В истории великокняжеского энтомологического кружка есть одна тема, которую, по правде говоря, нам хотелось бы обойти стороной. Это вопрос о роли и влиянии «немцев» в российском научном сообществе XIX в. Вокруг данного сюжета наверчено много эмоций, стереотипов, а то и откровенной конспирологии, но совсем игнорировать его в нашем рассказе нельзя. В «Портрете» Густава Радде мы уже писали, что пресловутый «национальный вопрос» весьма негативно влиял на его жизнь и научную карьеру.
Толки вокруг «немцев» (а зачастую, особенно на бытовом уровне, немцами обобщенно называли представителей других европейских наций) периодически возникали в жизни великокняжеского кружка. И совсем не потому, что большинство его участников (Герц, Кристоф, Сиверс) принадлежали по рождению к этому народу. Собственно, и в жилах большинства членов династии Романовых содержание немецкой «крови» было очень высоким — русские монархи традиционно брали себе невест из многочисленных царствующих домов некогда раздробленной Германии.
Питательную среду для эмоциональных споров о «немцах» создавала прежде всего многосложная история государства Российского и отечественной науки. В нашем случае добавлялся еще и частный объективный факт: законодательницей мод в европейской лепидоптерологии в рассматриваемый период была Германия — в первую очередь в лице не раз упоминавшегося нами герра Штаудингера.
Вспомним общеизвестное. Для того чтобы «перелицевать» Россию на чужеземный манер, Петру Великому пришлось привлечь немало иноземных специалистов — администраторов, военных, ученых, — многие из которых были выходцами из Германии. Европейское платье, бритье бород, пристрастие к табаку и кофе, музеи и публичные библиотеки, не говоря уже о самой Академии наук, были импортированы Петром с Запада. Засилье «немцев» (впрочем, не всегда природных германцев, но и голландцев, шведов, датчан) в разных сферах жизни задевало национальное чувство многих коренных русаков и даже казалось им несправедливым.
Так были посеяны семена недоверия и подозрительности, которые и современники, и потомки часто изображали как непримиримую вражду «русской» и «немецкой» партий в тех или иных государственных структурах или на бытовом уровне. Например, в первом составе Петербургской академии наук «немцы» составляли абсолютное большинство, занимая, естественно, все руководящие должности. Понятно, что это вызывало протест, сначала глухой и бессильный, потом, когда среди коренных русских появились свои профессора и академики, открытый и резкий. Противопоставлением русских и немцев, причем не всегда безоговорочно в пользу «наших», полна и классическая русская литература. Обломов и Штольц у И. Гончарова («Обломов»), Лаевский и фон Корен у А. Чехова («Дуэль»), народный умелец Левша и иноземные «немцы» у Н. Лескова. Так, у Чехова в «Трех сестрах» барон Тузенбах извиняющимся тоном бормочет, что хоть фамилия у него немецкая, но он, честное слово, русский («…по-немецки даже не говорю. Отец у меня православный…»). И мы понимаем, что перед нами один из тех, кого также напрямую затронул «национальный вопрос». Тузенбах — персонаж литературный, вымышленный. Но возник его образ не на пустом месте. Даже главный герой нашей книги, великий князь Николай Михайлович, был вынужден порой оправдываться. Он писал: «…у меня <…> течет немецкая кровь, но ее охлаждение и полнейшее притупление шло с самой моей колыбели»[201].
Однако современный американский историк Александр Вучинич, один из тех ученых, что признают существование в Академии наук «русской» и «немецкой» партий, склонен считать, что их борьбу не стоит преувеличивать. По его мнению, в основании этой борьбы лежали не национальные, а социальные мотивы. В известной степени это был конфликт между верхушкой Академии наук и представителями ее «нижнего» состава, которым казалось, что их оттесняют от продвижения вверх по академической иерархии. Борьба «русских» и «немцев» стала лишь фоном для непрерывных стычек между отдельными учеными по разным поводам — от личной неприязни до разногласий по вопросам управления академией. Внутри академии соперничавшие между собой неформальные группы складывались далеко не всегда по национальному принципу[202]. Но это взгляд из «прекрасного далека», взгляд историка XX в. А в описываемые им столетия образованная публика, следя за академическими дебатами и интригами, не забывала выяснить, кто из противоборствующих сторон «наш», а кто «не наш», и соответствующим образом раздавала свои симпатии. Так что, если объективно непримиримого конфликта между «русской» и «немецкой» партиями, возможно, и не было, то в субъективном восприятии он все-таки существовал как удобная и простая модель для объяснения происходящих событий.
Может показаться, что в дружном кружке великого князя, куда входили и русские, и немцы, и обрусевшие потомки греков (Алфераки) и польской шляхты (Грумм-Гржимайло), никаких недоразумений на национальной почве не могло быть. Его участников объединяла страсть к лепидоптерологии, они делали общее дело и активно сотрудничали с зарубежными коллегами (немцами, французами, датчанами и другими) и многим были обязаны им.
Что касается науки о чешуекрылых, несомненно, первенствующее место здесь занимали немецкие исследователи. Если Николая Михайловича мы можем назвать «генералом от лепидоптерологии», то Отто Штаудингер вполне заслуживает маршальского звания, причем во всеевропейском масштабе. По словам Алфераки, к нему «со всех сторон стекались посылки с бабочками, точно железные опилки на огромный магнит, каким Штаудингер в действительности и был по отношению бабочек <…> он был центральным светилом в лепидоптерологии, вокруг которого, хотя, может быть, и невольно, помимо желания, кружились в виде планет почти все лепидоптерологи третьей четверти прошлого столетия»[203]. Являясь успешным коммерсантом, Штаудингер не перестал быть ученым и до конца дней прилежно занимался описанием все новых и новых видов бабочек. Поступающие к нему сборы сначала подвергались тщательному изучению, и все, «заслуживающее внимания, оседало в его огромной фундаментальной коллекции и описывалось в многочисленных публикациях»[204].
Дрезденский энтомолог был тесно связан с Россией. В 1866 г. он вступил в члены РЭО и помещал свои статьи в журнале этого общества. Штаудингер часто давал советы и консультации своим русским коллегам, о чем свидетельствуют благодарности в их научных работах[205]. Казалось бы, вот вам пример воплощенного идеала «республики ученых», о каком грезили мыслители XVII–XVIII вв. Сообщество единомышленников, которых не разделяют ни политические, ни культурные барьеры, которые говорят и пишут на одном языке науки (латыни; позже — французском и немецком, а в наши дни — английском). В этой невидимой республике национальная принадлежность ничего не значит и достоинство ученого определяется исключительно его умом, талантом и трудолюбием.
Не оттого ли нас так прельщают идеалы и утопии, что они почти никогда не становятся реальностью? Науку (любую, в том числе науку о бабочках) делают обычные живые люди со своими недостатками, страстями и комплексами. Ученые редко бывают воплощением беспристрастных жрецов Храма Науки, которых интересует истина, и только истина. Они не меньше простых смертных нуждаются в похвале, уважении, иногда восхищении. Ученые конкурируют между собой, и в энтомологии это может стать своего рода спортом: кто опишет больше новых видов, кому раньше других удастся попасть в места, где еще не ступала нога энтомолога. Вот почему мотивы соперничества, даже ревности, замешанной на национальном чувстве, так заметны при чтении писем Николая Михайловича к Грумм-Гржимайло, которые хранятся в архиве РГО.
Ответные письма путешественника нам неизвестны. Они или безвозвратно утеряны, или еще не выявлены исследователями в архивах. Но даже из писем Николая Михайловича можно составить вполне ясное представление о страхах, владевших его адресатом в связи с острым вопросом межнациональной конкуренции в науке.
Григорий Ефимович был не только честолюбив, но и мнителен. Судя по письмам, он часто подозревал, что коллеги, немецкие участники кружка, его недооценивают или даже строят против него козни. Это усугублялось тем, что в длительных экспедициях в Центральной Азии Грумм-Гржимайло был оторван от петербургского круга знакомых, регулярной переписки, вообще от европейской цивилизации. В такой обстановке его подозрения разрастались до невероятных размеров. Николаю Михайловичу не раз приходилось его разубеждать, доказывая, что опасения напрасны:
…могу Вас уверить, что ни Г. И. Сиверс, ни Кристоф, или даже сам Фиксен никогда ничего про Вас не говорили, как только хорошее и что все, что Вы приписываете как «исходящее из дворца» — вполне плод Вашего пылкого воображения.
Вообще, к слову должен Вам присовокупить, что я у Вас замечаю в последнее время такую раздражительность, которую приписываю, конечно, Вашему трудному и долгому путешествию, но которое может повредить делу нашей любимой и Вами науки <…> позвольте Вам пожелать на будущее время более хладнокровного отношения ко всяким невзгодам и не думать, что кто-либо из моих ученых что-либо против Вас замышляет (осень 1885 г., точно не датировано)[206].
Подозрительность «Грумма» распространялась и на зарубежных «немцев». Она готова была выплеснуться в виде полемически заостренных выпадов в печати. И опять Николай Михайлович терпеливо остужает пыл Григория Ефимовича:
На напечатание Вашего открытого письма в моих «Мемуарах» я никак не могу согласиться, т. к. оное издание вовсе не имеет и не должно нести в себе полемического характера. Сами Вы согласитесь, что, прозывая немцев хищниками, Вы этим не доставляете удовольствия всем их соотечественникам, а кроме того, в деле науки всякие и ничтожные ругания, по-моему, только вредят делу и неуместны (24 ноября 1884 г.)
Относительно слов «ругания» и «хищники» мы с Вами будем спорить после Вашего возвращения, т. к. писать об этом скучно, а понятия об этих словах у нас видно разные (7 января 1885 г.)[207].
Слова Грумм-Гржимайло по поводу немцев-«хищников» были вызваны опасением, что, пока он путешествует по Памиру, собранные им и отосланные в Петербург бабочки окажутся у Штаудингера, который опишет их как новые виды, присвоив себе приоритет первооткрывателя. Великий князь полагал, что это маловероятно:
Касательно новых видов, попавших к Штаудингеру, Вы не беспокойтесь, т. к. мы наверное с Сиверсом это дело устроим, и едва ли Штаудингер, описавший на своем веку уже столько новых видов, будет отнимать оные у Вас. Вообще мне кажется, судя по Вашим письмам, что Вы очень легко раздражаетесь и беспокоитесь слишком много о вещах, которые, собственно говоря, легко поправить и даже не стоят того, чтобы Вы их так принимали к сердцу (24 ноября 1884 г.)[208].
В общем, все так и произошло. Грумм-Гржимайло описал немалое число новых бабочек, открытых им на Памире, и его первенство в этом вопросе никем и никогда не оспаривалось. Всю эту историю с «немцами» можно было бы отнести на счет личной мнительности «Грумма», если бы подобные опасения не высказывал и Сергей Алфераки. Он вспоминал, что торопился с обработкой поступавших из экспедиций бабочек, «чтобы удержать за нами, русскими, приоритет в описании этих форм, так как, поняв богатство Средней Азии в лепидоптерологическом отношении, ее стали в большом числе посещать немецкие коллекторы, собиравшие бабочек для разных торговых фирм, в том числе и для Штаудингера <…> и если бы мы не действовали с описанием так стремительно, то немцы, несомненно, отняли бы у нас массу новинок»[209].
Но, в общем, конкуренция в науке — дело полезное как внутри страны, так и в глобальном масштабе. Она побуждает ученых углублять проводимые исследования, осваивать новые методы, а также писать и публиковать научные работы, информирующие коллег и широкий круг читателей о достигнутых результатах. О печатании научных трудов своего кружка однажды задумался и великий князь Николай Михайлович.