Итак, мы в Петербурге, на Дворцовой площади. Неважно, какая стоит погода и какой нынче год на нашем календаре, 1881-й или 2025-й. Дворцовая площадь была и будет средоточием жизни великого города, его солнечным сплетением, от которого во все стороны разбегаются проспекты, мосты и набережные. Людские потоки текут от нее по всем направлениям. Многие направляются на юг по вечно суетному и деловитому Невскому проспекту. Других увлекает западное направление, ведущее к Сенатской площади, Медному всаднику и дальше, к взморью. Можно двинуться на север и пойти по Дворцовому мосту, с которого вам откроются стрелка Васильевского острова и Зоологический музей слева от нее. По правую руку окажется торжественный силуэт Петропавловской крепости; она — одновременно и царская усыпальница, и памятник архитектуры, и былое место казней (не забудем, что именно там окончил земной путь герой этой книги). Но мы с вами направимся от Зимнего дворца на восток, по Дворцовой набережной. Похоже, этот маршрут наименее популярный из всех. По крайней мере, в обычные дни здесь редко бывает очень людно. Мы можем идти медленно и хорошенько рассмотреть все на своем пути. Вот мы миновали северный фасад ансамбля Зимнего дворца, прошли небольшой мостик, выгнувшийся дугой над Зимней канавкой. Идем вдоль Невы, и слева, из-за реки, будет неизменно видим шпиль Петропавловской крепости, а справа нас сопровождают плотно прижавшиеся друг к другу старинные особняки. На набережной собрана почти вся архитектурная история имперского Петербурга, сменяют друг друга и здания, и стили градостроительства. Классицизм, необарокко, эклектика второй половины XIX в. «Фирменные» петербургские атланты и кариатиды. Камень, стекло, лепнина на фасадах, облицованные гранитом лестницы… Мемориальные доски на стенах говорят нам, что в этих особняках жили, трудились и умирали великие люди.

Понадобится совсем немного времени, чтобы дойти до конечной точки нашего путешествия. Всего 600 с небольшим метров отделяет северный вход в Эрмитаж от Ново-Михайловского дворца, расположенного практически напротив Петропавловского собора, если смотреть через Неву[147]. Сейчас этому дворцу около 165 лет. Он возводился с 1857 по 1861 г. по проекту архитектора Андрея Ивановича Штакеншнейдера (1802–1865), одного из творцов неповторимого облика исторического центра Петербурга. Дворец строили специально для великого князя Михаила Николаевича, и закончен он был незадолго до его отбытия на Кавказ. В 1881 г. его наместничество завершилось, 23 июля стало его последним днем в этой должности[148]. Новый император, Александр III, назначил великого князя Михаила Николаевича председателем Государственного совета, что предполагало его переезд из Тифлиса в Санкт-Петербург. Семья великого князя поселилась на набережной Невы в Ново-Михайловском дворце, который после смерти владельца унаследует, по праву старшего из его детей, великий князь Николай Михайлович.

Вот что пишет о великокняжеских дворцах Петербурга современный историк:

Дворец члена императорского дома служил резиденцией значительной владетельной особы при исполнении ею протокольных обязанностей, придворного церемониала, с соблюдением соответствующего ритуала. <…> Этикет обязывал не только государя, но и великого князя устраивать официальные приемы, причем у него в жилище <…> Подобная резиденция включала место пребывания двора великого князя, его супруги, потомков, служб Конторы великокняжеского двора, а также — свиты. Особенно если владелец был <…> как великий князь Михаил Николаевич, наместником крупной провинции — Кавказа, и имел большой аппарат адъютантов, секретарей, управляющих, иногда в генеральских чинах, большинство которых обитало в корпусах дворцовых усадеб. Великокняжеские резиденции содержались на счет сумм, выделявшихся управлением уделами Министерства императорского двора. Делопроизводство было сосредоточено в Конторах дворов их императорских высочеств, заведование которыми поручено управляющим (заведующим) конторами — гофмейстерам[149].

Великокняжеский дворец того времени являл собой настоящий микрокосм, населенный сотнями людей, составлявшими свиту и обслугу августейшего хозяина. В комплексе Ново-Михайловского дворца (он занимал целый квартал от Дворцовой набережной до Миллионной улицы) были оранжереи, конюшни, дома фрейлин и квартиры сотрудников двора Михаила Николаевича и князей Михайловичей, кухни и дворцовые храмы, банкетные и бальные залы[150]. Имелась большая библиотека. Убранство покоев великого князя и членов его семьи напоминало богатый художественный музей: по примеру Николая I его сын Михаил сделался увлеченным коллекционером живописи и предметов прикладного искусства[151]. В 1889 г. во дворце появилась собственная электростанция; были здесь и мало кому доступные в те годы бытовые удобства — ванны и ватерклозеты (редкость в домах даже очень состоятельных петербуржцев конца позапрошлого века). В таком пестром и шумном «ковчеге» великокняжеские бабочки могли чувствовать себя вполне органично.

Сегодня Ново-Михайловский дворец можно посетить с экскурсией. В его стенах расположены три исследовательских института Российской академии наук: Институт восточных рукописей, Институт истории материальной культуры и Институт электрофизики и электроэнергетики. Но ни сотрудники этих учреждений, ни экскурсоводы не смогут сказать, где именно размещалась в конце XIX в. коллекция бабочек, принадлежавшая Николаю Михайловичу, как выглядела его энтомологическая сокровищница. Интерьеры парадных залов дворца сохранились до сегодняшнего дня, но бурные события прошлого века изменили исходную планировку и внутреннее наполнение других его помещений, особенно многочисленных дворцовых служб. Известно, что к концу XIX в. коллекция бабочек занимала около 30 объемных высоких шкафов, которые, безусловно, требовали довольно много места. Не исключено, что они стояли в Шталмейстерском корпусе, фасадом выходящем на Миллионную улицу (д. 19), отделенном от основного здания двором.

Возможно, некоторое представление о том, что собой представляла великокняжеская коллекция, можно получить из романа Владимира Набокова «Дар». Это сочинение, полное лепидоптерологических сюжетов и мотивов, станет одним из наших проводников в прошлое. Главный герой романа — начинающий писатель Федор Годунов-Чердынцев, эмигрировавший после революции 1917 г. из России и отыскивающий свое место в иной, во многом чуждой ему действительности. Его отец, покойный к тому времени Константин Годунов-Чердынцев, описывается в романе как знаменитый русский путешественник, исследователь Центральной Азии и крупный лепидоптеролог, владелец собственного музея.

Его домовый музей, где стояли рядами узкие дубовые шкапы с выдвижными стеклянными ящиками, полными распятых бабочек (остальное — растения, жуков, птиц, грызунов и змей — он отдавал на изучение коллегам), где пахло так, как пахнет, должно быть, в раю, и где у столов вдоль цельных окон работали препараторы, был как бы таинственным срединным очагом, освещавшим снутри весь наш петербургский дом, — и только гул Петропавловской пушки мог вторгаться в его тишину[152].

Не был ли прообразом этого описания — хотя бы частичным — реальный дворцовый музей Николая Михайловича?[153] На это указывает ряд деталей. Во-первых, наличие «препараторов», занятых расправлением и накалыванием на булавки бабочек и уходом за коллекцией. Содержать целый штат таких служителей мог позволить себе далеко не каждый энтомолог-любитель, даже из самых вельможных. Николай Михайлович мог, и мы отлично знаем имена помощников, состоявших у него на службе. Во-вторых, «гул Петропавловской пушки», прекрасно слышный в Ново-Михайловском дворце, но довольно тихий на Английской набережной, где, согласно Набокову, помещался особняк Годуновых-Чердынцевых. И вот еще одна деталь из романа, несколькими строками ниже: «…наши родственники, неэнтомологические друзья, прислуга, говорили о бабочках не как о чем-то действительно существующем, а как о некоем атрибуте моего отца, существующем только, поскольку он сам существует, или как о недуге, с которым все давно привыкли считаться, так что энтомология у нас превращалась в какую-то обиходную галлюцинацию, вроде домашнего, безвредного привидения, которое, никого уже не удивляя, каждый вечер садится у камелька»[154]. Кто знает, не с подобным ли слегка высокомерным снисхождением относились к энтомологическому увлечению Николая Михайловича его августейшие родственники и менее родовитые знакомцы?[155]

Возможно, именно поэтому в своих «Воспоминаниях» Александр Михайлович, отмечая, что его старший брат был «самым одаренным членом» семьи, указывал, что «истинное его призвание было в отвлеченных исторических изысканиях»[156], не упоминая энтомологических занятий Николая Михайловича. Впрочем, вполне может быть, что за давностью лет они оказались в тени исследований великого князя в области русской истории.