труды, был Лев Гумилев, одновременно историк и географ, назвавший Грумм-Гржимайло своим другом, «прославившим историю народов Центральной Азии и умершим в ожидании признания»[312]. Гумилев причислил его к русской школе исследователей, которые «настолько сроднились с Центральной Азией, что научились смотреть на ее историю „раскосыми и жадными“ глазами степняков. Благодаря этому наши ученые уловили много нюансов, ускользавших от западных европейцев…»[313]. По его оценке, Грумм-Гржимайло «взялся за „кропотливый и неблагодарный“ труд сведéния всех существующих точек зрения и выяснения частных проблем этнологии, хронологии, исторической географии и истории Срединной Азии с древнейших времен до ХХ в. <…> Г. Е. Грумм-Гржимайло взглянул на историю глазами географа. Используя свой личный опыт, накопленный в путешествиях, он нашел соответствия между сведениями, почерпнутыми из летописей, и природой Тянь-Шаня, Хангая, Гоби. Трудности, пережитые Грумм-Гржимайло в горах и пустынях, дали ему возможность представить себе, как вписывались исторические события в ландшафт, и потому ему удалось сделать много блестящих историко-географических открытий…»[314],[315].

Таков был Григорий Ефимович Грумм-Гржимайло — ученый и путешественник, лепидоптеролог и географ, экономист и историк, этнограф и антрополог. Кроме энтомологии этот, по мнению многих узких специалистов, самонадеянный дилетант оставил заметный след во всех областях науки, за которые брался. Не всегда однозначно признаваемый, но всегда вызывающий интерес и желание спорить.

«Широк человек, — восклицал один персонаж Достоевского, — слишком даже широк, я бы сузил»[316]. Но нужно ли?

А началось все с, казалось бы, непрактичного чудаческого интереса к эфемерным, хрупким «летающим цветам» и знакомства с великим князем Николаем Михайловичем…