Один миллиард шестьсот миллионов людей проживало весной 1916 года на земном шаре. Многие газеты, выходящие в странах Антанты этой весной, как о самом радостном событии сообщали своим читателям, что восемьсот сорок миллионов уже воюют на стороне союзников. Именно так писали «Таймс» в Лондоне, «Тан» в Париже, «Речь» и «Русское знамя» в Петрограде, «Асахи» в Токио и другие газеты в различных столицах Европы и Азии. «840 миллионов человек — в армии союзников», словно все — и старики, и дети — воевали на стороне государств, которые объявили войну Вильгельму II Гогенцоллерну и Францу Иосифу Габсбургскому.
Правы были газеты. Британская армия была укомплектована не только сипаями — солдатами из Индии, в войну были втянуты и батраки с Малайского полуострова, орошающие своим потом каучуковые плантации. Плоды их горестного труда поглощали ненасытные утробы пароходов, бросающих якорь в Сингапурской бухте. Бельгийская армия включала в свой состав но только два десятка полков, уцелевших после падения Льежа, но и обитателей африканских джунглей, таскающих на своих плечах олово к пристаням многоводного Конго.
Превосходство союзных сил казалось неоспоримым, но конца войне не было видно.
Немецкие инженеры изобрели необычные, плавающие под водой лодки. Они вероломно топили военные корабли и громадные океанские суда. Но гораздо страшнее материального ущерба был ужас, который наводили на всех эти подводные лодки: они парализовали сообщение на больших водных путях, в особенности вблизи Суэца, Гибралтара и Ла-Манша. Война прокатилась по всей планете из одного материка в другой, бороздя окопами землю и морщинами лица людей.
Ненавистна была война Еревану, и старые жители города и двадцать пять тысяч новых, прибывших из Западной Армении, желали одного: мира и хлеба. Что бы ни случилось на земле — рождение или смерть, радость или горе, — все тот же бередящий сердце вопрос вставал перед людьми: как отзовутся эти события на судьбе армян?
И когда на здании Ереванской городской думы был однажды водружен черный флаг, с молниеносной быстротой распространилась весть о новой резне армян на «той стороне», то есть в Западной Армении. Но вскоре выяснилось, что это неправда; оказалось, что после пятидесятилетней военной службы и десятилетнего правления Кавказом в Тифлисе скончался наместник — граф Воронцов-Дашков.
Когда спустя неделю разукрасили коврами и портретами фасад губернаторской резиденции, пронесся торжественный колокольный звон и в городе была устроена иллюминация, люди уверяли друг друга, что война кончилась и Турция обязалась вернуть беженцев и больше никогда не покушаться на права армян. Но и это все было фантазией... Оказалось, накануне русская армия захватила Эрзерумскую крепость и Николай Романов поздравлял с победой свои доблестные полки.
Да, в чаянии мира, в тоске по покою жили ереванцы... С наступлением тепла беженцы, спасшиеся в прошлом году от резни, вылезли из погребов, сараев, собачьих конур на солнце. Опять у церкви Погоса-Петроса, вымаливая милостыню, толкались изнуренные люди. Многие пошли в Грузию, а оттуда на земли Кубани и разбрелись по широкой России, дойдя до берегов Волги и Невы, под гостеприимный кров сердечных русских людей. Но вместо уходивших приходили десятки тысяч других, гонимых и обездоленных. Черствели сердца местных жителей. Порою то, что три года назад вызывало ярость и безысходную скорбь, сейчас казалось обыденным и привычным.
...Обширен порог мрачного Николаевского собора. Здесь сбились в кучу оборванные, почерневшие от грязи и солнца ребятишки. Длиннобородый пономарь, расталкивая их, возвещает о наступлении часа заутрени: пора расходиться по своим делам. В тенистом дворе церкви Григория Просветителя во время торжественней службы выстроились в ряд преждевременно повзрослевшие маленькие существа; их горестные, молящие глаза не действуют больше на христианскую совесть прихожан.
Жизнь день ото дня становится тяжелей. Губернатор официально уполномочил хозяев пекарен продавать фунт хлеба по семь копеек вместо пяти. А тут еще затруднения с мукой, и уже не дымят трубы многих пекарей... Что будет завтра? Чем кончится все это?
Возле церкви Святого Саркиса, где раньше находилась епархиальная школа, и на четырех параллельных улицах, пересекающих Астафян, созданы сиротские приюты. Вот опять совершает обход доктор Арам Тер-Григорян в скромном костюме бежевого цвета, тот самый доктор, что всегда так внимателен к пациентам...
Сегодняшний свой визит доктор начинает со своего щедрого соседа по дому, господина Диланянца, прославленного торговца лимонадом «Ласто». Отсюда он заходит в аптеку Шахназарянца. Заручившись обещанием отпускать приютам бесплатно мазь от чесотки, направляется в дом владельца консервного завода Есапова, настроенного уже менее доброжелательно. Сладкими речами задабривает доктор хозяйку — жену Есапова, настойчиво предлагая записаться членом только что созданного общества по призрению сирот, председателем которого является он сам...
Каждое темное облачко имеет светлое сияние. Находятся люди — и их немало! — добивающиеся сохранения духовных богатств, созданных народом. Влиятельные лица, поборники просвещения ходатайствовали перед высшей властью об освобождении от воинской службы армянских учителей старых и вновь открытых «беженских» школ. А двое делегатов созванного в Петрограде Армянского съезда, известный художник Терлемезян и инспектор разрушенной в Ване школы Гевонд Ханджян, обратились с просьбой выделить средства на обучение в высших учебных заведениях России западных армян, изгнанных с родины.
Здесь, на русской земле, народ, справедливый, с широкой душой, бескорыстно протягивает руку армянам, попавшим в бедствие. На страницах газеты «Русское слово» поэт Сергей Городецкий, несколько месяцев ездивший по Западной Армении, описывает весну на берегах Ванского озера. «Потерянный рай» — вот что такое эта страна, попранная врагом», — изрек он.
Здесь же, в Васпуракане, пренебрегая опасностью, вел раскопки неутомимый ученый Николай Яковлевич Марр. Он сделал много для того, чтобы сохранить для человечества бесценные росписи на северном склоне Ванской крепости, зная, что они могут завтра же навсегда исчезнуть с лица земли. Валерий Брюсов после своей прощальной лекции в Тифлисе, под председательством Ованеса Туманяна, приехав в Москву, провозгласил неугасимую веру в армянский народ перед огромной аудиторией, собравшейся в зале Политехнического музея.
Чудовищен был план изгнания из Западной Армении ее коренного населения! И этот план становился страшной, неумолимой действительностью. Не было ни одного камня, на который бы не пролилась кровь. Не было реки, которая не унесла бы в своих водах истерзанные человеческие тела. В епархиальной школе из уст в уста передавались слова писателя Анатоля Франса: «Наша сестра умирает на Востоке, она умирает потому, что, как и мы, любит мудрость, поэзию, искусство». Писатель-гуманист с высокой трибуны Сорбоннского университета выразил свою заветную мечту: «Когда же наступит тот день, когда мы сможем сказать: «Встань, наша сестра, хватит тебе страдать, отныне свободна ты жить, как подобает твоему гению, как диктует тебе твоя вера».
Как-то летним днем, когда Гукас спускался вниз по Астафяну по размытым наводнением рельсам конки, ему встретился Сергей Аркадьевич Варданян. Гукас знал, что именно он не допустил его исключения из школы. Недавно, в мае, Гукас видел его в саду у своего одноклассника. И то, что сказал тогда учитель, не выходило у него из головы.
— Значит, это ты поспорил с нашим господином Камаляном? Кажется, он обидел твоего товарища? Ну что ж... Молодчина... Когда несправедливо обижают товарища, встать на его защиту — святое дело!
Гукасу правился этот человек. Он был очень прост и приветлив, а самое главное, с ним можно было говорить откровенно! Сейчас он медленно поднимался по улице в своем сером летнем пальто, постукивая палкой о камни. Гукас подошел к учителю, поздоровался и зашагал рядом, хотя этого не полагалось делать ученикам.
— Сергей Аркадьевич, хочу попросить у вас совета...
— Выкладывай, посмотрим, чего тебе не хватает, соли или сита[10], — проговорил задумчиво учитель.
Гукас рассказал ему о своих намерениях. Он хочет бросить школу, приехать в большой город, поступить там на работу и изучать астрономию; эта мысль родилась у него давно, после январской истории у него сердце остыло к школе.
Слова Гукаса не произвели особого впечатления на учителя.
— Сколько тебе лет, парень? — спросил он и взял палку под мышку, словно стук ее мог помешать ему услышать ответ.
— Семнадцать.
— О, это уже мобилизационный возраст! — воскликнул Сергей Аркадьевич. — Не успеешь опомниться, как забреют. Разве ты не видишь, что творится кругом? Не успеет мать отнять ребенка от груди, как его у нее отнимают... Да и не думай, что легкое дело и работать и учиться, ты в этом еще мало смыслишь. Сиди себе, пока не кончишь школу. Глядишь, и царь сделает сальто-мортале...
Сергей Аркадьевич опустил палку и пошел, опираясь на нее, потеребил усы. Потом сказал негромко и раздельно:
— А если царь сделает сальто-мортале, то твоя астрономия наверняка выгорит, можешь не сомневаться...
Гукас с интересом слушал. Ему и в голову до сих пор не приходило, что царь может «сделать сальто-мортале», да еще так скоро... И уж тем более не мог он подозревать, что царь и астрономия находятся между собой в какой-то связи.
— Ты не думай, я не против звезд, — глядя на Гукаса покрасневшими усталыми глазами, проговорил Сергей Аркадьевич, — я просто хочу сказать, что прежде чем заниматься небом, на земле надо навести порядок... Ты читаешь газеты? — неожиданно спросил он.
— Иногда.
— Какие же?
— Да что под руку попадется. «Мшак», «Оризон» да еще журнал «Горц»[11].
— Газетой «Мшак» не наполнишь желудок, — усмехнулся Сергей Аркадьевич, словно речь шла о винограде или арбузе. — Ты читай «Пайкар»[12], чтоб знать, что творится на земле, где зло и где добро... Пойдем, я тебе дам.
Они свернули на Царскую улицу, миновав безлюдный дворик, пришли в небольшую комнату. Пока Сергей Аркадьевич собирал разбросанные по всему жилью газеты, Гукас с любопытством осматривался. В этой тесноте еще умещалась жестяная печурка с наложенными поверх дровами из абрикосового дерева. «Зачем ему дрова? — удивился Гукас. — Ведь на дворе давно тепло... Хотя что с него взять — холостяк!»
Расставшись с Сергеем Аркадьевичем, Гукас направился к Английскому саду, освобожденному в последнее время от его обитателей — беженцев, к своему любимому роднику. Ручеек тихо звенел и терялся в сочной зелени. Бросив газеты на траву, Гукас стал кидать в поток разноцветные камешки, в воде они казались гораздо красивее, чем на суше.
Позабавившись, Гукас не спеша развернул первую попавшуюся на глаза газету. «Никогда еще на земле ни один человек не оставлял после себя такого колоссального наследства», — прочел он и усмехнулся: «Наверное, какой-нибудь американец...»
Но тут же опроверг себя, дальше было написано: «Это наследство — его идея». Он устроился поудобнее, склонился над газетным листом. «...Три с половиной столетия до него жил на земле скромный астроном Николай Коперник, у него тоже была своя идея». Гукас обрадовался, встретив близкое для себя имя. Он уже мысленно видел знакомые, глубоко запавшие глаза, сжатые губы, ниспадавшие на лоб густые курчавые волосы... Да, но при чем здесь он?
Теперь Гукас уже читал всерьез — не отрываясь. «Древние астрономы тщательно исследовали небо, наблюдали за движением небесных светил. Они пытались свести свои наблюдения к общему знаменателю, но получалась странная сумятица. Планеты двигались в звездном небе то быстрее, то медленнее, иногда они словно останавливались и поворачивали назад. А через какое-то время, по истечении нескольких месяцев, снова оказывались на своих местах и снова начинали тот же путь. Коперник был первый, кто попытался наблюдать за движением планет «с солнца», и все встало на свои места».
«Ну, положим, это так, — подумал Гукас с самоуверенностью человека искушенного, которого не могут поразить прописные истины. — Но при чем тут богач, оставивший миру «идею»?» Загадка наконец разрешилась: «До Маркса изучением общественной жизни занимались буржуазные ученые, и они рассматривали ее со своей позиции, то есть с точки зрения того класса, который не является производителем, а присваивает себе труд других людей. Что сделал Маркс? Он стал рассматривать общество с точки зрения людей, которые являются производителями. И все предстало в ином свете».
Очень интересно рассказывал «Пайкар» об этом человеке. Гукас задумался, читая последние строчки: для Маркса не было незнакомой отрасли науки, все охватывал его неутомимый ум. Гукас повернулся на бок, утомленно закрыл глаза. В дремотной тишине шелестел листвой ветерок, перекликались птицы. Почему-то предстал светлый образ покойницы бабушки. Когда была турецко-армянская резня, она просила сына не впутываться в какое-то тяжелое дело и говорила при этом: «Болтая, плова не сваришь». И вспомнил другую любимую бабушкину присказку: «Все заложено в человеке самом».
Он торопливо собрал с влажной земли разбросанные газеты.
Едва открыла Ахавни дверь, Гукас улыбаясь протянул ей книгу в тисненом белом переплете:
— Это подарок!
Ахавни была черная как смоль — загорела в горах на сенокосе. Гукас с затаенной тоской разглядывал подругу.
...Почему так холодно Ахавни принимает его подарок? Откуда ей знать, что Гукас отправил в Тифлис рубль, одолженный у Вазгена, по сообщенному в «Пайкаре» адресу: «Бебутовская, 4, Акопу Акопяну» — и не приходил к ней, пока не получил эту книгу Анатолия Луначарского «Искусство для искусства, или Искусство для жизни», выпущенную на армянском языке.
Ахавни едва пробежала глазами надпись на титульном листе и грустно взглянула в лицо Гукасу.
— Письмо пришло, — едва выдавила из себя она. — Дома у Астхик несчастье... Хотели вместо неуплаченного налога забрать квашню. Началась драка. На Осена набросились с кинжалом.
Кто такой Осен? Ах, да... Гукас вспомнил: это же брат Астхик, одноклассницы Ахавни, она часто упоминала его имя.
— Городовой выстрелил, — с трудом рассказывала Ахавни. — Рубик выхватил револ, — она так и сказала: «револ», — и ударил им городового. — Ахавни тяжело вздохнула, помолчала. — Ему надели наручники, сегодня состоится суд, а после их отправят в Ереванскую крепость. И Осена, и Рубика...
Гукас еще ни разу в жизни не имел дело с судом. Ему вспомнилась страшная история, которую он слышал, когда ему было лет десять. Дело происходило в деревне Канакер. Пьяные казаки преследовали новобрачных, знакомых отца Гукаса, и оскорбили невесту. Жених, защищая ее честь, ударил одного казака, точь-в-точь как поступил Рубик, брат Астхик, с этим городовым. Два года мучился мастер Ованес, пока ему удалось пригласить за свои счет адвоката из Тифлиса и вызволить юношу из тюрьмы.
— Что-нибудь придумаем, — заявил Гукас, хотя и сам не знал, что же надо делать.
Он быстро пошел в сторону Астафяна и на углу Каравансарайской улицы столкнулся с Агаси.
— Показал класс, ей-богу, — говорил Агаси такому же кудрявому, как и он сам, мальчику, шедшему с ним рядом. Увидев Гукаса, они остановились.
— Куда несешься как угорелый? — спросил его Агаси. Под мышкой он держал сверток с бельем — баня Иоаннесяна находилась поблизости.
— Дело есть, — неопределенно ответил Гукас. — А ты как живешь?
— Я принят в Эчмиадзинскую академию, — радостно сообщил Агаси. — Архимандрит Гарегин экзаменовал по русскому, остался очень доволен.
— А откуда ты знаешь русский язык? — поинтересовался Гукас.
— В Ване я познакомился с русским солдатом по имени Степан Грибцов, он выучил меня читать. Потом в епархиальной...
— Хорошо в академии?
— Это высшее заведение. — Агаси стал перечислять, чем она располагает: матенадаран, читальный зал, аудитории, столовая, спальня... — Приходи, увидишь, это не то, что наша несчастная епархиальная.
Гукас ничего не сказал в защиту «епархиалки». Только спросил у Агаси, как идут дела у его одноклассника Вазгена, который тоже пытался проскочить в академию, и, дав Агаси слово, что зайдет к нему, простился.
Спустя некоторое время Гукас сидел в мягком кресле возле огромного письменного стола.
Ему повезло; хозяин дома недавно возвратился с Минеральных Вод. Это был широкоплечий, высокого роста карабахец лет сорока, прославившийся как искусный адвокат, — господин Джилавян. Гукас был с ним злаком «по другой линии». Этот человек давал читать жителям квартала без какого бы то ни было вознаграждения и залога любые книги из своей богатой библиотеки.
Ни у кого еще Гукас не видел столько книг. Даже если сложить вместе все книги его знакомых, все равно не соберется такая библиотека, как у Джилавяна. Чего только не было у этого счастливейшего человека! Великолепные альбомы с репродукциями Эрмитажа и Лувра, красочные виды Неаполя, Венеции, Рима, Афин... Это был настоящий музей.
Узнав, что его юного абонента интересуют звезды, он в первое же посещение показал Гукасу энциклопедии с разноцветными изображениями неба, звезд, планет солнечной системы. И только после всего этого достал астрономический ежегодник, там был напечатан портрет великого астронома.
И вот Гукас опять сидит в этом кресле, на сей раз по более серьезному делу. Господин Джилавян еще не приходил, краснощекая служанка предупредила, что хозяин немного запоздает.
Прошло несколько минут.
За это время Гукас смог оглядеться... Кабинет был полон фарфоровых статуэток, преимущественно обезьян. Сколько их тут было! У одной — очки в руках, точь-в-точь мартышка из басни Крылова. У другой — теннисная ракетка. Третья напялила цилиндр на голову. Четвертая карабкалась на дерево. А на письменном столе — слоны и величавые львы. Чернильница в виде слона, стоящего на задних ногах, с хоботом, загнутым назад.
Внимание Гукаса привлекла большая картина. На ней были изображены мать и ребенок. Это была простая женщина в скромном платочке. Нежные черты лица, матовые щеки с едва заметным румянцем, сжатые губы и особенно какой-то глубокий взгляд — все это странно притягивало и волновало. Ребенок был большелобый, с мягкими и задумчивыми глазами. Он так крепко прижимался к матери, словно искал у нее защиты от неясной, но ощутимой беды...
Гукас даже привстал, внимательно разглядывая картину: где-то он видел эти огромные глаза!
— Сикстинской мадонной восхищаешься? — раздался бас за его спиной.
Гукас обернулся. В дверях стоял хозяин дома, одетый в желто-зеленый японский халат, и приветливо улыбался ему. Гукас поздоровался и снова сел. Помолчал с минуту. Он не знал, с чего начать разговор. Преодолевая робость и смущение, поведал он суть дела.
Скрестив на груди свои большие руки, адвокат слушал очень внимательно, потом, задав несколько вопросов, сказал:
— Все, что зависит от меня, я сделаю. Денег не надо.
Глаза Гукаса благодарно заблестели.
— Кем тебе, говоришь, приходится эта девушка? — спросил Джилавян.
— Она мой школьный товарищ.
— Одно нехорошо — кровь была пролита...
Когда Гукас вернулся домой, по пути сообщив утешительную весть Ахавни, он, зайдя в комнату, еще хранившую запах сырости и тины, нашел отца за чтением перед тихо поющим самоваром.
— Сынок, ты читал эту книгу? — обратился он к Гукасу.
Гукас взглянул на заглавие: Лео. «История армянской епархиальной духовной школы города Еревана».
— Нет... не читал.
— Почитай! В ней много интересного.
— Сейчас не до этого, — хмуро ответил Гукас.
Мастер Ованес внимательно глянул на сына. Они разговорились, и Гукас поделился с отцом своей печалью. Озабоченно слушал отец, он одобрил его визит к Джилавяну.
— Я тоже поговорю с ним, — пообещал он и добавил: — Как-никак он считается с нами.
Гукас догадался, о чем говорит отец. Ремесло его не раз служило и Джилавяну... Он с нежностью смотрел на своего отца. Белые нити поблескивали на его висках: утрата матушки Тамар сильно состарила его.
Наступила ночь. Верго легла спать. А Гукас никак не мог сомкнуть глаз. Он поднялся, взял книгу историка Лео, начал медленно листать. Узнал Гукас, какой великой радостью было для жителей Еревана создание епархиальной школы через год после того, как с помощью русского оружия было свергнуто ненавистное иго персидских сардаров. Гукас увлекся событиями, разыгравшимися около двадцати лет назад. В октябре 1897 года в длинной комнате их «старой школы», которая сейчас служила учительской, собрались попечители и учителя. Предметом обсуждения был пятый класс. Под свое покровительство взял бунтовщиков Тиран Рушанян, учитель естественной истории, ныне инспектор женской школы.
В чем же провинились ученики? Один из них, по имени Воскан, задал вопрос учителю русского языка, окончившему университет. «Если все люди разденутся догола, — спрашивал Воскан, — или, наоборот, все оденут одинаковую одежду, то какая между ними будет разница, не будут ли они все равны?» Это была уже явная крамола...
Гукас с нетерпением перевернул страницу.
Вслед за Рушаняном поднялся теолог, получивший образование за границей...
— Да это же наш господин Саркис! — усмехнулся Гукас. Он ясно себе представил, каким брюзгливым тоном произнес господин Саркис: «В этом стремлении выделяются ученики Вардикян, Шушанян, но особенно (здесь он, вероятно, повысил голос на целую октаву), но особенно Воскан...»
Так говорил господин Саркис вечером 9 октября 1897 года в учительской, где, вероятно, дым стоял коромыслом от табака, от большой керосиновой лампы и дыхания попечителей.
Улыбка исчезла с лица Гукаса.
Люди с черной душой на протяжении многих месяцев занимались травлей свободомыслящего учителя естественной истории, пока совет попечителей не вынес решения: «Мысли господина Рушаняна противоречат направлению школы и являются причиной смуты».
Десять учеников были наказаны. Вожак свободомыслящих Воскан заключен в тюрьму. Инспектор, избитый в отместку учениками, удалился в Петербург лечить сломанную руку, но предварительно вычеркнул из учебной программы курс естественной истории и временным исполнителем своих обязанностей назначил духовника, господина Саркиса.
Читая все это, Гукас совершенно потерял сон. Чего только не происходило под теми низкими сводами, где недавно нашли себе кров беженцы. Да, это только казалось, что, отуманенный восточней дремой, спит Ереван в ухе верблюда, — это только казалось. На самом дело здесь, как и всюду, бушевали страсти и борьба, и не только между рабочими и хозяевами, но даже в духовной епархиальной школе. Это была война то тайная, то явная, война длительная и непримиримая между прогрессом и рутиной, между светом и тьмой.
В первый день нового учебного года господин Саркис вошел в шестой класс в бодром настроении и по обыкновению поинтересовался, как его питомцы провели летние каникулы.
— Да неплохо, господин Саркис, а как вы? — хлопнув доской парты, поднялся Джанибек; в отцовском саду на берегу Зангу он загорел, стал черный как негр.
Гукас, не дожидаясь, пока преподаватель ответит Джанибеку, задал новый вопрос:
— Мы вас очень просим, скажите только правду — сами-то вы верите в существование бога?
Глаза господина Саркиса исчезли под густыми бровями. Наклонив шишковатую лысину и теребя серебристую бороду, он внимательно разглядывал Гукаса. Странное дело, этот мальчик не был замешан в каких бы то ни было безобразиях, чинимых на его уроках. А чего только не устраивали ученики на уроках закона божьего! Даже спустя много лет после окончания школы два епархиальца, встретившись на улице, непременно вспоминали его, господина Саркиса. И сорокалетние мужчины, перебивая друг друга, как дети, начинали рассказывать:
— Помнишь, в день святого Саркиса этот сатана Сианос принес двенадцать свечей, расставил их на столе и зажег. Господин Саркис показался на пороге и, увидев свечи, сразу повернулся к Сианосу, — видимо, догадался, что тут его рука.
«Что это такое, неучи, глупцы?»
«Поздравляем вас с днем рождения, господин Саркис. Поздравляем вас с днем рождения, господин Саркис!..»
— А помнишь, что было потом? Половина свечой еще горела, и господин Саркис торжественно произнес:
«Да ниспошлет господь благословение на вас; что же вы с самого начала не сказали, что решили поздравить меня с днем ангела. Разве так поздравляют?!..»
Неужели сейчас этот Гукас вздумал шутить?
...Господин Саркис не торопился отвечать. Он не осуждал Гукаса за заданный им вопрос. Он только щурил глаза, разглядывая ученика, и думал при этом, какие же у него в самом деле основания предполагать, что учитель закона божьего не верит в бога.
Трудно сказать, имелось ли у Гукаса достаточно оснований для этого. Но известно одно: в гимназии Рипсиме, где господин Саркис вел закон божий, он, случалось, откладывал в сторону «Новый завет» и читал главу за главой армянскую историю, пособия Григора Ванцяна или Степаноса Паласаняна. Только он просил девочек никому об этом не говорить ни слова и ставил им всем пятерки по закону божьему.
А на педагогических советах епархиальной школы у господина Саркиса было обыкновение последним сообщать оценки по своему предмету. Если учителя отзывались о ком-нибудь одобрительно, то и господин Саркис присовокуплял:
— Внимательный ученик!
— Старательный.
— Достойный мальчик...
И говорил, что по его предмету этот ученик имеет оценку пять, хотя у него была на самом деле четверка.
Если же о ком-нибудь все в один голос твердили: «Этот ученик безнадежный, из него не выйдет толк»... в таких случаях и господин Саркис не отставал от своих коллег и, переправляя тройку на двойку, заявлял сокрушенно:
— Негодник, он слаб и по моему предмету.
Знал ли ученик Гукасян обо всем этом? Вглядываясь в его серьезные глаза, господин Саркис силился определить истинную подоплеку заданного вопроса.
Так или иначе надо было ответить... Гукас стоя ждал.
— Послушай-ка, ну что ты, спрашивается, городишь? Не будь у меня веры в всемилостивого господа бога, с чего бы я проходил с вами «Святое писание»? Безбожие не проповедуют! И без того на земле полно смут из-за отсутствия веры.
— Господин Саркис, ваш ответ не удовлетворяет нас, — неожиданно сказал Гукас. Все остальные предметы, которые мы проходим в школе, отрицают то, чему вы нас учите. Чему же верить — точным наукам или всяким небылицам?
— Какие предметы отрицают бога? — господин Саркис выпятил нижнюю губу, как обиженный ребенок.
— Многие. И естественная история, и химия, и физика. Хотите, приведу пример? — И, не дождавшись согласия учителя, Гукас сказал: Вы утверждаете, что человека сотворил бог, Дарвин же доказывает происхождение человека от обезьяны.
Господин Саркис растерялся. На минуту ему вспомнилось прошлое. Все это уже было когда-то... Вот так же — в притихшем классе стоял перед ним дерзкий паренек. Неужто это — тот самый? И сейчас в ушах его звучал насмешливый голос: «Господин Саркис, мы уже знаем, что человек произошел от обезьяны, так почему же вы учите, что сотворил его бог? Вы еще утверждаете, что Земля плоская. А наука говорит, что она круглая».
И господин Саркис чуть было не повторил то, что сказал двадцать лет назад: «А ты раскрой «Святое писание» и посмотри, где там написано». Но нет. Сейчас перед ним не Воскан. Тот был широкогрудый, высокого роста, с жесткими курчавыми волосами, очень неуклюжий, громогласный. А у Гукаса голос звонкий, он невысок, подвижен и подстрижен аккуратно. Но чем-то они разительно похожи.
Уж не Воскан ли подбил Гукаса? Неужели он снова в здешних краях? Нет, нет, не может быть...
Но откуда же такое сходство во всем?
Класс молча ждал. Господин Саркис сказал:
— Послушай, в каких же это книгах написано такое?..
— Во многих; если желаете, я могу принести их, — предложил Гукас.
— Принеси, принеси, посмотрим, — чтобы поскорее отвязаться от него, сказал господин Саркис. — Ну а сейчас сядь на место. Пора приступать к уроку, скоро уже звонок.
Ученики оживились. Все они даже не раскрывали учебника.
— Знаю, выучил раз за десять лет. — И, погрозив пальцем Джанибеку, усердно тянувшему руку, господин Саркис спросил другого ученика, сидевшего тихо и незаметно. Тот хорошо приготовил урок, и господин Саркис с удовольствием поставил очередную пятерку.
На другой день господин Саркис вошел, отдуваясь, в класс и положил на стол книгу в кожаном переплете. Павлик и Джанибек переглянулись: урок обещал быть интересным.
— Господин Саркис, я принес! — сказал Гукас.
— Что?
Гукас показал две книги на русском языке и перевел на армянский их названия: «Вселенная» и «Происхождение животного мира».
— Читать, господин Саркис? — спросил Гукас.
— Читай, посмотрим, что там написано, — усаживаясь на место, произнес учитель.
Гукас открывал страницы, заложенные закладкой. Учитель слушал внимательно.
— Хватит, — прервал он Гукаса. Взял книги, стал листать и рассматривать иллюстрации, словно таким образом мог определить, насколько достоверно все, что здесь написано. Потом вернул книги Гукасу и устало сказал: — Что ж, в твоих книгах написано одно, а в моих другое. — Он потянулся пухлой рукой к библии в кожаном переплете: — Я обучаю вас тому, что в «Святом писанин»... А тебе, Гукас, не советую идти супротив веры, — поучал он строптивого ученика, — человек без веры теряет совесть, запомни это!
Класс был разочарован: слишком быстро сдался господин Саркис. А многие надеялись присутствовать сегодня при интересном и продолжительном споре. В эту минуту произошло нечто неожиданное.
— Нос как следует не может вытереть... Тоже — ученый! — насмешливо крикнул Картошка-Макич, повернувшись к Гукасу.
Ребята зашумели. Господин Саркис поднял руку, призывая к спокойствию, потом строго посмотрел на Картошку-Макича:
— Ты неправ... Он любознательный. Это зря. Пусть говорит, что в голове.
— Больно уж задирается, — стал оправдываться Макич.
— Послушай, тебе хочется стать дьяконом, ну и становись, никто не держит за руку. Но какое тебе дело до других? — шагнул в сторону противника Гукас.
На добродушном лице господина Саркиса отразилось беспокойство. Он встал, возвышаясь над партами:
— Кончайте! Здесь не место для драк... Что скажет инспектор? Я вам сказал — кончайте!
Ему кое-как удалось утихомирить класс. Когда же он собрался наконец приступить к занятиям, снова поднялся Гукас:
— У меня еще один вопрос, господин Саркис.
— Опять? — нахмурился учитель.
— Где сейчас находится Воскан?
— Что? — Голос господина Саркиса прервался. — Какой Воскан?
Гукас помрачнел. Ребята напряженно смотрели то на него, то на господина Саркиса.
— Воскан Махтеси Амбарцумян. Разве вы не знаете такого, господин Саркис? — глухо произнес Гукас.
Господин Саркис стоял недвижно, сложив огромные свои руки на животе. Да... Конечно. Теперь ни малейшего сомнения — Гукас связан с внуком башмачника Махтеси Амбарцума и его товарищами-бунтовщиками из того пятого класса...
Безжалостным взглядом судьи еще рассматривал Гукас своего учителя, но прозвенел звонок, и господин Саркис направился к выходу, держа пудовую библию под мышкой, с таким торжественным видом, словно только что нанес сокрушительный удар еретикам, безуспешно пытавшимся взять под сомнение незыблемые догмы его воры.