И еще одно отступление мы сделаем — на этот раз в историю энтомологии в России. Посмотрим, выражаясь военным слогом, какая была расстановка сил в ней в последней трети XIX столетия. Этот экскурс нам необходим для понимания научной среды, в которой находился и выстраивал свою исследовательскую деятельность Николай Михайлович.

Зоологические коллекции, как и многое другое, появились в нашей стране благодаря энтузиазму и усердию Петра I. В допетровскую эпоху их в России просто не существовало. Известно, правда, что при царе Алексее Михайловиче в Оружейной палате Московского Кремля хранились разные природные диковины, среди них «раковины веницейские» да «раковины белые морские», «роги» различных животных и тому подобная «рухлядь»[157]. Но эти объекты не были доступны широкой публике, никакого научного значения не имели. Да и не существовало в допетровской Руси знатоков естественной истории, каких уже в XVI в. насчитывалось немало в наиболее просвещенных странах Западной Европы. Раковины и другие подобные им предметы попадали из-за границы в качестве дипломатических подарков русскому монарху или их привозили на продажу иноземные купцы. Но среди коренных московитов едва ли многие задумывались о том, что эти предметы могут стать объектом коллекционирования.

Петр I познакомился с европейскими музеями во время своего первого пребывания за границей, в ходе знаменитого Великого посольства 1697‒1698 гг. Русский самодержец быстро стал «страстным любителем музеев, посещал их во все часы дня и ночи и таскал своих спутников за собой»[158]. В Голландии Петр купил и отправил в Москву, в Аптекарский приказ, небольшое собрание «рыб, птиц и гадов, сохраняемых в склянках». Позднее и сам Петр, и его европейские контрагенты и эмиссары продолжали эти приобретения, заложившие основу первого российского музея — петровской Кунсткамеры. Именно при Петре берет свое начало традиция обмена зоологическими коллекциями с Европой. Фауна нашей страны была в то время почти совершенно неизвестна западным ученым, и они хотели составить представление о животных, обитающих в России. В том числе и о бабочках. Так, Фредерик Рюйш, весьма известный в то время голландский натуралист и анатом, послал в 1701 г. царю ряд предметов из своего частного музея. Сопроводил он их особым наставлением о том, как выкармливать гусениц, выводить бабочек и потом составлять из них коллекцию: «Аще случится впредь таких собрать в ящик и надлежит их кормить свежими листами, на которых они живут. И тако мочно видеть, как они переменяются, по немногие дни повращаются в бабочки. Сию бабочку, аще булавкою проткнешь и укрепишь, дабы она висела, потом ящик засмолить, дабы их никакая гадина не испортила»[159].

Музеи XVIII в. были энциклопедичны и видели свою миссию в том, чтобы отразить в своих собраниях весь окружающий мир — как природный, так и созданный руками человека. Коллекции петровской Кунсткамеры, устроенной по образцу самых лучших западноевропейских музеев, являлись поэтому разнообразными и разноплановыми. В них были красивые тропические раковины и заспиртованные змеи, анатомические препараты и уродливые человеческие эмбрионы, античные медали и каменные бабы, минералы и картины голландских живописцев[160].

Кунсткамера испытала на своем веку немало трудностей. Далеко не все преемники великого императора понимали ее просветительское значение. Первый русский музей знал периоды упадка, когда сильные мира сего о нем почти не заботились. Пережил он и страшный пожар, уничтоживший в декабре 1747 г. значительную часть коллекций. Новая жизнь Кунсткамеры началась в 1830-х гг., когда ее коллекции были разделены на части в соответствии с их происхождением. На этой базе возникло сразу несколько специализированных музеев. Зоологическое собрание Кунсткамеры легло в основу Зоологического музея Императорской Академии наук, основанного в 1832 г. Этот музей и сегодня прекрасно известен петербуржцам и многочисленным туристам. Но теперь он является частью крупного академического учреждения — Зоологического института Российской академии наук, одного из прямых наследников знаменитой петровской Кунсткамеры[161].

Коллекции насекомых во все времена были предметом особой заботы руководства Зоомузея. Однако по объективным причинам их не всегда удавалось содержать в безукоризненном порядке. К сожалению, от коллекции насекомых петровской Кунсткамеры почти ничего не осталось. Когда в 1832 г. был организован Зоологический музей, она «от действия света, насекомых и сырости пришла в полный упадок, так что только самая малая часть ее оказалась пригодной и достойной сохранения»[162]. Эта «малая часть» включала всего лишь около 100 экземпляров различных жуков, все прочее пришлось выбросить.

Насекомые — самый крупный класс животного царства по числу видов. К настоящему моменту их описано более 1 500 000[163], но ни один энтомолог в мире не в состоянии сказать, сколько еще видов предстоит открыть и описать. Разнообразие насекомых поистине поражает воображение, и даже усилий всех энтомологов на свете недостаточно, чтобы полностью его выявить и описать. А что касается Зоологического музея в Санкт-Петербурге, то в течение всего XIX и первой трети XX в. он располагал мизерным числом сотрудников. В 1882 г. штат составлял всего 11 человек (не считая истопников, дворников и другого обслуживающего персонала). В их числе были директор, пять ученых хранителей (должность, соответствующая современному научному сотруднику), четыре препаратора (сейчас бы мы назвали их лаборантами) и один ученик[164]. Энтомологическим отделом заведовали два ученых хранителя. В их обязанности входили определение и каталогизация вновь поступающего материала, публикация научных работ, этикетирование насекомых, защита коллекций от вредителей и т. п. Сил двух человек, даже самых трудолюбивых и знающих, для выполнения этой работы, конечно, недостаточно. Прибавим к этому второй неизменный бич всех государственных музеев — очень скромное финансирование и, как следствие, низкий уровень оплаты труда. Сам директор музея (в 1881 г. им был академик Александр Штраух) признавал, что зарплаты хранителей «при петербургской дороговизне слишком низки даже при самых скромных потребностях» и потому «ученые хранители при первой возможности оставляют Музей ради лучше оплачиваемых должностей»[165]. Если таких должностей не оказывалось, они были вынуждены искать побочный заработок, что также отвлекало их от прямых обязанностей. Эти обстоятельства крайне негативно сказались на состоянии энтомологической коллекции Зоомузея.

Первым хранителем собрания насекомых Зоомузея стал Эдуард Менетрие (Édouard Ménétries, 1802–1861), замечательный путешественник и натуралист, приехавший в Россию из Франции в 1826 г. и проработавший здесь до конца жизни. Вплоть до своей кончины он был единственным заведующим отделом насекомых и, как водится, совмещал научную работу с преподаванием (давал уроки естествознания в различных женских институтах и пансионах Петербурга[166]), чтобы обеспечить себя и свою семью. Столкнувшись с нехваткой времени и рабочих рук, Менетрие нашел оригинальный выход. Он стал приглашать помощников для ухода за коллекцией из числа питерских энтомологов-любителей, в те годы уже довольно многочисленных. Например, чешуекрылыми стал неофициально заведовать Отто Бремер — архитектор и «страстный любитель бабочек», как называет его Штраух[167]. Вокруг Менетрие быстро образовался целый круг добровольных сотрудников — «кто расправлял бабочек, кто писал этикетки, кто накалывал на булавки жуков и т. п.»[168]. В качестве вознаграждения они получали для своих личных коллекций дублетные экземпляры насекомых из фондов Зоомузея. Публика эта была весьма пестрой, разношерстной и не всегда щепетильно относилась к общепринятым правилам научной этики. Проще говоря, некоторые любители перестали видеть границу между коллекцией частной и государственной. Пользуясь снисходительным отношением Менетрие, они хозяйничали в музее как у себя дома, присваивая экземпляры, которые им хотелось иметь в своей коллекции. Усилиями этих «хищников» была разорена богатая коллекция насекомых Восточной Сибири, доставленная Густавом Радде в 1860–1861 гг. Менетрие, уже совершенно больной в те годы, раздал почти все ее экземпляры для определения своим друзьям-энтомологам и даже не удосужился записать, кто из них сколько ящиков с насекомыми взял. В конце концов, сожалел Штраух, «эта превосходная и богатая коллекция оказалась до того испорченной и разграбленной, что при общей ревизии энтомологического отдела в 1862 г. из сбора Радде нашлась едва ли одна треть…»[169]. Только после смерти Менетрие, когда в отделе насекомых в Зоомузее стали работать два хранителя, им удалось восстановить порядок, и прежние безобразия прекратились.

Большая часть добровольных сотрудников Менетрие состояли членами Императорского Русского энтомологического общества (РЭО), основанного в 1859 г. энтузиастами-энтомологами. Это был второй по значимости после Зоомузея центр науки о насекомых в империи, пример частной, а не государственной инициативы по изучению животного мира обширной страны. Хотя обществу покровительствовала царствующая фамилия[170], в основном оно существовало на членские взносы. Небольшую субсидию получало от Министерства народного просвещения. Кроме того, РЭО взаимодействовало с Министерством земледелия, которое выделило для него небольшое помещение в своем здании. Интерес этого министерства объяснялся тем, что члены общества занимались вопросами прикладной энтомологии. Они давали консультации по борьбе с вредными насекомыми и даже выезжали в разные районы страны, изучая на местах очаги распространения саранчи, непарного шелкопряда, озимой совки и прочих врагов сельского и лесного хозяйства[171].

Но не эта практически полезная деятельность была основной целью существования общества. Исходно оно создавалось как своего рода клуб по интересам, в первую очередь служивший площадкой для общения любителей энтомологии самого разного чина и звания — от мелких чиновников до вельмож и даже монарших особ. У общества были своя библиотека, собственная коллекция насекомых, имелись небольшие средства для печатания научных трудов и организации энтомологических экспедиций. Одним из излюбленных видов активности членов РЭО, проживавших в столице, были традиционные загородные экскурсии для совместной охоты за насекомыми, бесед и вообще приятного времяпрепровождения. Владимир Набоков описал их в романе «Дар»:

В начале апреля, открывая охоту, члены Русского Энтомологического Общества по традиции отправлялись за Черную Речку, где, в березовой роще, еще голой и мокрой, еще в проплешинах ноздреватого снега, водилась на стволах, плашмя прижимаясь к бересте прозрачными слабыми крыльцами, излюбленная нами редкость, специальность губернии. <…> Среди этих пожилых, семейных людей, сосредоточенно и осторожно колдующих в апрельском лесочке, был и старый театральный критик, и врач-гинеколог, и профессор международного права, и генерал, — я почему-то особенно ясно запомнил фигуру этого генерала <…> низко согнувшего толстую спину, одну руку за нее заложившего, рядом с фигурой отца, как-то легко, по-восточному, присевшего на корточки, — оба со вниманием рассматривают вырытую совком горсточку рыжей земли, — и до сих пор меня занимает мысль, что думали обо всем этом ожидавшие на дороге кучера[172].

Члены РЭО жили в самых разных городах и весях великой империи. Среди провинциальных энтомологов-любителей преобладали скромные натуралисты, лишенные больших финансовых средств и научных амбиций. Вдали от крупных городов, с их музеями и богатыми библиотеками, они не могли писать объемные и фундаментальные энтомологические трактаты. Чаще всего им приходилось ограничиться изучением фауны насекомых ближайших окрестностей своего населенного пункта. Иногда на целый уезд или даже губернию был всего один такой чудак, какой-нибудь земский врач или учитель гимназии. И каким же одиноким, наверное, чувствовал себя этот энтузиаст в окружении людей, которым совершенно чуждо и неинтересно его увлечение! Мы можем составить себе представление о жизни рядового натуралиста-любителя из провинции на примере Леонида Круликовского (1864–1920), увлекавшегося не только энтомологией, но и малакологией (наукой о моллюсках). Он получил профессиональное образование в Казанском университете и даже начал научную карьеру в Зоологическом музее в Петербурге, но по семейным обстоятельствам был вынужден оставить столицу и скитаться по уездным городам, зарабатывая на жизнь в должности чиновника средней руки. Только за год до смерти ему удалось вернуться в профессиональную науку (он стал сотрудником Зоологического музея Украинской академии наук в Киеве). Круликовский переписывался с Андреем Семеновым-Тян-Шанским, видным русским энтомологом, специалистом по жукам, и его письма к благополучному столичному коллеге полны жалоб на неудовлетворенность своим положением и неприятности унылой чиновной службы. Собственной коллекцией он мог заниматься лишь в немногие свободные часы, страдал от отсутствия необходимой для исследований литературы и общения с единомышленниками[173]. В одной из опубликованных статей Круликовского находим такой крик души: «…трудно работать в каком-нибудь Богом забытом Малмыже, где нельзя достать ни книг, ни коллекций, кроме собственных, и где натуралист-любитель изображает из себя Робинзона на необитаемом острове!»[174]

Большинство членов РЭО, проживавших в Петербурге, находились в более благоприятных обстоятельствах. Они имели широкий круг общения, в их распоряжении были библиотеки и музейные коллекции. Да и личные финансовые возможности, судя по социальному составу общества, у большинства столичных членов РЭО превосходили таковые провинциалов. Но ни РЭО, ни даже государственный Зоологический музей не могли и мечтать о суммах, находившихся в распоряжении великого князя (напомним, его ежегодный личный бюджет превышал 200 000 рублей). Частный лепидоптерологический музей Николая Михайловича не страдал ни от нехватки рабочих рук, ни от тесноты помещений. За порядком в нем следили серьезные и ответственные люди, так что с коллекцией не могло случиться ничего, напоминающего печальную судьбу коллекции насекомых Радде. При этом, поскольку и сам великий князь, и все его помощники были членами РЭО, никакой «китайской стены» или конкуренции между этими учреждениями не было. Они, если так можно выразиться, занимали разные экологические ниши. Созданный Николаем Михайловичем коллектив лепидоптерологов представлял собой нечто среднее между государственным музеем и частным ученым обществом и был уникальным. Одновременно — и коллекция, имеющая большое научное значение, и клуб для приятного общения единомышленников. А еще — своего рода центр притяжения, куда с разных концов света «стекались» (по выражению Сергея Алфераки[175]) всевозможные бабочки: ночные и дневные, большие и малые, разноцветные тропические гиганты и скромно окрашенные обитатели средней полосы России. Были там парусники, волнянки, голубянки, бражники, пяденицы, медведицы, сатиры, данаиды и множество прочих!

Зародившись вначале как коллекция чешуекрылых Кавказа, частный музей великого князя стал пристанищем бабочек со всех концов света, хотя его наиболее ценную для науки часть составляли насекомые, собранные в азиатских пределах Российской империи и в странах, прилегающих к ней с юга. Дубовые шкафы с выдвижными стеклянными ящиками заполнялись бабочками, пойманными в Персии, Восточном и Западном Туркестане, Монголии, Корее — местностях, тогда еще совсем экзотичных и мало известных энтомологам.

Вскоре после переезда в столицу, в ноябре 1881 г., Николай Михайлович принял предложение РЭО стать его почетным президентом и занимал этот пост до весны 1917 г., то есть до тех пор, пока общество оставалось «императорским». Великий князь оказывал не только моральную, но и существенную материальную поддержку РЭО, участвуя в финансировании организуемых им экспедиций[176].