1

Кто только не выступал от имени народа в Ереване летом 1917 года!

Встретившись лицом к лицу на Астафяне, господин Саркис и фельдшер Погос заверяли друг друга в своей приверженности народовластию — лишь бы скорее наступил конец кровопролитию и беженец-армянин вернулся в свои края. Один из самых радикальных мыслителей ныне — небезызвестный нам господин Эмин. Прогуливаясь вечером по Астафяну, он хватал за руку педагога Тирана Рушаняна и, подставив ветру начинающую седеть бороду, восклицал бог весть в который раз:

— Представляешь, мой идеал становится осязаемой действительностью! Тебе прекрасно известно, что еще в тысяча девятьсот девятом году я предвещал: «Мрак — это мрак, пока нет света».

Дальше он произносил как стихи в прозе:

— Маленькая спичка рассеивает густой мрак. Никакой мрак не может затмить истинного света. Свет может потускнеть на время, но не погаснуть. Мы не склоним головы перед этим мраком, который может уничтожить одна спичка.

Господин Рушанян кивком головы одобряет собеседника. Он действительно прекрасно помнит эти строки, которые в 1909 году написал господин Эмин в брошюре «Необходимые мероприятия для города Еревана».

Господин Эмин вынимает из кармана узких брюк табакерку, подносит к носу щепоть табаку и, как следует чихнув, продолжает с новым воодушевлением:

— Мои девиз всегда таков: «Город для нас, горожан, но никак не горожане для города», — и он острыми, колючими глазами впивается в господина Рушаняна. Тому только и остается, что кивать головой в знак одобрения.

Но если существует в Ереване самый горячий поборник народоправия, то это, без сомнения, не кто иной, как господин Сократ Тюросян! Число его сторонников возрастает. Их немало среди беженцев из Западной Армении: некоторые из них, правда, сами претендуют на главную роль... Но, естественно, господин Сократ Тюросян ни за что не допустит, чтобы какой-то пришелец главенствовал в этой губернии, где он, Тюросян, является коренным жителем, так как родился в одном из селений Аштаракского уезда.

Не прошло и полгода, как Сократ Тюросян, став губернским комиссаром, поднялся еще на одну ступень и потому сейчас вынужден выказывать перед гражданами свои добродетели. Не беда, если от случая к случаю ему приходится подчеркивать значительность собственной персоны. Господин Тюросян вполне сознает: возвеличение его личности в данных обстоятельствах — не что иное, как возвеличение существующего порядка.

После состоявшегося в Ереване съезда западных армян он шагает по Астафяну бок о бок с зауряд-генералом Андраником, на котором сегодня форма русской армии, и с вымученной улыбкой выспрашивает у прославленного воина подробности событий, свидетелем которых был генерал под Эрзерумом. Не беда, что генерал со скучающим видом смотрит мимо Тюросяна, которого он терпеть не может. Зато каждый проходящий по Астафяну, который, конечно, почитает генеральскую особу, будет рассказывать: «По правую сторону от полководца шел губернский комиссар, господин Сократ Тюросян».

...Исполнялась годовщина со дня гибели какого-то храброго фидаи[18], погибшего в Западной Армении. Тюросян в редактируемой им газете поместил горестный и сердечный некролог: «Он по праву считался одним из наших самых выдающихся воинов; я всегда его помню таким»... И наивный читатель готов был верить, что господин Тюросян на самом деле был ближайшим соратником погибшего воина и чуть ли не вместе с ним с оружием в руках сражался против врагов родины.

На банкете, устроенном начальником епархии в честь епископа англиканской церкви Микстона, прибывшего в эти края с «особой миссией», господин Тюросян произнес за столом самую длинную и самую задушевную речь.

Когда собрание уполномоченных Ереванской епархии подытоживало свою работу, господина Тюросяна пригласили на почетное место председателя, рядом с начальником епархии епископом Хореном. Это дало ему возможность вытащить на свет божий обвинение против историка Лео, оставленное без внимания общественностью полгода назад. По словам Тюросяна, Лео, сдавая свое исследование в типографию, ножницами — да, да, простыми ножницами! — вырезал из эдикта католикоса Хримяна одну треть, и сверху и снизу, а на оставшейся середине сделал указания наборщикам... И благочестивые армяне могли лишний раз убедиться, что еще не родился под наирским небом деятель, более ревностно чтящий святые догмы армянской просветительской церкви, нежели господин Тюросян.

На следующей неделе газета известила читателей о том, что господин Сократ Тюросян намеревается осчастливить нацию, переиздав свой сборник новелл «Долина грез» и этюды «Вечная сказка».

Вскоре было опубликовано его стихотворение с игривым заголовком: «Красавица дева».

Развалившись в кресле в просторном платье, с газетой на коленях, Сократ Тюросян погрузился в мечты. Мысль его уносится далеко, в розовое будущее: там благодарная нация, вместо воздвигаемого им самим «нерукотворного памятника», поставит ему вечный бронзовый монумент в армянском пантеоне.

В эту торжественную минуту глаза его выхватили в хронике: «Совет делегаций Кавказской армии назначил подпоручика Шахпароняна комендантом города Еревана и представителем революционного контроля в Ереванской губернии». Господин Сократ Тюросян знает цену газетным сообщениям — он усмехается небрежно. Телефонный звонок отвлекает его, он лениво протягивает руку к трубке.

Который раз он вынужден втолковывать, что уже давно оставил должность школьного инспектора!

Ну это другое дело, — к нему обращаются как к губернскому комиссару и просят разрешить какой-то запутанный вопрос. Беда! Без него теперь не могут решить ни одного сложного вопроса в этой губернии.

Уже через полчаса, скрестив руки на груди, он сидит на собрании общества по призрению сирот и терпеливо слушает жалобы этого навязчивого доктора. И снова вынужден пускаться в объяснения, доказывать, что даже будь у них в руках несметные богатства дома Романовых, и тогда они вряд ли бы смогли удовлетворить требования общества по призрению сирот.

Далее в вестибюле, куда он на минуту выходит покурить, он не имеет покоя... К нему приближается, задумчиво сдвинув брови, господин Африков, Карапет Никитич.

Этот тоже добивается покровительства?

Да, и у господина Африкова имеется жалоба. В такую страду, когда «земля тоскует по работнику» (господин Тюросян улыбается, отмечая поэтический дар Карапет-аги), батраки его, оставив мотыги и лопаты, заполнили двор караван-сарая и давай рассуждать. Совсем другое было в 1906 году, когда вот так же собирались на кладбище. Сейчас иные времена, нет ни урядника, чтобы вмешался, ни «особого отдела», чтобы сослал в Сибирь, сегодня каждый говорит что ему вздумается... А сын учителя Гевонда заделался у бунтовщиков адвокатом: отослал назад агента Африковых и потребовал, чтоб в караван-сарай явился он сам, Карапет Никитич...

— И вы пошли? — сочувственно спросил господин Тюросян.

— Этого еще не хватало!

Господин Тюросян, затянувшись терпким папиросным дымом, кивнул в знак одобрения.

— Представьте, что я увидел утром, — стоя возле открытого окна, горестно продолжал господин Африков. — В моем саду, за рекой, вместе с сыном Гевонда появились две молоденькие девушки. Я пристыдил их, нехорошее словцо выскочило у меня... Я, конечно, пожалел потом. Но больно уж рассердила меня одна из этих распущенных девиц. Она — ученица, а знается со смутьянами... Каково?!

— А вы не переговорили с господином Рушаняном? — спросил Тюросян, узнав, что эта девушка является ученицей школы Гаяне.

— Есть с кем говорить! — рассердился Африков. — Я рассказал ему, а он в ответ: поражаюсь, мол, такой почтительной и скромной она была все эти годы. А после этого, представьте! Вручает ей бумажку и посылает учительствовать в Гаранлуг.

Тюросян лишь пожал плечами: его уход с должности губернского инспектора явно неблагоприятно отразился на состоянии школьных дел.

Вернувшись в зал, господин Тюросян садится возле Гевонда Ханджяна, которого назначили на должность старшего учителя в центральной школе для беженцев.

— Уважаемый коллега, — обращается Тюросян к своему соседу. — Ваш сын переходит все границы дозволенного. Как бы не оказался он недостойным сыном столь почтенного отца! Господин Африков жалуется на него... Вы знаете?

— Он уже говорил мне об этом... Я беседовал с сыном, — мрачно пробормотал Гевонд, — я верю в его благоразумие. Его нельзя принуждать. Он движим идеей...

Господин Тюросян укоризненно качает головой: даже опытные люди перестали осознавать собственные интересы и интересы детей.

Наконец этот педант доктор закрывает собрание.

2

Звонкий крик несется над ереванским бульваром:

— Кому воды, студеной воды из фонтана?!..

Это кричит малыш Тико — черный, как негритенок, и подвижный, как ртуть. Осенью позапрошлого года появился он на бульваре, и с тех пор уже невозможно представить бульвар без него. Его примеру последовали и другие мальчики, тоже стали водоносами, и народ прозвал их всех — в честь первого — Тико.

Убийственная жара. Страшная, ни один листок не шелохнется. Дрожит и плавится над кронами воздух.

— Опять не видали весны в этом году, — сетуют ереванцы, сидя на низеньких скамейках, расставленных вокруг фонтана.

Кстати, фонтан на бульваре — до сих пор единственный источник даровой питьевой воды. Но и от него люди отгорожены наполненным водой бассейном.

И только Тико, забравшись по пояс в воду, осмеливается наполнять из фонтана свои пузатые кувшины...

Школы закрыты. Ученики разъехались. Ахавни и Астхик на сей раз не поехали домой, в горы с их изумрудными лугами. Взявшись за руки, подруги прогуливаются по аллеям бульвара, жадно пьют и просят:

— Еще, Тико, еще!

Запрокинув голову, Астхик до последней капли осушила глиняную кружечку и бросила копейку в отвисший от медных монет карман мальчугана.

И снова раздается певучий голос Тико:

— Студеная вода! Ледяная вода!

Девушки медленно уходят с бульвара, и этот крик и звон кувшинов долго еще звучат у них в ушах.

Астхик прощалась с городом: наряду с горестями и заботами он доставил ей много радостных дней, раскрыл глаза, дал ей верных друзей, таких, которых она никогда, никогда не забудет!..

Заняв место в фургоне процветающей с каждым днем транспортной конторы Егиазаровых, Астхик устроилась поудобнее, положила на колени толстую папку и прикрыла ее от пыли кончиком шали.

Что же было такое цепное в этой папке? Свидетельство об окончании школы, тисненное золотыми буквами, где подпись господина Рушаняна и других преподавателей закреплена круглой школьной печатью. Затем — переписанный четким почерком Ахавни устав союза юных марксистов-интернационалистов и «Натурфилософия» Аветика Тер-Погосяна — подарок Гукаса.

В брошюрке заложена карточка с цветным орнаментом: входной билет на лекции-беседы товарища Патрикяна. Здесь же в папке и ее школьный альбом. На предпоследней странице рукой Ахавни написано:

А на самой последней — четверостишие:

Под четверостишием стоит подпись: «Педагог». Это молодой преподаватель русского языка написал в последний день учебного года. Он работал в школе Гаяне после окончания Петроградского университета.

Сейчас Астхик сама едет учить детей в село Гаранлуг, что на берегу озера Севан.

Выехав на Канакерское шоссе, фургон загремел по каменистой дороге. Астхик развернула газету «Новое поколение», которую издавали в Тифлисе передовые ученики из персисяновской школы с помощью «старших», вернувшихся из Эчмиадзинской семинарии Артавазда и его товарищей. Астхик громко рассмеялась, Сарибек обернулся к ней.

— Что нового пишут в газетах, есть что-нибудь о мире?.. — спросил девушку фургонщик.

— Нет, отец, здесь совсем о другом, — ответила Астхик. Она читала корреспонденцию за подписью Арменака.

«...В приютах также читаются лекции. Сегодня я случайно присутствовал на лекции священника Хачванкяна. Святой отец, избрав темой выступления «Революция и роль учащихся»... назвал причиной французской революции учение Христа, затем посоветовал ученикам стать настоящими революционерами, досконально изучить историю армянской церкви... и в конце был удостоен бурных аплодисментов».

Астхик отложила газету. Фургон ехал через село Канакер. Знакомая картина предстала ее взору: за штабелями кизяка лепились лачуги. Убога армянская деревня, безотрадна ее жизнь. Но нет, недолго быть ей такой!

Правда, тех, кто верит в силу новых идей, не так еще много, но не одиноки они на земле и безгранична их вера в светлое будущее. С этой верой они свернут горы, разрушат до основания старый мир и построят новую жизнь, счастливую для всех.

— Давай, отец, быстрей! — крикнула Астхик.

С удивлением взглянул на свою спутницу Сарибек. Его еще никто не учил, как водить фургон. Интересно, куда так спешит эта образованная девушка?

3

Над городом опускалась предвечерняя прохлада, когда, соскочив с собственного фаэтона на Церковной улице, губернский комиссар стукнул железной колотушкой в ворота дома с высокой оградой.

Он стучал минут пять, пока не появился на пороге хозяин.

— Милости просим, пожалуйста, гостем будьте дорогим... Этот треклятый граммофон так разошелся, того гляди, оглохнешь, — суетился хозяин дома, увидев перед собой гостя.

Седрак, владелец сада, был мужчина, которому перевалило за пятьдесят, краснолицый и еще довольно бодрый. Он узнал Тюросяна сразу; раза два тот заглядывал к нему в Эчмиадзинский сад. Тогда еще был простым учителем, а сейчас, говорят, стал занимать высокие должности...

Пройдя во двор, хозяин обошел привязанных к стволу орехового дерева двух лошадей, которые стояли, уткнувшись мордами в люцерну, и, кивнув на пунцовые розы, посаженные перед домом, сказал самодовольно:

— Они из сада Комитаса![19] Дал бы господь силы сделать розарий, и чтобы соловей свил себе гнездо у нашего порога...

Пригласив гостя в глубину сада, он стал показывать: вот слива «говджа», давшая в этом году обильный урожай, персик «чугури», виноград «согомон» из Сардарского сада Карапета Африкова. Аштаракец, наделенный высоким саном, оказывается, разбирается и в садоводстве. Польщенный его похвалой, хозяин с радостью повел его в дом.

Уже в передней до них донесся громкий мужской смех и звонкие, веселые девичьи голоса.

Господин Тюросян вопросительно посмотрел на хозяина дома.

— У нас гость, почтенный человек, и вам, верно, знакомый...

В глубине комнаты стоял подтянутый военный; он сделал два шага вперед, звякнув шпорами коричневых сапог, и щелкнул каблуками.

— Не ожидал, — с плохо скрытой неприязнью процедил Тюросян.

— Признаться, я также, — сдержанно поклонился офицер.

Девушки, накрывавшие на стол, смотрели на гостя смеющимися глазами.

— Я вам не помешал? — учтиво обратился к ним господин Тюросян. И снова, с плохо скрываемым беспокойством, взглянул на военного: самоуверенный подпоручик может вскружить голову наивным девушкам...

Да, этот эчмиадзинец знаком ему: он сын титулярного советника Варшама Шахпароняна, помощника уездного начальника. Хоть и кончил юнкерскую школу в Тифлисе, но никак не отступается от театра. Будучи адъютантом генерала на эрзерумском фронте, одной ногой был на коне, а другой на сцене театра Джанполадовых. Со свойственным ему легкомыслием он обычно представлялся женщинам так: «Воин среди артистов и артист среди воинов».

— Садитесь, садитесь, — приглашал к столу гостеприимный хозяин, — разговорами сыт не будешь...

Хозяйка окинула придирчивым взглядом стол, уставленный множеством блюд и бутылок, и ушла.

— Аршо! — позвал военного Седрак. — Вы тут похозяйничайте сами, а я пойду погляжу, как там форель в тондире.

— Да не беспокойтесь так, я ненадолго, — заметил Тюросян.

— Мигом я, — вышел хозяин.

Тюросян, заглушив неприязнь, обратился к офицеру:

— Вы нашли себе помещение? Если желаете, я распоряжусь, и вам завтра же выделят временно две-три комнаты в губернаторской.

— Стоит ли коменданту города об этом беспокоиться? — усмехнулся Шахпаронян. — Давайте-ка лучше выпьем с вами, господин Тюросян, не то волк унесет ягненка и нам не достанется шашлыка.

— Вай, вай!.. — воскликнул хозяин дома Седрак, входя с большим блюдом в руках. — Скорее, пар уходит! Приготовьте место...

В середине стола освободили место для блюда: в благоуханном пару поблескивала рыба — ишхан[20].

— Смотрите, не обделите себя, — пробормотал хозяин, не отрывая влюбленных глаз от блюда. — Я говорю этому пекарю Осену: «Давай уже понесу, а то я сказал моим гостям о форели, и у них там, наверно, слюнки текут». А он: «Нет, брат Седрак, всему свое время. Потерпите минуту, и я такую вам дам форель, что ни есть, ни пить, а только смотреть на нее и одуреть от одного аромата... Пройдет еще сто лет, твои дорогие гости не увидят такое...»

Заметив, что перед господином Тюросяном стоит пустой бокал, хозяин удивился:

— А вино? Что же вы... Или вам оно не по нраву? Пейте, это настоящее мужское вино, я его поставил, когда был еще молод, всего лишь неделю назад раскупорили карас, пролежавший в земле двадцать три года. А вот это вино, — и он указал на графин, — мускатное, когда-то я взял шесть-семь отросточков у Карапет-аги и привил в своем саду.

— Признаться честно, я не особенно дружу со спиртным, — сказал Тюросян.

— Жизнь без вина пуста, — наседал на гостя Седрак. — Что угодно сердцу?

Решив хоть как-нибудь отличиться от легкомысленного повесы, Тюросян попросил крепкого вина.

— Премного доволен, что почтили вниманием наш городской дом, — подчеркивая, что стал горожанином-ереванцем, обратился Седрак к господину Тюросяну. — С сегодняшнего дня гостем будете нашим самым желанным.

Выпили.

Когда хозяин еще раз наполнил бокалы, Шахпаронян поднял тост за главу дома.

— Ты истинный армянин, дядя Седрак, один из немногих, кто знает и хранит наши дедовские традиции и старинные обычаи!

— Святая правда! — воскликнул Седрак, которому вино уже ударило в голову. Он вспомнил отца Шахпароняна, который в молодости приехал в Эчмиадзин давать представление с группой любителей. — То были люди; честь, совесть и уважение еще не исчезали в те времена, — сказал Седрак.

Шахпаронян спел «Замолкли облака», потом с еще большим рвением стал хвалить «золотую супругу» хозяина дома, которая снова появилась и опять исчезла. Воодушевление самозванца-тамады достигло высшей точки — он поднял бокал за «изящный букет» трех молодых девушек-сестер и, встав со стула, запел, пошатываясь:

Сестры-гимназистки, развеселившись, слушали артиста.

— И я присоединяюсь к этому тосту, желаю долгой солнечноприятной жизни барышням! — воскликнул Тюросян, едва дождавшись конца легкомысленной песни.

Конечно, не горсть кишмиша-лябляби[21] губернский комиссар, хозяин дома — человек бывалый, он отлично понимает, что есть различие между ним, Тюросяном, и этим повесой артистом.

На столе появился поднос с абрикосами и черешней.

— Прекрасно! — воскликнул комендант.

— Слава всевышнему! — подал голос хозяин.

— Несравненный дар родной земли армянскому племени, — заявил Тюросян.

Отведав разнообразные яства, офицер освободил перед собой место на столе и, взяв колоду карт, начал показывать фокусы младшей сестренке.

Марго отошла к граммофону. Зазвучала меланхолическая песня:

— Какая нежная мелодия! — прошептал Тюросян. Девушка продолжала переворачивать пластинки.

— Вы прочли «Дочь садовника»? Я от всего сердца посвятил это вам...

Девушка отсутствующе смотрела в лихорадочно блестевшие глаза мужчины, устремленные на нее: она вспомнила ту книжечку, перевязанную красной и зеленой тесьмой, которую принесла соседка несколько месяцев назад в их эчмиадзинский дом.

— «Дочь садовника»?.. Разве это посвящено мне? — сказала она наконец.

— Вам, — поспешно подтвердил Тюросян.

Она молчала. А граммофон словно насмехался над ним:

Сделав вид, что и его в какой-то степени заинтересовали нескончаемые фокусы артиста, за которыми, как малое дитя, напряженно следил сам хозяин дома, господин Тюросян отошел от граммофона. Вскоре он попрощался с присутствующими.

Хозяин дома пошел провожать высокочтимого гостя, а озорница Седа, теребя рукав шелкового кителя артиста, требовала, чтоб он почитал стихи Терьяна. Блистательный и тонкий лирик, Терьян, после того как в 1909 году вышли в свет его «Грезы сумерек», стал кумиром образованных армянских девушек на Кавказе. А Седа и ее молчаливая сестра даже видели поэта у себя в Эчмиадзине и разговаривали с ним. В прошлые святки он второй раз посетил их там. Правда, никто из них не знал, что за эти недолгие встречи такие нежные и крепкие путы обволокли душу их старшей сестры.

Шахпаронян не имел привычки ломаться, когда его о чем-нибудь просили девушки, а Терьяна он всегда читал с удовольствием.

И он начал тихо, с легкой грустью в голосе:

И расступились стены душной комнаты, исчез стол, отягощенный дарами Араратской долины, теплый, весенний вечер вошел, обволакивая сердца. А артист продолжал все так же проникновенно и печально:

Бледная, как осенний лист, слушает Марго.

4

Арменак, с ивовой корзиной в руках, прошел из мясного ряда в Кантар. Он миновал продавцов фруктов, вовсю расхваливающих свой товар, и, пройдя под навесом, вышел к лавке бакалейщика Сако.

Завидев юношу, хозяин лавки сдвинул на лоб очки в оправе, сделанной из струн тары, — это было его обычное приветствие посетителю и одновременно знак, что у него есть интересные новости.

Арменак заглянул в брошюрку, валявшуюся на прилавке. «Мрак остается мраком, пока нет света», — прочел он с улыбкой. Эти строки из брошюры Эмина «Необходимые мероприятия для города Еревана» знал наизусть даже бакалейщик Сако.

— Что и говорить, неважные дела у нашего господина Эмина, — заметил он тут же. — Газета сегодня не вышла, семь его рабочих забастовали. Виноват тот парень карабахец из Эчмиадзинской академии, это он посеял смуту в типографиях... — Бакалейщик Сако явно имел в виду Вазгена: тот сейчас был секретарем союза печатников. Потом он сообщил: — Ты знаешь — с конкой разделались... Инженер Мирзоев сбыл своих дохлых двенадцать лошадей, отдал их войску... Взял деньги наличными, проел и запил холодной водой. Что тут скажешь. Они ведь с полковником Платоновым друзья-приятели!

Затем он покачал головой и сообщил своему завсегдатаю тревожную новость. Речь шла о господине Шустове. Арменак узнал, что ежегодно он приезжает в Ереван из Москвы на праздник богородицы и, отдавая дань уважения католикосу всех армян, присутствует в Эчмиадзинском храме при благословении винограда... Но в этом году он прибыл раньше времени... В Купеческом клубе господин Шустов сказал (магазин Аракела Африкова был рядом с лавкой Сако, и тамошний приказчик — дружок Сако — передал ему это), что в Петербурге собака не узнаёт своего хозяина и каждый как может спасает свою шкуру.

Арменак прихватил эти новости, а также зачитанную книгу Гюго «93‑й год» на французском языке и собрался уходить.

— Куда запропастился сын Ованеса? — спросил его бакалейщик. — Ноги своей здесь не показывает.

Арменак с жалостью взглянул на Сако — до того худы у него дела, что даже отсутствие такого необеспеченного клиента, как Гукас, и то чувствительно для него.

— Появится скоро, — утешил он Сако и вышел из лавки.

Гукас что-то запаздывал. Ужо полтора месяца, как он уехал в Гохтанский уезд с одноклассниками работать статистиком и вряд ли явится, после того как приедет, к бакалейщику Сако. За статистику им должны были заплатить не какими-нибудь керенками, а золотом, чистым золотом...

И Гукас решил поехать на эти деньги на Север, в Россию, в Пулковскую обсерваторию.

Арменак поспешил в Кантар — он должен был успеть закупить на обед продукты...

Кантар ошарашил его гулом голосов и пестрыми красками. Арменак остановился возле крестьянина, торговавшего курами. Потом он купил десяток яиц и прошел в ряд зеленщиков. Там его внимание привлек солдат, который шагал хромая с ярко-желтой дыней под мышкой. Неожиданно к нему подскочил здоровенный детина в кепке набекрень и выбил из рук его дыню. Они сцепились.

— Чертов спекулянт! — крикнул какой-то другой солдат, одетый в больничный халат, и тоже полез в драку.

Парень в кепке вырвался и убежал. Чуть дальше, в арбузно-дынном ряду, началась потасовка. Крестьяне, продавцы яиц, поставив корзины на плечи, торопясь, отходили к соседнему караван-сараю. Потасовка продолжалась. Солдаты громили лавки. Арменак с удивлением смотрел на все это.

Вдруг зловещий топот раздался неподалеку; за каменной оградой Английского сада показались серые казацкие папахи. Примчались казаки и со стороны Городской думы и тоже остановились у ворот Английского сада, чуть в сторонке. На мрачном фоне Николаевского храма гарцевал на белом жеребце всадник с блестящими золотыми эполетами. Он отрывисто выкрикивал какую-то команду.

С ограды Английского сада застрочил пулемет. И через минуту Кантар охватило смятение. Душераздирающие вопли, ругань на всех языках разносились далеко вокруг. Рассвирепевший верблюд пронесся с ревом сквозь толпу.

Мужчины, женщины, дети в панике бросились кто куда, топча и расшвыривая дыни, арбузы, капустные кочаны... Многие бежали вниз, к Крепостной улице и к Зангу, другие — под прикрытие лавок и складов, окаймляющих Английский сад. Остальные к церкви Святого Саркиса, находившейся недалеко, в переулке. Выстрелы, звон оружия, перестук копыт отдавались эхом под каменными сводами Кантара и караван-сарая. Дым окутал ворота Английского сада. Крепкий запах пороха проник в Кантар и смешался с густой пылью. С пяти колоколен Николаевского собора взмыли голуби, затмив собою солнце.

Все это сменялось гораздо быстрее, нежели кадры нового боевика, демонстрируемого в «Аполло». Лишь Арменак в растерянности стоял на месте. Он очнулся в тот момент, когда у него на глазах обезумевшая корова чуть не растоптала плачущую девушку.

— Седа, Седа, — обнимал, успокаивала ее старшая сестра.

Арменак бросил книги в корзину, схватил девушку за руку, и они побежали втроем. Вскоре они очутились в какой-то столярной мастерской.

Стрельба не утихала. Среди разбегающейся по переулкам толпы вдруг показался разносчик воды.

— Пей студеную воду, сердце успокой, — выкрикивал он только что сочиненную песенку.

Седа выпустила руку Арменака и потянулась к его кувшинчику. Она выпила несколько глотков... Все это время они молчали, и только сейчас Арменак смущенно проговорил:

— Вот видите, где нам пришлось встретиться?..

Девушки сердечно улыбались Арменаку, и эта встреча, невзирая на все происходящее вокруг, становилась приятной.

Но в этот момент в мастерскую, приютившую их, вошел крестьянин с окровавленной рукой. Седа с ужасом смотрела на него.

Вместе с Арменаком девушки поспешно удалились из ряда гробовщиков, вскоре очутились на своей мирной Церковной улице и живые-невредимые переступили порог отцовского дома.

Уже вечерело, когда Седрак вернулся из сада. Поставив на пол корзину, наполненную виноградом езандари[22], он с негодованием обратился к своей супруге:

— Что творится в этом городе?

Услышав рассказ дочерей, он так побледнел, словно его стукнули по голове колотушкой, которой бьют кюфту[23].

— Какую мы сделали глупость! И надо было уезжать из нашего тихого городка, чтобы угодить в это пекло... Какая уж тут учеба, когда стреляют в людей?

— А разве наш дом не сгорел бы в ту ночь? — напомнила Седа отцу о вагаршанатском пожаре, испугавшись, что родители могут их забрать из прогимназии.

— Да, и в самом деле, — согласился Седрак. — Не осталось, видать, на земле мирного уголка... А чем провинился тот парень, что его взяли в полицию? — спросил он.

— Кто? — встрепенулись девушки. — Какой парень?

Отец взглянул на дочерей и уклончиво ответил:

— Потолкуем с Аршо, посмотрим, что он думает про это все...

Аршо Шахпаронян был приглашен в этот вечер и должен был с минуты на минуту явиться. Девушки купили в лавке Машади Гасана жареные фисташки и миндаль, которые очень любил этот гурман.

Пробило семь часов, потом — восемь, а Шахпаронян все не появлялся.

— Трудно ему, — вздохнул Седрак, — как-никак в его руках этот богом забытым город... Разве он может двинуться с места, пока не наведет порядок?

Никого не убедило предположение отца. Девушки отлично знали. что главное для Шахпароняна — собственное удовольствие, а затем уже все остальное.

Пробило девять.

— Давайте стелите! — прикрикнул на домашних Седрак. — Слава богу, хоть живы-здоровы ляжем сегодня в постель, а завтра — что бог даст!

Девушки неохотно поднялись... В эту минуту постучали в дверь.

— Ну вот! — обрадовалась Седа.

Вошел Шахпаронян и сразу обратился к хозяину дома:

— Ты знаешь, какую штуку сыграл со мной этот гадина? — Он шагнул к столу, позвякивая шпорами. Медленно сказал: — Он мне заявляет: в городе разбой, а вы пальцем не шевельнете... На кой нужна такая комендатура, если нет охраны собственности... «Я требую, говорит он, требую от имени губернской власти огонь, и только огонь против грабителей и смутьянов. Иначе я буду вынужден обратиться к кавказским властям, и я пожелал бы, чтоб вас призвали к ответственности за анархию...» Слышишь, он пожелал бы!

Всем было понятно, о ком идет речь. Уловив сочувственный взгляд девушек, Шахпаронян еще более воодушевился:

— Твержу: нет необходимости прибегать к оружию. Надо установить твердые цены на рынке, и всё. А сейчас, когда вмешались махмуряны, он умывает руки, как Понтий Пилат: я, мол, требовал же избежать кровопролития...

Шахпаронян, вытянув шею, так удачно представил губернского комиссара, что девушки едва удержались, чтобы не рассмеяться.

— «Разве можно с русским солдатом, стражем армянства, говорить на языке стали?» Вы видели такое бесстыдство?

Семья молчала, серьезно слушая коменданта.

— Я же говорил, что наш Аршо тут ни при чем!.. — сказал дочерям Седрак.

Большие глаза Шахпароняна, совсем темные от гнева, остановились на лицах слушателей; вдруг он подмигнул им и улыбнулся.

— Ладно, дядюшка Седрак, ладно... Испортил всем настроение... Будь что будет, я еще разделаюсь с ним. Выпьем лучше с тобой! Давай тот отменный мускат! Что может быть лучше в жизни?

— Принесите вина, накройте стол! — быстро распорядился хозяин дома и пригласил гостя к столу. — Не береди свою душу.

Седа взяла из рук матери длинное блюдо и молча поставила его на стол.

Вскоре Шахпаронян, как обычно, с чувством говорил, высоко держа в руке хрустальный бокал:

— Будь здоров, дядюшка Седрак, чтоб мы всегда были под сенью твоей! Барышни, — обратился он к девушкам, — подойдите ближе, за драгоценнейшее здоровье вашего папаши...

Но девушки не подошли.

Подзакусив, хозяин дома спросил:

— Аршо, почему того гимназиста затолкали в твою канцелярию?

— Какой гимназист? — Шахпаронян отставил бокал.

— Сын почтового чиновника Исаакяна...

— Все они будоражат народ, — сказал комендант. — Мало было неприятностей днем, на базаре, а сейчас эти молокососы выдумали еще «митинг протеста»...

— Это что, схватили Сашу? — взволнованно спросила коменданта Седа.

Скорее восхищенный, нежели встревоженный, Шахпаронян смотрел на девушку и молчал. Но почувствовав на себе суровый взгляд Марго, стоявшей у порога, проговорил усмехаясь:

— Отпустил я его, вашего Сашеньку... Явился отец и стал слезно молить: мол, он ребенок, ничего еще не смыслит, вот-вот откроется гимназия, и его на порог не пустят тогда...

— Саша не ребенок! — отрезала Седа.

Шахпаронян недоуменно взглянул на девушку.

— Так, стало быть, я зря его выпустил, надобно бы привести его назад... — скрывая улыбку, резко сказал он. И тотчас же расхохотался.

— А ну спать! — на сей раз не на шутку рассердился Седрак.

Седа вышла из компоты со старшей сестрой.

— Ты видел такое? — пожаловался Седрак, мрачно глядя на гостя, и было непонятно, чем он недоволен: своими дочерьми, или гимназистом Сашей, или всем светом, в котором все перевернулось и никак не наладится.

Он взял в руки графин с искрящимся напитком и хотел было пополнить бокал коменданта, но тот отстранил: в этот вечер ему не пилось...