Судьба мне улыбнулась: я отправился в Россию всего на шесть месяцев, а живу здесь уже шестой десяток лет, сделавшись верным и благодарным подданным моего нового отечества <…> Внешние условия жизни совершенно изменились, сложились чрезвычайно благоприятно. Внутренний мир остался тот же — те же идеалы юности, та же энергия и обоготворение природы, несмотря на возраст в семьдесят с лишком лет…

Рассказ о Густаве Радде хочется начать издалека.

Чуть более 300 лет назад, в 1724 г., по велению Петра I в столице Российской империи возникло новое учреждение — Петербургская академия наук и художеств, или, как ее нередко именовали в прошлом на французский манер, «де сиянс академия» (от французского Académie des Sciences). Некоторым и тогда, и позже думалось, что основание академии было своего рода «блажью» энергичного и амбициозного императора, очередным шагом к тому, чтобы в России (точнее — в Петербурге) стало хотя бы по внешности «все как в Европе». Если в Париже, Берлине и Лондоне есть свои академии наук[79], то таковая необходима и у нас. Появилось даже представление о «притащенной науке». Якобы в угоду своим амбициям Петр Великий взял и «пересадил» ее силком из тепличной почвы Западной Европы в дикий московитский грунт, в котором она не прижилась как следует, да и не могла бы прижиться по определению.

Нынешние сторонники подобной точки зрения выражаются без всяких обиняков:

В 1717 г., будучи во Франции, Петр посетил заседание Парижской Академии наук, почетным членом которой его, кстати, избрали. Решение, к которому его давно подталкивали европейские мыслители <…> родилось мгновенно: быть Академии наук и в России! А что некем ее будет заполнить, не беда. Завезем чужестранных ученых. Пусть работают, пока свои «природные россияне» будут ума-разума набираться. Так и сделали: пригласив в Россию иностранных мыслителей, Петр тем самым силком притащил в Россию и науку. Потому она на долгие десятилетия стала никому не нужной, к тому же прожорливой, диковинкой наподобие чудищ из любимой Петром Кунсткамеры[80].

О том, что у Петра Великого амбиций и решительности хоть отбавляй, никто не спорит. Но при чтении такого рода утверждений не следует забывать тот простой факт, что первый император всероссийский был до мозга костей прагматик и практик. Человек, мыслящий вполне реалистично, он понимал, что без научного познания России, ее географии, природных ресурсов, животного и растительного мира, сотен народов, живущих в ее пределах, ни о каком развитии страны, вхождении ее на равных в «концерт» европейских держав не может быть и речи. Как выразился позже библиотекарь академии И. Д. Шумахер, Петр I возымел «высокое намерение исследовать натуральную историю Российского государства и граничащих с ним стран»[81]. А для этого нужны были не только финансы, научные инструменты и средства передвижения, но и образованные и обученные люди. В первую очередь — люди!

На дворе стоял век осьмнадцатый, век торжества идей Ньютона и преклонения перед человеческим разумом, век энциклопедий. Академия наук задумывалась не только как очередное украшение блистательного Санкт-Питер-Бурха, но и как средство помочь «природным россиянам» узнать собственную страну от Балтики до Тихого океана. Начинать следовало с элементарного, по нынешним понятиям — с азов. Например, с составления географического атласа великой империи, которого у нее не имелось. Земли, лежавшие к востоку от Камня (Уральского хребта), были и вовсе практически неизвестны тогдашней европейской науке.

Сегодня мы привычно жалуемся на «утечку мозгов» из России в зарубежные государства. При Петре I дело обстояло ровно наоборот. Сотни образованных людей разных специальностей потянулись из стран Западной Европы в Россию, соблазняемые не только перспективой хорошо устроиться на новом месте, но и возможностью реализовать свои дарования в науке, искусстве или техническом мастерстве. Петербургская академия наук «первого созыва» полностью состояла из иностранцев[82] или же из сыновей иностранных специалистов, обосновавшихся в России с допетровских времен[83].

А при чем же тут Густав Радде, один из наставников великого князя Николая Михайловича в благородной науке лепидоптерологии? А вот при чем. Его жизнь и деятельность протекала в русле славной традиции познания фауны и флоры России, начатой «притащенными» Петром западноевропейскими учеными, преимущественно немецкого происхождения. Имя Радде принадлежит к череде имен тех известных немецких натуралистов, что внесли громадный вклад в познание природы нашей страны. Тех, что начали ее изучение и продолжали его — уже совместно с русскими учеными — на протяжении всего XVIII и XIX вв.

Действительно, в Петровскую эпоху своих, русских по происхождению, ученых европейского типа в стране не было; их только предстояло воспитать. Не существовало и традиции изучения «натуральной истории», которая в отдельных странах Европы (Италии, Франции и др.) процветала уже в середине XVI в. Не было музеев и научных библиотек, гербариев и лабораторий. Заняться созданием всего этого на русской почве Петр I и поручил «де сиянс академии».

В описываемое время Германия находилась в состоянии крайней раздробленности. Единого немецкого государства не существовало. Страна представляла собой сложный конгломерат из многих десятков самостоятельных государств разного ранга: королевств, великих герцогств, курфюршеств и т. п. Большинство монархов, правивших этими миниатюрными государствами, желало, чтобы в их владениях все было «как у людей», то есть как в больших и сильных странах. Некоторые из правителей имели достаточные средства, чтобы содержать собственный университет. Известная нам Германия — классическая страна тихих университетских городков, в которых постоянное население невелико, а большинство жителей составляют люди приезжие — студенты. Таковы Гейдельберг, Гёттинген, Марбург, Тюбинген… Немецкие университеты, коих в первой половине XVIII в. насчитывалось 32[84], работали исправно, их профессура была прилежной, и каждый год на рынок интеллектуального труда выпускались сотни образованных молодых людей. Увы, рабочих мест для этой молодежи не хватало. Предложение явно превышало спрос.

Петровская Россия многим из этих даровитых юношей представлялась страной обетованной. Страной, где они могли найти применение своим силам и способностям, а также получали шанс составить себе имя в ученом мире, путешествуя по совершенно неизведанным землям и совершая там выдающиеся открытия[85]. Это вполне отвечало намерениям русского правительства, ожидавшего от приезжих натуралистов, что они не будут годами заниматься кабинетной работой, а отправятся в далекие исследовательские экспедиции, изучая природные богатства приютившей их страны.

И вот потянулись из Петербурга небольшие отряды изыскателей во все края необъятной империи. Во главе такого отряда обычно находился немец-натуралист, которого сопровождали русские ученики, несколько солдат в качестве охраны, а также прикомандированный «технический персонал»: рисовальщик, чучельник, толмач. Перед отъездом ученому вручалась инструкция от Академии наук — подробный наказ о том, что ему предстояло выполнить. Например, изучать и описывать «все до истории натуральной и политической касающееся, и чинить во всех местах, где прилично будет, физические и метеорологические наблюдения». А также давать описания разных местностей и имеющихся там руд, минералов, деревьев, трав, зверей и рыб; изучать туземные племена и проведывать «такие места, где мамонтовы кости в земле лежат»[86].

В «землях незнаемых» этих самоотверженных людей ждали невежество, дикость, бездорожье, болезни, произвол местных чиновников, творивших вдали от царского ока все, что им заблагорассудится. Судьбы некоторых из немецких натуралистов оказались весьма драматичны, а жизни — слишком коротки.

Одним из первых на русскую службу поступил Даниэль Готлиб Мессершмидт (1685–1735), уроженец Данцига (ныне — польский Гданьск). Это было еще до основания в Петербурге Академии наук. Почти сразу по приезде в Россию Мессершмидт по указу Петра отправился в Сибирь для поиска и описания тамошних целебных растений. Его путешествие продлилось несколько лет (1719–1727): ученый проехал почти всю Сибирь на восток до Забайкалья, собрал огромные коллекции и вернулся в Петербург больным и полуслепым. Большую часть привезенных им ботанических и зоологических материалов, которые он рассчитывал обработать, ему пришлось передать Академии наук, а то немногое, что у него осталось, погибло при крушении корабля во время возвращения в Данциг. На родине его вовсе не ждали с распростертыми объятиями. Помыкавшись пару лет, Мессершмидт вернулся в Петербург, но и там был уже никому не нужен. В 1735 г. он умер в совершенной нищете, не дожив до 50 лет. Большая часть его ученых трудов так и не была напечатана, а богатые коллекции сибирских животных и растений уничтожил в 1747 г. опустошительный пожар в Кунсткамере.

Гораздо больший след в науке удалось оставить Георгу Вильгельму Стеллеру (правильнее — Штеллеру), который прибыл в Петербург в 1734 г., сопровождая транспорт из Данцига с ранеными русскими солдатами. Несмотря на рассказы Мессершмидта о невероятных трудностях и опасностях, ожидающих натуралиста в Азиатской России, Стеллер, жаждавший приключений и открытий, стремился попасть в состав Камчатской экспедиции, которую организовывала Академия наук. В начале 1738 г. он выехал из Петербурга в свое большое путешествие, захватив книги, научные инструменты и… вдову Мессершмидта, на которой женился после смерти своего предшественника. (Достигнув Москвы, молодая женщина решила, что с нее довольно, и вся дальнейшая семейная жизнь ученого, как пишут его биографы, «была сведена лишь к заботам о присылке средств для ее комфортного проживания»[87].)

Сегодня Стеллер широко известен как один из первых исследователей Камчатки и Аляски, Алеутских и Командорских островов, как открыватель нового вида морских млекопитающих, названного в его честь стеллеровой (морской) коровой. Конец его жизни был тоже омрачен крупными неприятностями. На обратном пути из Сибири, в Иркутске, Стеллера арестовали по доносу некоего мичмана Хметевского, обвинившего его в самовольном освобождении камчатских аборигенов, арестованных за бунт. Обвинение не подтвердилось, Стеллер спешит в Европу, но в Соликамске его опять арестовывают… Оказывается, в Петербурге не получили донесение из Иркутска, снимавшее со Стеллера обвинение. Его под конвоем везут назад в Сибирь, чтобы снова допрашивать по тому же делу. В сибирском городе Таре арестанта догоняет курьер из столицы с извещением, что недоразумение разрешилось. Стеллер свободен и может ехать в Петербург. Но на обратном пути он заболел и умер в Тюмени в возрасте 37 лет. Произошло это 12 ноября 1746 г.

Вспомним и Самуэля-Готлиба Гмелина, родом из Тюбингена, представителя очень известной в анналах биологии семьи натуралистов. Он отправился исследовать низовья Дона и Кавказ, где в 1774 г. был пленен одним из дагестанских князьков. Гмелин умер 30-летним на берегах Каспия от малярии и истощения, не дождавшись прихода военного отряда, который Екатерина II планировала отправить для его вызволения.

Конечно, не все немецкие натуралисты на русской службе в XVIII в. были столь несчастливы. Мы знаем примеры и довольно благополучных судеб. Но даже самый удачливый и прославленный из них, Петр Симон Паллас, ради науки пожертвовал многим. Его шестилетнее (1768–1774) путешествие «по разным провинциям Российской империи» было омрачено множеством трагических случаев. «Весной 1771 г. от цинги умер чучельник Шумский. Другой спутник Палласа заболел лихорадкой, еще у одного наблюдались признаки психического расстройства, а егерь был покалечен лошадью. <…> 30 июля (10 августа) 1774 г., претерпев многие испытания, невзгоды и лишения тяжелой кочевой жизни, 33-летний естествоиспытатель вернулся на берега Невы. Он выглядел как изможденный болезнями полустарик с седеющими волосами»[88].

Мы подробно рассказали об этих событиях, потому что тема германских натуралистов в России не раз будет возникать на страницах этой книги. Ряд сподвижников нашего главного героя — великого князя Николая Михайловича — тоже принадлежал к этой замечательной когорте исследователей. Правда, в XIX в., когда они жили и работали, условия для экспедиций стали куда более благоприятными.

* * *

Центральная тема нашей книги не бабочки — люди. Люди сильные духом, энергичные, целеустремленные, ведомые своей страстью к познанию нового и потому успешно преодолевавшие все выпадавшие на их долю трудности и препятствия. Бабочки — это случайность. Герои наших очерков, целенаправленно строившие свою жизнь, вполне могли заниматься чем угодно: жуками или стрекозами, земным магнетизмом или поисками доисторических животных, изучением первобытных племен Бразилии или средневековых арабских рукописей. Главное, чтобы существовал объект, познание которого наполняло их существование смыслом и страстью.

В описываемое нами время наука еще не знала той узкой специализации, которая присуща ей сегодня. Для выполнения академических инструкций, подобных той, что процитирована выше, натуралист должен был обладать не только глубокими познаниями, но и практическими навыками в самых разных областях. Сам себе ботаник, сам себе зоолог, сам себе картограф, этнограф, лингвист и рудознатец. Разумеется, он еще и медик или, по крайней мере, знаком с азами лекарского дела. Он и охотник, и следопыт, и таксидермист. А в душе — вечно юный романтик, человек не от мира сего, готовый мчаться на край света в поисках редкостных «натуралий». Человек, презирающий плюшевый бюргерский уют, бездумное довольство и безопасность. Человек, «желающий странного» (как сказано в одной повести братьев Стругацких), но не забывающий и о необходимости понадежнее устроиться в этой жизни, обрести достаток, чтобы спокойно заниматься любимым делом.

Таким был и Густав Фердинанд Рихард (а по-русски Густав Иванович) Радде. Таким он предстает в воспоминаниях современников, а также на страницах неоконченной автобиографии, напечатанной посмертно в 1912 г.

Мы снова в Данциге, ровно 100 лет спустя после того, как туда возвратился из России Даниэль Мессершмидт, больной и разочарованный.

Густав Радде появился на свет 27 ноября 1831 г.; его отец — скромный школьный учитель. Семья бедна, средств, чтобы послать сына в университет, нет. Стартовые условия самые неблагоприятные — не чета тем, что были у великих князей Михайловичей. Они хоть и воспитывались «в ежах», но с рождения принадлежали к всемогущей элите общества, а достигнув совершеннолетия, обретали почти безграничные возможности.

Окончив гимназию, Густав определился подмастерьем в аптеку. С семи утра до десяти вечера исполнял нехитрые, но очень утомительные ученические обязанности, а в свободные минуты и ночами запоем читал книги о путешествиях в экзотические страны. Суровая реальность была такова, что юноша мог странствовать по всему миру — но исключительно в собственном воображении. Чем больше он читал, тем сильнее росли у него недовольство бюргерским существованием и «страстное желание путешествовать». Незадолго до смерти Радде вспоминал: «Меня неудержимо влекло куда-то вдаль! Чем дальше, тем лучше, только бы освободиться от городской суеты и серенькой обыденной жизни»[89].

И снова вспомним слова Сергея Алфераки о том, что «натуралистом можно только родиться». Радде был именно таким прирожденным естествоиспытателем. Пусть он пока не мог осуществить свою мечту о дальних странствиях, но он изучал растения и животных в окрестностях Данцига, готовя себя к будущим экспедициям. Он не имел возможности получить высшее образование, но в городе существовало общество натуралистов-любителей, члены которого охотно помогали аптекарскому ученику советами и наставлениями. Учеба у фармацевта тоже давала некоторую подготовку. В те времена синтетических лекарств еще не было, лечились целебными травами и снадобьями животного происхождения. Любой аптекарь обладал знаниями по ботанике и зоологии, пусть даже самыми скромными.

Лишившись родителей, Густав Радде оказался предоставлен самому себе и решил, что больше в Данциге его ничего не держит[90]. Совсем рядом — Россия, где так много простора и занятий для натуралиста. В 1852 г. с двумя сотнями рублей в кармане (скромное пособие от Данцигского общества естествоиспытателей) и одним комплектом верхней одежды юный искатель приключений пересек в Галиции русско-австрийскую границу и присоединился к еврейскому обозу, направлявшемуся в Одессу[91]. (Почему именно еврейскому? Очень просто. Русского языка Радде не знал, а с евреями мог объясниться, потому что их язык, идиш, близок немецкому.) Дорог каждый рубль. Радде едет бесплатно, на правах мальчика-прислуги, и не гнушается даже чистить сапоги владельцу обоза. Пробыть в России он намерен полгода, а дальше… Дальше будет видно. Людям он не без гордости говорил, что «…для меня не существует ни затруднений, ни лишений, что я ни в каком случае не возвращусь домой в качестве побежденного и просящего, но с упорством пойду дальше по намеченному пути, хотя бы и очутился <…> в отчаянном положении»[92].

При помощи добрых людей Радде сумел перебраться из Одессы в Крым, где пробыл больше двух лет. Он вел там привольную жизнь свободного исследователя, путешествующего пешком и пользующегося гостеприимством просвещенных помещиков и коллег-натуралистов. Некоторое время Густав пробыл у Христиана Стевена (1781–1863) — пожилого ботаника и энтомолога, энтузиаста изучения крымской природы. Из-за преклонного возраста Стевен сам путешествовать уже не мог. По его поручениям Радде летом бродил по Крыму в поисках редких растений, а зимой, обладая художественными способностями, зарисовывал их для своего покровителя. У одного из крымских помещиков он служил гувернером, а другому, страстному охотнику, помог организовать в его имении в местечке Мухалатке частный орнитологический музей. Радде обошел пешком почти весь полуостров, который тогда был слабо заселен, почти первобытен и еще не превратился в излюбленное место зимнего пребывания столичной знати и знаменитостей. Даже перенесенная им в тяжелой форме малярия не омрачила воспоминаний Радде о крымском периоде его биографии: «Так шла моя богатая впечатлениями жизнь, день за днем, неделя за неделей; общественного положения я не занимал никакого, средств у меня не было, но не было и забот»[93]. В Крыму Радде пишет свои первые научные работы о флоре и фауне полуострова, а также одну этнографическую — о крымских татарах[94]. Мысль о предстоящем возвращении в Данциг его не пугала (Радде не из таковских), а скорее настраивала на меланхолические думы. В конце концов, рассуждал он, если на родине станет совсем тоскливо, то в аптеке моего патрона имеется заветный шкафчик «с разного рода склянками и баночками, содержимое которых <…> может безболезненно перенести [меня] в иной мир и этим освободить от всех земных горестей»[95].

Грянула Крымская война. Беззаботное существование на лоне природы закончилось. Радде бежит из Крыма вместе со своим покровителем — помещиком Шатиловым, владельцем имения в Мухалатке. Перед этим ему довелось видеть

…страдания и смерть, горе и отчаяние, но также и много человеколюбия и милосердия. <…> Мухалатка со своими прекрасными художественными произведениями была сожжена, погреба разграблены. На недавно еще очаровательном идиллическом Южном берегу господствовали ужасы войны и полное опустошение. <…> Кто видел и пережил подобное, тот навеки возненавидит войну, даже и в том случае, если поводы к ней могут казаться справедливыми[96].

Он уходит с крестьянскими обозами на север, в Москву. Оттуда перебирается в Петербург. Здесь «добрым гением» Густава Радде становится Императорское Русское географическое общество (ИРГО). Основанное в 1845 г., оно являлось в государстве Российском одним из крупнейших организаторов исследовательских экспедиций. В середине 1850-х гг. общество разрабатывало проект большого путешествия с целью изучения природы Камчатки и подыскивало кандидатов, обладающих знаниями, умениями, а также желанием отправиться на несколько лет на самый край света. Таковых всегда мало, поэтому появление Радде в столице оказалось очень кстати. О его способностях и энтузиазме свидетельствовали рекомендации, которые дал ему Христиан Стевен. Члены Совета ИРГО также составили о нем положительное мнение.

Камчатка! Земля Георга Стеллера и Степана Крашенинникова — великих натуралистов XVIII в. Густав много читал о ней. По ночам ему снились холодные быстрые речки, по которым вверх на нерест спешит красная рыба, и громадные, расположившиеся на берегу поодаль друг от дружки медведи, выуживающие из воды жирных лососей.

Увы, герой наш ничего этого воочию так и не увидел. Вместо вожделенной Камчатки ему предложили заняться исследованием Амурского края, недавно вошедшего в состав империи. Это его тоже вполне устроило. На каких же условиях подданный короля Пруссии, приезжий натуралист, которому не исполнилось еще и 25 лет, был согласен отправиться в трудное и опасное путешествие? Что он потребовал от общества? «Мой ответ был короток и ясен. „Дайте мне, господин секретарь, солдатскую шинель, ежедневный солдатский паек — и пошлите меня туда, куда другие не хотят идти, — чем дальше, тем лучше!“»[97] Так он оказался в числе участников Большой Сибирской экспедиции ИРГО (1855–1862), документы по истории которой были недавно опубликованы.

Комиссия по организации экспедиции пригласила Радде в качестве рисовальщика и препаратора, то есть, по сути, в состав вспомогательного персонала. Как сообщил комиссии Стевен, господин Радде «есть собственно аптекарь и очень хорошо знает химию и все фармацевтические науки, но с тем вместе и по натурной истории сведущ, наипаче в орнитологии и ботанике, превосходно снимает шкуры и набивает чучела, сверх того очень скоро и хорошо рисует»[98].

В конце апреля 1855 г. Радде выехал в Иркутск, где должен был встретиться с начальником Амурской экспедиции, астрономом Людвигом Шварцем. Иркутск в то время мог похвалиться блестящим обществом умных и образованных людей. Помимо приехавших из столицы ученых разных специальностей, здесь можно было встретить ссыльнопоселенцев нескольких поколений: от декабристов, уже отбывших в Сибири почти 30-летнее изгнание, до известного анархиста Михаила Бакунина, «наирадикальнейшего агитатора», как назвал его Радде. В 1851 г. в Иркутске по инициативе генерал-губернатора Н. Н. Муравьева (с 1858 г. — графа Муравьева-Амурского) было открыто Восточно-Сибирское отделение ИРГО, специально занимавшееся научным обследованием Восточной Сибири и Дальнего Востока[99]. Город стал стартовым пунктом многих замечательных экспедиций второй половины XIX в., направлявшихся в Восточную Сибирь, Амурскую землю и еще более отдаленные страны.

Вот краткий и довольно сухой перечень мест, где побывал Густав Радде в последующие четыре года, а также того, что он сумел сделать на юго-востоке Азиатской России.

1855 г. Исследование «священного моря» — озера Байкал. Радде вместе с горсткой спутников на лодке обходит озеро кругом и посещает остров Ольхон. Едва не расстается с жизнью, пытаясь достичь озера Фролиха, чтобы отыскать в нем некую «кроваво-красную» форель, описанную в свое время Петром Симоном Палласом. Осенью он возвращается в Иркутск и посвящает долгую восточносибирскую зиму обработке собранных коллекций.

1856 г. Экспедиционная работа в Забайкалье, обследование этого края вплоть до монгольской границы. Радде продолжает следовать по маршруту экспедиции Палласа и чрезвычайно горд тем, что ему удается добыть несколько видов животных, которые со времен его предшественника никому из зоологов в руки не попадались. Несколько видов зверей и птиц оказались неизвестными для науки (например, маньчжурский заяц — Lepus mandschuricus).

Зима 1856/57 г. снова наполнена кабинетной работой. Отчеты о своих изысканиях, которые Радде направляет в ИРГО, вызывают полное одобрение, и Совет общества утверждает молодого натуралиста в правах самостоятельного исследователя. Воодушевленный, он разрабатывает план собственной экспедиции в бассейн Амура, руководствуясь сведениями, полученными от уже побывавших там натуралистов — зоолога Р. Маака, зоолога и этнографа Л. фон Шренка, ботаника К. Максимовича. Скептики уверяют его, что земля Амурская почти безлюдна и практически неведома, ехать туда опасно. К тому же до сих пор граница между Российской и Китайской империями четко не определена, что может создать для путешественника осложнения особого рода. Радде, идеалист и романтик, не обращает внимания на трезвомыслящих и благонамеренных советчиков. Герой наш, видите ли, грезит теперь о «тиграх в субтропическом ландшафте»! Работая в 1902 г. над мемуарами, Густав Иванович вспоминает себя самого в те годы так: «Стремление к неизвестному, чуждому, ожидание опасностей и приключений, борьба и надежда на победу — все это придавало предприятию, при самом возникновении его, большую прелесть. <…> я был снова в таком же возбужденном состоянии, как и тогда, когда я начал свои странствия»[100]. Натуралисты, посещавшие Амурский край до Радде, работали маршрутным методом и потому тратили много времени на переезды, частое снятие и разбивку лагеря. Радде предложил новый, стационарный метод работы. Он обоснуется на одном месте надолго, может быть, на целых два года, устроит себе таежную штаб-квартиру, откуда станет совершать экспедиционные вылазки по разным направлениям. Этот план получил полное одобрение Муравьева-Амурского, распорядившегося снабдить путешественника всем необходимым.

1857–1858 гг. Сплав на специально оборудованном плоту по течению Шилки и Амура. Длительное обследование региона из стационарного пункта, оборудованного на берегу Амура в горах Малого Хингана. Экспедиционные поездки в различные местности, сбор коллекций, метеорологические и этнографические наблюдения.

1859 г. Невзирая на то что Амурская экспедиция продолжалась целых 22 месяца, «страсть путешествовать еще не остыла» (так напишет он об этом времени спустя 40 лет). Летом Радде обследует горы Восточного Саяна — водораздел между бассейнами Енисея и Байкала. Дважды совершает восхождение на гору Мунку-Сардык (3491 м над ур. м.), посещает озеро Хубсугул в Северной Монголии.

В Сибири проявились лучшие качества Густава Радде как путешественника и полевого натуралиста: предприимчивость, энергия, способность находить выход из непредвиденных обстоятельств, умение хорошо ладить с местными жителями, независимо от их национальности и вероисповедания. Оставленные им мемуары показывают, что он без предубеждения относился к людям, далеким от него по языку и культуре, хотя и не закрывал глаза на их недостатки и слабости. Сибиряки ему, в общем, нравились. «Люди эти обыкновенно скромны, довольно добросовестны и благодарны», — писал он в своих воспоминаниях. Это отважные лесные охотники, следопыты и хорошие помощники в путешествиях. Но, добавлял Радде, они «редко отличаются интеллигентностью, склонны к пьянству, требуют постоянного побуждения к работе»[101]. Как и везде, встречаются между ними и не очень приятные человеческие типы. В плавании по Байкалу его сопровождал мальчик лет пятнадцати, которого Восточно-Сибирское отделение ИРГО прикрепило к экспедиции в качестве ученика. Этот недоросль, вспоминает Радде, был так ленив и сонлив, что ему не раз хотелось вытолкать его из лодки как ненужный балласт.

Похоже, Густав Радде умел обращать в свою пользу даже самые досадные и нежелательные происшествия. По первоначальному плану он со спутниками должен был сплавиться вниз по Амуру до устья реки Уссури. Однако уже через месяц после отправления уровень воды в реке упал так сильно и резко, что однажды тяжелый плот, на котором передвигалась экспедиция, сел на подводную скалу и никаких средств сняться с нее у маленького отряда не было. Что предпринять? Радде недаром прочел в детстве так много книг о приключениях. Почему бы ему не сделаться таежным робинзоном, не остановиться надолго в месте, как бы указанном судьбой, и не устроить здесь свой базовый лагерь? Мысль эта оказалась очень удачной. Из бревен разобранного плота соорудили небольшой теплый домик, в котором можно было зимовать, и следующие 14 месяцев Радде с тремя спутниками провел в отрогах Малого Хингана, совершая из своей штаб-квартиры поездки для обследования разных местностей. Постоянных русских поселений в радиусе 30 верст не было, течение отшельнической жизни нарушали лишь визиты местных жителей, у которых Радде сумел завоевать большой авторитет, делая для них изображения божков-бурханов. Изредка мимо проезжали небольшие группы казаков или курьеры, курсировавшие между Иркутском и Николаевском-на-Амуре.

Летом 1858 г. Радде неожиданно становится чем-то вроде администратора и градоначальника. Его таежную избушку 24 мая посетил граф Муравьев, сопровождаемый архиепископом Камчатским Иннокентием и большой свитой. Генерал-губернатор совершал инспекционную поездку по Амуру, намечая места, где будут заложены казачьи станицы. Одну из них он решил основать в окрестностях домика Радде, и первая партия поселенцев, включая 20 солдат штрафной роты, прибыла уже в июне. Это добавило путешественнику, назначенному командовать ими, много хлопот, но он был вознагражден тем, что новое поселение было названо в его честь Раддовкой (позднее известна как Радеевка, Раддина). Уже к концу столетия Раддовка стала заметным в местных масштабах поселком с примерно сотней домов и даже телеграфной станцией. Ныне эта территория относится к Облученскому району Еврейской автономной области, но, как сообщают местные краеведы, былое величие Раддовки давно в прошлом. На месте некогда цветущего поселения сейчас никто не живет, а сама обезлюдевшая местность имеет у здешних жителей название Старое Радде[102]. Современный поселок под названием Радде основан выходцами из прежней Раддовки, ушедшими на новое место из-за частых наводнений.

Граф Муравьев-Амурский, стремившийся к развитию русского Дальнего Востока, был доволен деятельностью немецкого натуралиста. Но не все с ним соглашались. Находились критики, не понимавшие важности исследования фауны и флоры. К этому добавлялась и старинная подозрительность к приезжим «немцам», которых считали охотниками за орденами и «длинным рублем». В 1895 г. в журнале «Русский архив» было напечатано ворчливое письмо неизвестного военного инженера, отправленное из Николаевска-на-Амуре в Петербург 29 ноября 1857 г. Его автор оценивал труды Густава Ивановича без малейшего пиетета. Вот длинная выдержка из этого письма:

Экспедиция Маака[103] стоила Сибирскому Отделу Императорского Географического Общества до 6000 р. серебром плюс результат: открытие на Амуре особого вида кукушки, орден св. Владимира, пожизненный пансион в 300 р. за то, что проплыл вверх и вниз по Амуру до Мариинска, и семена какой-то травки, названной всей Германией в его честь Makensis. Теперь другой Немец Радде, томимый предчувствием, что на Амуре должна быть особая порода скарабеусов, то есть жуков не на шести, а на восьми ногах, приехал нарочно из Брауншвейга, получает за свою похвальную любознательность от Географического Общества по 500 р. и, кроме того, снаряжение экспедиции, выстроил в Хинганском хребте дом, зимует и считает ноги у всех попадающихся жуков. Кроме денег по отъезде ему в Петербурге дадут тоже орден и содержание на всю жизнь, до которого наш брат добивается 35 лет. Он же собирает огромные коллекции, распродает их покровителям наук в Петербурге и Германии, ведет торговлю пушным товаром и пишет в Германию <…> что Амурская страна только с его прибытием узрела свет. <…> А нам надобны не жуки и кукушки, а указали бы гг. ученые, где железо на Амуре, где каменный уголь, где корабельный лес, где плодородная почва для земледелия, где какие приличнее разводить растения и в каких частях Амура какая приличнейшая система хозяйства[104].

Мнение очень злое и несправедливое по отношению к Мааку и особенно к Радде, принявшему в Иркутске русское подданство и уже, видимо, не помышлявшему о возвращении в Данциг.

Но если в чем и можно упрекнуть Радде, так это в том, что его исследовательская предприимчивость выражалась порой в не совсем этичных поступках, в которых он без особого стеснения признается в своих мемуарах. На байкальском острове Ольхон он буквально обокрал святилище местных бурят, забрав оттуда приглянувшуюся ему вещицу: «зеленый нефрит в форме долота, спрятанный в деревянном ящичке»[105]. Бóльших усилий потребовало поручение, данное ему крупнейшим отечественным биологом того времени, Карлом фон Бэром, попросившим доставить в академический музей настоящий бурятский череп. Фон Бэр увлекался в то время краниологией (наукой о строении человеческого черепа) и мечтал собрать в Петербурге коллекцию черепов всех народов Российской империи. Достать череп бурята можно было в иркутском военном госпитале, где солдаты этой национальности часто погибали от тифа. Но по российским законам распоряжаться телом покойника без согласия его родственников не представлялось возможным. Выход из положения подсказал начальник госпиталя Вейрих:

Он приказал одному из фельдшеров, человеку опытному и бывалому, сделать мне визит. С ним я отправился в мертвецкую, где как раз лежало семь бурятских трупов. Выбор был достаточный. Неделю спустя я получил прекрасно препарированный череп. Передавая мне его, фельдшер рассказал, как он разделался с бурятами. Этих служащих бурят хоронили по военному уставу как всех вообще солдат. Но начальство разрешало буддийским ламам, до этих официальных военных похорон, совершить над умершими свои религиозные обряды. С этой целью приходил каждый вечер в мертвецкую буддийский лама, поднимал с умерших саван и затем уже приступал к обряду благословения покойника. Когда жрец снял саван с обезглавленного, то с ужасом отскочил. Но у находчивого фельдшера ответ был уже готов: «Этот, сказал он, умер от безголовья; в этом и состояла его болезнь». Бонза удовлетворился ответом, а вместе с ним были все удовлетворены: почтенный академик Бэр получил через месяц в Петербурге череп в почтовой посылке с надписью: «кости». Обезглавленному буряту выпала на долю честь поместить свой череп в Академии наук; ловкий фельдшер сунул себе в карман красненькую, доктор Вейрих находился в полном неведении о происшедшем, а я радовался удачному исходу дела[106].

Добытый таким нетривиальным способом бурятский череп был, однако, лишь каплей в море тех громадных естественно-научных коллекций, которые вез с собой Радде, возвращаясь в Петербург победителем. Он прибыл в столицу империи в январе 1860 г. Никто и никогда еще не привозил из Восточной Сибири столь богатые ботанические и зоологические материалы. Если брать только объекты животного мира, то в собранных Радде коллекциях было около 400 экземпляров млекопитающих, 1200 экземпляров птиц и 200 экземпляров рептилий и амфибий. По оценке ИРГО, доставленная им в столицу коллекция моллюсков и насекомых составила около 50 000 экземпляров[107]. Для нас же важно то, что именно в этой экспедиции Густав Радде стал обращать особое внимание на чешуекрылых. Его наряду с Рихардом Мааком называют открывателем фауны бабочек Дальнего Востока. В 1864 г. петербургский энтомолог-любитель О. Бремер, архитектор по основной специальности, выпустил большую работу о чешуекрылых Амурского края, основанную в том числе на коллекции, собранной Густавом Ивановичем. Один из привезенных им новых видов получил название Papilio raddei (парусник Радде).

По приезде в Петербург Радде некоторое время находился в центре всеобщего внимания — в первую очередь коллег-натуралистов и всех, кто так или иначе был причастен к деятельности ИРГО. Ученому выделили деньги для публикации результатов экспедиции в двух томах (один том посвящен зверям, второй птицам[108]), что поставило Радде в один ряд с ведущими российскими зоологами того времени. Его приглашали читать лекции о своих сибирских странствиях — сначала в Санкт-Петербургский Императорский университет, а потом и в Зимний дворец. Он обзавелся важными великосветскими знакомствами, в том числе с представителями царствующей фамилии. Получил — не имея высшего образования — степень почетного магистра Дерптского (ныне Тартуский в Эстонии) университета и степень доктора философии университета в Бреслау (ныне польский Вроцлав). За первый том отчета об экспедиции Академия наук присудила ему (пополам с ботаником Максимовичем) одну из высших российских научных наград — Демидовскую премию. Наконец, Радде устроил и свою личную жизнь. Он обзавелся семьей, взяв в жены дочку академика Ф. Ф. Брандта, директора Зоологического музея Императорской Академии наук. Нашлись, конечно, и недоброжелатели, увидевшие в нем удачливого карьериста, занимающегося наукой в расчете на чины и награды[109]. Но сам «карьерист» пребыванием в столице явно тяготился. Он совершил ряд не очень масштабных экспедиций на юг Европейской России, подумывал о поездке в Африку. Радде немногим старше 30 лет, он полон сил и энергии и почивать на лаврах явно не намерен.

* * *

В 1863 г. в жизни Радде происходит очередная решительная перемена. Вместе с молодой супругой он уезжает на Кавказ, в Тифлис, где ему предложена должность заместителя директора физической обсерватории. Сам Радде полагал, что получил это предложение благодаря метеорологическим наблюдениям, проведенным им в Восточных Саянах и высоко оцененным академиками Ф. Купфером и Ф. Ленцем[110]. Некоторое время он колебался, ссылаясь на отсутствие у него достаточной математической подготовки, но потом согласился занять пост. Это решение может показаться странным. Конечно, его, как зоолога, привлекал Кавказ — регион, хотя и сравнительно близкий к Европе, но известный науке не лучше, чем Приамурье. Там непочатый край работы для натуралиста, да и охотник за острыми ощущениями не будет разочарован: многолетняя война с горскими племенами только-только закончилась, и на Кавказе еще остались глухие уголки, небезопасные для путешествий. Не редкость вооруженные стычки между соседними деревнями; кое-где пошаливают разбойники. И да, на Кавказе в те годы еще водились тигры— особая, исчезнувшая ныне разновидность, которую зоологи называют туранским тигром. В то же время Радде не мог не понимать, что его новая должность предполагает чисто кабинетную работу, скучную и сухую возню с цифрами и бумагами. Ничего похожего на привольную и давно полюбившуюся ему экспедиционную жизнь. Кавказскую природу он сможет наблюдать только из окна обсерватории, да еще, наверное, в Тифлисском ботаническом саду.

Не исключено поэтому, что, помимо интереса к Кавказу, были и другие обстоятельства, подтолкнувшие Радде принять это место и покинуть столицу. Возможно, он чувствовал себя дискомфортно в «де сиянс академии», где обстановка в то время складывалась непростая. Шла борьба авторитетных академиков, вокруг которых складывались партии, причем многие современники полагали, что принадлежность к ним определялась по национальному признаку. Проще говоря, считалось, что за власть и влияние в академии соперничают «русская» и «немецкая» партии[111], и поэтому немецкое происхождение Радде могло поставить его «между двух огней». Уехать в Тифлис Радде советовала и его молодая жена[112]. Мария Брандт, выросшая в семье петербургского академика, наверняка была осведомлена о тонкостях академической политики[113].

«Немецкий вопрос» обсуждался также в ведущих русских газетах и журналах, на страницах которых недобрым словом поминалось и имя Густава Радде. В мае 1860 г. в петербургском «толстом» журнале «Русское слово» появилась очень обидная для Радде статья, подписанная «Д. Романов, действительный член Императорского Русского Географического общества». Судя по упоминаниям в тексте кукушек и жуков-«скарабеусов», он и был тем самым военным инженером, приватное письмо которого мы процитировали выше. Дмитрий Иванович Романов (1828–1873) — известный на Дальнем Востоке инженер-изыскатель, создатель первой на Амуре телеграфной линии, автор идеи строительства Сибирской железной дороги. Одним словом, человек компетентный, прагматичный и трезвомыслящий[114]. Стопроцентный технократ, выражаясь современным языком. С армейской прямотой он на всю Россию обвинил Радде в хвастовстве, в преувеличении собственных достижений, в практической бесполезности его амурской эпопеи, на которую были затрачены большие средства[115]. Романов довольно прозрачно намекал читателям, что самая вожделенная для Радде зоологическая добыча — не «козявки и букашки», а драгоценные соболиные шкурки, пользующиеся большим спросом у иркутских купцов. И словно этого было мало, автор упрекнул путешественника в национальном высокомерии. Радде якобы выпячивает заслуги своих соотечественников-немцев и почти не упоминает о трудах русских участников экспедиции, обойденных чинами и наградами. Пока он, Радде, «большую часть года сидел в теплой комнате»[116], обеспеченный двухлетним запасом продовольствия, русские участники экспедиции в одиночку странствовали по безлюдным местам, терпели голод и холод. А один из них, астроном Александр Смирягин, при этом был убит и ограблен проводниками из местных жителей[117]. Но вся слава, а также львиная доля наград, уверял Романов, достались Радде, самозваному «королю Хингана»[118], усердно рекламировавшему свою робинзонаду в немецких географических журналах. «Отчего это, господин Густав Радде? Неужели оттого только, что фамилии Рашков, Усольцов, Смирягин имеют несчастие не походить на фамилии Шварц, Маак, Радде!»[119] Вся бранчливая статья Романова полна нападок на ученых с немецкими фамилиями, что должно было, видимо, взывать к патриотическим чувствам читателей «Русского слова».

Итак, Радде принял решение обосноваться подальше от столицы, где он при желании мог бы найти себе работу по специальности (ему предлагали место в Ботаническом саду Академии наук). После свадебного путешествия по Европе молодая чета поселилась в Тифлисе, и Густав Иванович приступил к исполнению своих новых обязанностей.

В Тифлисе произошло то, что должно было произойти. Радде, непривычный к монотонной и чисто кабинетной работе, томился в обсерватории и куда охотнее проводил время в немецком клубе, где читал научно-популярные лекции. Директор обсерватории, сухой и строгий астроном Арнольд Мориц, этим был недоволен. Однажды он сделал строгий выговор подчиненному, за этим последовала ссора, и Густав Радде оказался не у дел через пять месяцев после начала работы[120].

Знакомые по немецкому клубу помогли натуралисту получить аудиенцию у начальника Главного управления кавказского наместника барона Николаи. Радде представил ему разработанный им самим план «биолого-географических» исследований Кавказа. Барон, одобривший этот план, доложил о нем великому князю Михаилу Николаевичу, у которого предложение Радде тоже встретило полное сочувствие. И 14 февраля 1864 г. Густав Радде получил новую должность, на этот раз полностью соответствующую его душевным склонностям, складу характера и научным интересам. Он официально назначен «путешественником по Кавказу» с жалованьем 2000 рублей в год и обязанностью совершать научные экспедиции с целью изучения живой и неживой природы. В письме к своему бывшему начальнику Л. Шварцу Радде оценивал это как большую удачу, подчеркивая, что ему помогли рекомендации петербургских знакомых — великого князя Николая Николаевича и академика А. Ф. Миддендорфа[121].

План Радде пришелся по душе наместнику Кавказа, видимо, не только потому, что тот понимал важность научного изучения региона. Великому князю Михаилу Николаевичу, вероятно, импонировал и цивилизаторский (если не сказать, имперский) пафос, которым была проникнута эта программа, рисовавшая картину будущей мирной жизни усмиренной и процветающей страны. Радде писал:

Великий подвиг окончательного покорения Кавказа завершается не менее великим и прекрасным делом — полного преобразования общественных отношений его жителей. Воин успокоится после долгих трудов, скованный вассал и угнетенный раб вздохнут свободно: новая жизнь на лоне мира и кротости расцветает на пороге Азии. Такими условиями обеспечено плодотворное поприще и для науки, которая должна поставить себе первою задачею изучение нашего края[122].

Густав Иванович хорошо усвоил урок, преподанный въедливой критикой. Его программа предполагала комплексное исследование региона, а не одних только «жуков и кукушек». Он, конечно, продолжит изучать этих последних, но уже как часть более сложного целого. Кавказ нужно познавать во всем его многообразии — от физико-географических условий страны до образа жизни населяющих его племен. В отличие от музейного специалиста, имеющего дело с засушенными гербарными растениями или отпрепарированными скелетами, он, Густав Радде, будет работать как истинный полевой натуралист, наблюдая живые организмы в их естественной среде обитания, постоянно увязывая биологию с географией. «Жуки и кукушки» интересны не только сами по себе, но и как часть экосистемы (выражаясь языком современной биологии; Радде такого слова не знал). При таком подходе животные и растения изучаются «в своих жизненных проявлениях, ставятся в связь с почвою и климатом <…> Самые ничтожные с первого взгляда частности получают значение для биолога. Он рассматривает всякий предмет уже не отдельно, а в связи с общим ходом природы; для него главное условие не столько познакомиться с наибольшим, по возможности, количеством различных видов животных и растений, сколько проследить изменяемость видов и их зависимость от климата и почвы»[123]. Сегодня такой подход мы назвали бы экологическим, но в 1864 г., когда составлялся этот план, термина «экология» еще не существовало[124]. Поэтому Радде обозначил свою программу как «биолого-географическую».

В плане были такие пункты, как изучение состояния рыбных промыслов на кавказских реках, развитие местного шелководства, исследование вредителей сельского хозяйства и тому подобные[125]. Теперь никто не смог бы обвинить Радде в оторванности от потребностей жизни, в бесполезности его путешествий для практики.

Это было в феврале 1864 г., а уже в июне Радде выступил в свою первую кавказскую экспедицию. Ее целью было изучение долин Колхиды — страны, известной еще древним грекам, поместившим сюда легендарное золотое руно. Исторические обстоятельства сложились так, что со времен Античности знания европейцев о Колхиде не сильно увеличились. Густав Иванович в очередной раз оказался в «земле незнаемой». Он заручился поддержкой генерал-лейтенанта Иосифа Ходзько, известного географа, начальника топографического отдела Главного штаба Кавказской армии. От Ходзько он получил новейшие военные карты, без которых путешествовать было почти невозможно. Как и раньше, Радде предпочитал обходиться небольшим числом спутников. В первую свою поездку он взял с собой только одного казака и проводника из местных жителей.

Так начались его путешествия по Кавказу и Закавказью, продолжавшиеся с некоторыми перерывами более трех десятков лет. Перечислять здесь их все, с маршрутами и подробностями, было бы утомительно, да и едва ли нужно[126]. Скажем только, что трудно найти на Кавказе регион или местность, которые не посетил бы Радде, ведомый научным интересом и инстинктом открывателя. Часто он путешествовал не один, а в компании хороших друзей из числа коллег-натуралистов. Так, в 1870–1871 и 1875 гг. его спутником по экспедициям был уже известный нам Густав Сиверс. Вместе они посетили и обследовали местности, располагавшиеся на территории современных Азербайджана и Армении[127]. В первой из поездок им даже удалось пересечь на пароходе Каспийское море и поработать немного на восточном берегу этого гигантского озера, в окрестностях города Красноводска в границах нынешней Туркмении.

Эта короткая вылазка предшествовала куда более крупной организованной в Петербурге экспедиции в Закаспийскую область, где лишь недавно завершились боевые действия. Как и Кавказ двумя десятилетиями ранее, эта территория, только вошедшая в состав империи, нуждалась в освоении и изучении. В 1886 г. высочайшим повелением Радде был назначен начальником Закаспийской экспедиции, которую он впоследствии называл самой опасной и трудной в своей жизни. Вместе с учеными спутниками он обследовал дикие, бесплодные и негостеприимные для пришлых европейцев местности, лежащие в поясе пустынь вблизи афганской границы. Экспедиция работала буквально в «горячей точке» — в районах, из-за которых шел спор двух великих держав, России и Великобритании. Спор такой острый, что соперничающие страны не раз оказывались на грани войны. Радде проводил изыскания под прикрытием русских фортов и гарнизонов и изумлялся, отчего этот жаркий и пустынный кусок земли вызывает столь ожесточенные столкновения[128]. Впрочем, свое дело он знал прекрасно, и привезенные им из Закаспийской области коллекции, зоологические и ботанические, как всегда, оказались очень богатыми.

В истории кавказских путешествий Радде периодически возникает фигура великого князя Николая Михайловича, лепидоптерологическая коллекция которого с определенного времени стала пополняться доставленными Густавом Ивановичем экземплярами. Николай Михайлович финансировал, по крайней мере частично, длительную экспедицию в Талыш, Гилян и на Персидское плоскогорье, которую Радде совершил с ноября 1879 г. по август 1880 г.[129] В одном из писем того времени он сообщал: «1000 экземпляров моей коллекции принадлежат Великому Князю Николаю Михайловичу, который оказывает щедрую поддержку путешествию <…>; 300 экземпляров получит Наследный Принц Рудольф Австрийский от имени Великого Князя, а все остальное составляет собственность музея»[130]. В 1888 г. Радде сопровождал своего высокородного патрона в путешествии по Колхиде и Сванетии[131]. Специальных ученых трудов о бабочках Кавказа Густав Иванович не печатал, но, без всякого сомнения, увлеченно коллекционировал этих насекомых. Николай Михайлович оказывал ему покровительство до самой его смерти, и в последние годы жизни Радде провел несколько летних сезонов в его боржомском поместье Ликаны, где мог спокойно работать над своими книгами и статьями.

Во многих случаях именно Радде оказывался первым профессиональным натуралистом, посетившим тот или иной уголок Кавказа. Еще работая в Восточной Сибири, он хорошо сознавал важность популяризации знаний, информирования научного сообщества и широкой публики о новых достижениях географии, этнографии, естественной истории. Живя на Кавказе, Радде публиковал десятки статей в самых читаемых европейских географических журналах. Этими работами он фактически открыл для европейской науки природу Кавказа, составил себе имя как биолог, географ и этнограф. В изданиях ИРГО также регулярно печатались, теперь уже на русском языке, отчеты о его путешествиях. Радде был одаренным лектором. Он выступал с докладами о своих экспедициях как в России, так и за рубежом; организовывал особые Кавказские отделы на Московской политехнической выставке (1872 г.), а также на Всемирных выставках в Вене (1873 г.) и Париже (1900 г.); успевал везде и повсюду, чем провоцировал обвинения в свой адрес в излишней саморекламе. Помимо отдельных статей он как-то ухитрялся работать и над фундаментальными научными трактатами, которые публиковались в России и Германии на немецком языке — главном языке общения ученых в конце XIX столетия. Хотя эти книги адресованы в первую очередь специалистам, они написаны легким и образным языком. Радде любил украшать их выразительными описаниями картин природы, а иногда дополнял текст собственными акварельными рисунками с видами местностей. Впрочем, живость пера и стремление избежать сухости слога нравились не всем: педанты упрекали его в стремлении к занимательности в ущерб точности и научности[132].

* * *

Задумываясь над поразительной эффективностью, с которой работал Густав Радде, нельзя не задаться вопросом, на который исторические документы не дают ответа: как этот человек мог так много успевать? Он на долгие месяцы отлучался из Тифлиса, участвуя в очередной экспедиции или «гастролируя» по Европе с выставками и лекциями. Возвращаясь домой, тратил много времени на обработку и изучение собранных материалов и написание объемных ученых трактатов. Публиковал научно-популярные очерки о своих путешествиях. Что ему помогало? Нечеловеческая работоспособность, самоорганизация и самодисциплина? Умение спать по три-четыре часа в сутки, отдавая каждую минуту бодрствования научному труду? Ученый аскетизм, доходящий до самозабвения? Мы не знаем наверняка. Впрочем, аскетом и кабинетным отшельником его вряд ли можно назвать. Он был заботливым отцом четырех детей, которые требовали его внимания. Не чуждался и вполне земных радостей. Его биограф Карл Ган свидетельствует, что Густав Иванович

любил общество и величайшим удовольствием было для него сидеть в кругу ученых или друзей в оживленной беседе: тогда он блистал красноречием и остроумием <…> сын школьного учителя в Данциге на своей второй родине сделался человеком с широкой русской натурой. Вести серьезный или веселый разговор за изящно сервированным столом, уставленным изысканными лакомствами, распивать при этом с добрыми приятелями хорошее вино, курить дорогую сигару <…> до этого Г. И. был большой охотник[133].

Конечно, Радде жалел о неэффективно потраченном времени. Он был не очень доволен тем, что приходится расходовать драгоценные месяцы на участие в важных с точки зрения государственного престижа, но бесплодных в научном отношении событиях — таких как, например, Всемирная выставка в Париже в 1900 г. Его отзыв о ней ворчлив, брюзглив, но едва ли очень далек от истины: «Ничего особенного эта выставка не дает; три четверти всего — обман и сущая комедия. Сотни тысяч людей глазеют с утра до вечера, без знания и понимания дела, не имея собственного суждения, не изучая ничего; они именно глазеют, как корова на новые ворота»[134].

Обдумывая сказанное выше, надо иметь в виду, что Радде в кавказский период своей жизни был не только ученым-путешественником, совершившим десятки экспедиций, но и общественным деятелем, игравшим значимую роль в культурной жизни региона. Его любимым детищем стал Кавказский музей — крупное научно-просветительское учреждение, составлявшее в конце XIX в. славу и гордость Тифлиса и существующее поныне. Заняться организацией музея Радде заставили обстоятельства. Коллекции, собранные им во время путешествий 1864 и 1865 гг., оказались так велики, что для их хранения и обработки требовалось особое помещение.

Первая попытка основать в Тифлисе естественно-научный и этнографический музей при местном отделении Географического общества была предпринята группой энтузиастов еще в 1852 г. Но без поддержки властей это начинание не получило должного развития, и к моменту приезда Густава Ивановича музей влачил жалкое существование. Можно сказать, что его попросту не было. Радде, прекрасно понимавший значение музеев и для науки, и для просвещения, обратился к великому князю Михаилу Николаевичу с проектом основания Кавказского музея на новых началах. Как и в прошлый раз, большое содействие оказал барон Николаи. Проект, хотя и «в самых скромных размерах» (по утверждению Карла Гана), был утвержден наместником Кавказа 2 июня 1865 г. Торжественное открытие музея, имевшего задачей собирать «все произведения природы и рук человеческих с Кавказского края в систематическом порядке»[135], состоялось 2 января 1867 г. Густав Радде был назначен его директором. Правда, специальное здание для музея еще предстояло построить, пока же коллекции разместились в арендованном частном доме. К осени 1869 г. напротив резиденции наместника было возведено музейное здание; в этом же году к музею присоединили Публичную библиотеку, также попавшую под начало Радде. Однако прошло еще два года, прежде чем Кавказский музей открылся для публики. Произошло это 1 сентября 1871 г.[136] План музея, разработанный Радде, предполагал создание в нем нескольких отделов: минералогии и геологии, зоологии, ботаники, этнографии и археологии. Удивительно, что этот план удалось в полной мере воплотить в жизнь, ведь в штате музея более 20 лет не было хранителя коллекций, а на приобретение новых предметов казна выделяла всего по 500 рублей в год[137].

В сентябре 1881 г. в Тифлисе прошел Пятый международный археологический конгресс, куда съехалось немало крупных ученых из России и Европы. Радде исполнял обязанности председателя конгресса, что было не только почетно, но и хлопотно. Гости оставили самые похвальные отзывы. Один из самых именитых участников — немецкий физиолог, цитолог и антрополог Рудольф Вирхов — произнес речь, в которой назвал Кавказский музей образцовым учреждением, стоящим наравне с европейскими аналогами.

Можно лишь восхититься энергией и организаторским талантом Густава Радде и снова задаться вопросом, на который мы никогда не узнаем ответа: где же он находил время заниматься всем этим?

* * *

Осень жизни приносила Густаву Ивановичу в основном приятные плоды. Человек очень скромного происхождения, бедняк, не получивший университетского образования, практически самоучка, в 1889 г. он удостоился золотой медали Королевского географического общества в Лондоне «For a life devoted to the promotion of Scientific Geography» («За жизнь, посвященную продвижению научной географии»)[138]. Эта почетная награда поставила Радде в один ряд с самыми известными европейскими исследователями и путешественниками. Надо сказать, что за все время существования старейшего в мире географического общества такой награды были удостоены всего семь российских путешественников[139].

Радде уважаем и известен не только в Тифлисе, но и в Санкт-Петербурге, Берлине, Вене. Он вхож в великокняжеские апартаменты, принят в среде высшей аристократии. Он — светило европейской науки, открывший для ученого мира природу Кавказа. Он сполна воплотил мечту своей убогой аптекарской юности, увидел дальние страны, побывал на всех континентах Старого Света. Подобно легендарному Мюнхгаузену, он вытащил себя за волосы из провинциального болота, сотворил свою судьбу, став self-made man'ом, как назвал его в некрологе русский натуралист и географ Федор Кёппен.

В 1890 г. Густаву Ивановичу было высочайше предложено сопровождать великих князей Михайловичей, Александра и Сергея, в плавании по южным морям в качестве натуралиста. Видимо, ему также предстояло играть роль экскурсовода, рассказывающего своим молодым спутникам о природе тех мест, где они побывают. Это поручение стало для Радде не только почетным, но и очень приятным. Сбывалась еще одна давняя его мечта — побывать в тропиках. Теперь он мог путешествовать с неведомым ему прежде поистине царским комфортом на борту яхты «Тамара», купленной Александром Михайловичем в Лондоне и названной им в честь легендарной грузинской царицы. Радде увидел Египет и Индийский океан, гостил во дворцах индонезийских султанов, ловил тропических бабочек на Сулавеси, проехал вместе с великими князьями по Индии по направлению к Гималаям, посетил Цейлон. Хотя князья Михайловичи интересовались прежде всего охотничьими приключениями, поездка принесла и определенный научный результат. Радде собирал гербарий, коллекционировал тропических животных, проводил этнографические наблюдения. Он же стал и летописцем поездки, богато иллюстрированный и роскошно изданный отчет о которой занял два тома[140].

Дважды, в 1895 и 1897 гг., Радде сопровождал наследника престола, впоследствии умершего от туберкулеза цесаревича Георгия Александровича, в плаваниях по Средиземному морю на яхтах «Полярная звезда» и «Зарница». Это дало Густаву Ивановичу возможность изучать природу Северной Африки и Сицилии, снова собирать коллекции. Наследник престола был не чужд биологических интересов. Известно, что он интересовался ихтиологией и выделил средства для научного описания лососевых рыб Кавказа[141]. В первой из поездок в Алжире к ним ненадолго присоединились великий князь Николай Михайлович, решивший навестить больного цесаревича, и сопровождавший его Густав Сиверс. Разумеется, они воспользовались этой возможностью для изучения фауны бабочек Северной Африки.

Приятные путешествия в качестве великокняжеского компаньона не превратили Густава Ивановича в праздного сибарита. Тридцатилетие своего пребывания на Кавказе он отметил очередной исследовательской поездкой, на этот раз в Дагестан. Это была его последняя крупная экспедиция. Оставшиеся 10 лет жизни Радде посвятит обработке собранных материалов, написанию ученых трудов, руководству Кавказским музеем и описанию его коллекций. Начинают сказываться возраст и усталость, подкрадываются болезни. Теперь он предпочитает проводить летние месяцы в Ликанах и порой задумывается, не купить ли ему небольшой домик на берегу озера где-нибудь в Баварии, чтобы скоротать там остаток дней в покое, трудясь над воспоминаниями. Его удерживают в России гостеприимство и щедрость Николая Михайловича, а еще нежелание покинуть свое детище — Кавказский музей.

Однако и в старости его продолжали преследовать критики. Многие профессиональные зоологи в России относились к Радде свысока, несмотря на все его успехи на научном поприще. Они видели в нем всего лишь удачливого и поверхностно образованного дилетанта-всезнайку, смело берущегося за самые разные предметы, от лепидоптерологии до этнографии. Приведем лишь один крайне суровый отзыв о его деятельности, принадлежавший профессору Московского университета Михаилу Мензбиру, орнитологу, специалисту, безусловно компетентному в своей области. В 1892 г. он писал о Радде:

Его археологические исследования ничтожны, ботанические не имеют никакого значения, географические преисполнены ошибок <…> Г. Радде приобрел себе имя в начале шестидесятых годов, когда были изданы зоологические результаты его путешествия по юго-восточной Сибири. В этом путешествии г. Радде сделал много дельных наблюдений, которых у него никто и не оспаривает. Но затем, в течение тридцати лет, он не сделал ничего, что могло бы хотя приблизительно равняться по достоинству сибирским исследованиям, и, сделавшись директором тифлисского музея, совершенно не оправдал тех надежд, которые возлагали на него русские ученые[142].

Сергей Алфераки, близко знавший Радде и высоко ценивший его и как человека, и как натуралиста, объясняет подобное отношение так. Профессиональные зоологи были узкими специалистами, глубоко знавшими лишь определенную группу животных, изучением которой занимались всю жизнь. Радде, бродячий натуралист без университетского образования, никак не мог соответствовать их представлениям о «настоящем ученом». Был он во всем какой-то нетипичный, нешаблонный, «всеядный». Брался за все, что казалось ему мало-мальски интересным. В эпоху университетской науки, с узкой специализацией и многолетним обучением ремеслу биолога, такой подход выглядел несколько архаично.

В своих неопубликованных воспоминаниях, написанных на склоне лет и озаглавленных «Знакомство с разными лицами», Алфераки приводит и еще одну причину негативного отношения к Густаву Ивановичу. Он пишет:

Недоброжелательство со стороны многих к Радде было для меня в первое время совсем непонятно, но мало-помалу мне все стало вполне ясно. <…> Недоброжелательство к нему вызывалось не столько несогласием с его взглядами и его научными ошибками (а у кого их не бывает?), сколько мелкой, недостойной завистью к общему положению Радде и к благожелательному отношению к нему семьи Великого Князя. Вот где, по-моему, была зарыта Canis familiaris. <…> Вот вам верное освещение причины недовольства среди некоторых господ зоологов личностью и деятельностью Г. И. Радде (курсив Алфераки)[143].

Последние годы жизни Густава Ивановича оказались трудными. Он сильно болел, жаловался на нехватку физических сил и бодрости. Незадолго до смерти он писал Ф. Кёппену: «Доктора экспериментируют, но о точном распознании внутреннего недуга нет и речи. Скорее всего, моя болезнь — старость лет. Так всему конец — и веселому духу!»[144] Радде думал, что его убивает старость, а на самом деле он погибал от рака почек, который от него тщательно скрывали врачи. До последних дней он надеялся, что все-таки вылечится, вернется к труду, завершит давно начатые рукописи.

Г. И. Радде скончался в Тифлисе в ночь со 2 на 3 марта 1903 г. (по старому стилю) в чине тайного советника, не успев завершить работу над автобиографией. По просьбе Радде его похоронили в великокняжеском поместье Ликаны, поместив на могильной плите сочиненную им самим эпитафию: «Здесь покоится усталый Густав Иванович Радде. Смерть мне не страшна: она сестра родная сна».

Память о Г. И. Радде хранят не только селение Радде на Амуре и ледник Радде в Саянах (в наши дни постепенно исчезающий из-за потепления климата), но и многочисленные названия видов животных и растений, данные в его честь: жаба Радде, береза Радде, перловица Радде, гадюка Радде, землеройка Радде и десятки других[145]. О нем не позабыли и в родном Данциге. После смерти ученого магистрат назвал в его честь одну из улиц. К сожалению, на современных картах Гданьска найти улицу Радде нам не удалось.

Если же сравнивать масштабы сделанного Густавом Радде для науки в Восточной Сибири и на Кавказе, то, наверное, лучше всего это удалось ботанику Николаю Кузнецову. Высоко оценив исследования Радде в Забайкалье и на Амуре, он добавил: сибирское путешествие оказалось лишь бутоном, «который распустился в роскошный чудный цветок — всестороннее изучение Кавказского края. Если Сибирское путешествие поставило Радде на ноги как самостоятельного ученого, то о работах его на Кавказе надо сказать, что они-то именно и доставили ему неувядаемую славу, европейскую известность…»[146].