Итак, мы назвали команду лепидоптерологов-энтузиастов, собранную великим князем, кружком.
Само это слово у многих читателей может ассоциироваться с чем-то не вполне солидным, полудетским. Всплывают в памяти кружок «Умелые руки», кружок юных натуралистов и тому подобные компании представителей подрастающего поколения, находящихся под бдительным оком старших наставников. Однако авторы научных трудов, посвященных истории русской культуры и науки XIX–XX вв., используют это слово для обозначения довольно серьезных, «взрослых» объединений. Можно встретить его и в сочинениях иностранных специалистов, например в книге Александра Вучинича «Наука в русской культуре», причем без перевода. Вучинич так и пишет — kruzhok, рассчитывая, что англоязычные читатели его монографии поймут это слово без объяснений[223].
Коротко говоря, кружок был специфичной для России формой свободного общения и сотрудничества интеллектуалов, лишенной официальности и чинопочитания[224]. В нем отсутствовали какие-либо уставы, руководящие органы, протоколы заседаний, отчетно-выборные собрания и прочие бюрократические формальности, сопровождающие существование более «солидных» ученых обществ и объединений. Кружки — литературные, научные, а иногда и политические (всегда выглядевшие подозрительно в глазах властей) — возникали на основе дружеских связей и взаимных симпатий. Они объединяли людей, близких по интересам и умонастроению, связанных общностью занятий или жизненных устремлений. Это было весьма актуально в условиях российских реалий, в которых власть обычно испытывает неистребимое желание все держать под контролем, регламентировать, отслеживать. Само слово «кружок» предполагает что-то такое домашнее, интимное, а иногда и просто уютное место, где могут собраться «свои люди» — друзья-единомышленники, посидеть вокруг самовара, обсудить научные и ненаучные новости, потолковать начистоту на разные волнующие их темы.
Александр Вучинич описывает один из таких кружков, возникший в конце 1850-х гг. в Германии, в известном на всю Европу Гейдельбергском университете, где собралось много русских студентов и молодых ученых, приезжавших туда на стажировку[225]. Некоторые из них (Д. И. Менделеев, И. М. Сеченов, К. А. Тимирязев) в будущем стали признанными лидерами русской науки. Участники кружка обсуждали не только собственные исследования, но и новые научные концепции, из которых их наиболее волновала эволюционная теория Ч. Дарвина, опубликованная в конце 1859 г.[226] Естественно, велись разговоры и на злободневные политические темы (какая же компания русской молодежи без «политики»!). Похожее неформальное объединение сложилось в Земледельческом институте в Петербурге, где в начале 1860-х гг. работали и учились несколько талантливых молодых химиков. Как писал сын одного из них, они «составляли тесный кружок, собиравшийся обыкновенно после заседаний Химического общества на дружеские беседы в каком-нибудь скромном ресторане. Там за полночь лились рекой речи, царила простота и непринужденность, устанавливался свободный обмен мыслей, планов»[227]. Подобные кружки были прекрасной стартовой площадкой для образованных молодых людей, оттачивавших в них свои интеллектуальные способности и заводивших полезные знакомства.
Итак, понятие идеального русского кружка предполагало демократизм, неофициальность и равноправие его участников. Надо признать, что кружок великого князя по определению таковым быть не мог, хотя ни один из ближайших сотрудников Николая Михайловича ни в мемуарах, ни в частной переписке не жаловался на его деспотизм или высокомерие. Напротив, по дошедшим до нас свидетельствам, августейший энтомолог отличался демократичностью и простотой общения с членами своего кружка. Художник Александр Бенуа, хорошо знавший Николая Михайловича, отмечал его манеру «быть запросто со всеми»[228]. Но все же существовала огромная социальная дистанция, отделявшая внука императора всероссийского от сыновей купцов или нотариусов, какими являлись многие из его сотрудников. К тому же великий князь был патроном, то есть не только покровителем, но и работодателем для своих помощников, зависевших от него материально. Так что кружок великого князя имел, если так можно выразиться, кроме «горизонтальной» (дружеские отношения равноправных людей) еще и «вертикальную» структуру (отношения руководства и подчинения).
Тем не менее мы считаем, что именовать сообщество энтомологов, сложившееся в стенах Ново-Михайловского дворца, кружком вполне корректно. Хотя бы потому, что сами члены этого объединения именно так его воспринимали и называли. «Веселый кружок», «дружный кружок» — эти выражения использовал Сергей Алфераки в своих воспоминаниях. А его описание задушевных встреч с коллегами-лепидоптерологами и по тону, и по содержанию весьма напоминает приведенную выше цитату о кружке химиков Земледельческого института. По словам Алфераки, сотрудники Николая Михайловича собирались в приватной обстановке раз в месяц «…в ресторане Лейнера у Полицейского моста[229]. Сходились мы обыкновенно около 9 ч[асов] вечера. <…> Обыкновенно, сначала мы говорили на энтомологические темы, а потом разговор переходил на разные анекдоты и немецкие Witz'ы, и в общем время мы проводили приятно и небесполезно»[230]. Это и была одна из форм «горизонтальной» коммуникации членов кружка, поскольку, разумеется, великий князь по своему статусу в таких дружеских вечеринках не участвовал.
Научные успехи кружка Николая Михайловича поднимают еще один часто обсуждаемый вопрос: любители и профессионалы в науке. Не так-то просто определить, чем был этот кружок с точки зрения современных представлений об организации науки. Он принадлежит прошлому, эпохе, когда многих привычных нам форм научной повседневности еще не существовало. Если назвать биолога (или физика, или химика) наших дней дилетантом, любителем, то будьте уверены — он крепко обидится. Обвинение в непрофессионализме — одно из самых тяжелых. Современная наука — дорогостоящее и сложное предприятие, требующее от ученых не только долгих лет обучения своей профессии, но и сосредоточенности и ответственности, полной концентрации на своем деле, максимального погружения в него. Сегодня мы считаем профессионалом в науке человека, который не только имеет профильное образование и печатает научные труды по своей специальности, но и получает плату за то, что проводит исследования. К профессионалам мы относим и университетских преподавателей, поскольку от них требуется также научная работа по своему профилю.
Но в пору расцвета великокняжеского кружка, 130–140 лет назад, все было несколько иначе. Привычные нам критерии профессионализма еще не сложились. Если применять их к ученым того времени, то два величайших биолога XIX столетия, Чарльз Дарвин и Грегор Мендель, окажутся научными дилетантами.
Дарвин, создатель современной эволюционной биологии, не имел биологического образования. Поучившись немного на медицинском факультете, он перевелся на теологический, но не окончил его, потому что отправился в кругосветное путешествие на судне «Бигль». Дарвин был состоятельным джентльменом и никогда в жизни не преподавал и не занимался исследованиями ради заработка. Он мог позволить себе заниматься наукой целиком за свой счет и для собственного же удовольствия. И такое положение дел не было чем-то необычным для викторианской Британии.
Мендель, «отец» генетики, хотя и обучался в Венском университете математике, физике и началам естествознания, по роду деятельности был клириком, монахом августинского монастыря в чешском Брно. Свои замечательные опыты по гибридизации гороха, позволившие ему впервые открыть законы наследственности, он ставил в крохотном саду монастыря, опять-таки исключительно ради удовлетворения собственной любознательности. Но чем была бы современная биология без открытий этих двух великих дилетантов?
По формальным критериям многие члены великокняжеского кружка заслуживают звания профессионалов в науке гораздо больше, чем Дарвин и Мендель. Почти все они имели профильное образование, включая университетское. Сиверс учился в Гейдельберге и Вюрцбурге, Грумм-Гржимайло в Петербурге, Алфераки провел два года на естественном факультете Московского университета[231]. Почти все находились на службе у великого князя и получали деньги за свой труд. Даже Грумм-Гржимайло, официально ко двору Николая Михайловича не принадлежавший, три Памирские и Центральноазиатскую экспедиции осуществил на его средства. То есть, находясь в экспедициях, он существовал в основном за его счет. Позже великий князь выделял ему денежные пособия для обработки собранных коллекций и публикации результатов путешествий. Все участники кружка, включая его главу, публиковали, хотя и с разной интенсивностью, статьи в профессиональных журналах и сборниках по энтомологии. В научном отношении их труды соответствовали стандартам того времени, которые в лепидоптерологии установили Штаудингер и его школа. Так что можно уверенно сказать, что компания, собиравшаяся в Ново-Михайловском дворце, была не кружком «Умелые руки», а очень серьезным предприятием, аналогом современной научно-исследовательской лаборатории, существующей на частные средства[232].
Николаю Михайловичу удалось достичь поставленной в молодости цели. Он стал не только настоящим лепидоптерологом, которого считали за своего ведущие знатоки чешуекрылых, но и создал заметный центр науки о бабочках, имевший как российское, так и международное значение и признание. Сам он выступал сразу во множестве ипостасей: и исследователь, и заботливый патрон, и организатор экспедиций, и редактор «Мемуаров», и активный охотник за бабочками, и вообще — душа и центр всего кружка.
Мы считаем, что создание кружка стало для великого князя способом реализовать собственные интересы и амбиции в области науки, не порывая при этом со своей социальной средой и не выходя радикально за пределы поведенческих норм, установленных обществом для лиц его положения. Нам могут сказать: нетрудно достичь многого, имея богатство и высокое положение в обществе. Действительно, деньги и социальный статус сыграли большую роль в успехе Николая Михайловича. Но он не смог бы ничего добиться, если бы был ленив и бездарен. Царских путей в науку, конечно, не существует, но общепринятый путь — путь упорства, энтузиазма, усердия — доступен любому человеку, даже родившемуся у ступеней императорского трона.
Так что, вопреки шлягеру былых времен, «короли» могут действительно все. Если очень этого захотят.