1

Пехота и конница нескончаемым потоком шли через Ереван, направляясь на Восточный фронт. Несколько пар тяжелых, взмыленных лошадей, запряженных в пушки с широкими жерлами, грохоча, пронеслись по улицам, увлекая за собой толпу беспризорных детей. Где бы в эти дни ни встретились жители Еревана — будь то дома или на улице, в церкви или на бульваре, — они обсуждали один и тот же злополучный вопрос: как долго может затянуться война, кто выйдет из нее победителем — Вильгельм или союзники?

По мнению мальчиков-епархиальцев, новый преподаватель всемирной истории был человеком великолепно осведомленным во всем, что происходило на свете. Интересная личность! Он в самом деле знал неимоверно много и спешил поделиться всеми сведениями с учениками. В отличие от математика, у которого был рассчитан каждый шаг, историк был человеком неуравновешенным. Ребятам нравились его пылкие слова и неожиданные поступки. Правда, это иногда оборачивалось против них самих. Если что-нибудь в ответе ученика приходилось ему не по душе, он ничего больше уже не замечал.

Был он прихотлив в быту, любил хорошо одеваться, и если что-нибудь во внешнем виде питомца ему не импонировало, тот попадал в опалу. Одно было странным в поведении нового учителя: он жил на Каравансарайской улице в комнатушке на втором этаже, которую ученики прозвали «голубятней». Наверно, он очень поздно ложился, потому что нередко опаздывал на занятия. Но сегодня, в этот зябкий январский день, господин Махмурян явился в школу раньше обычного. Более того, еще не прозвенел звонок, а он уже вошел в четвертый класс, и не один! Рядом с ним — невысокий бледнолицый мужчина с черными усами.

— Ну, храбрецы, сегодня у вас в гостях поэт Ваан Терьян, посмотрим, какие курьезы вы ему преподнесете...

Рядом с ним, огромным, порывистым, поэт казался маленьким и тщедушным. С приветливой улыбкой он поклонился поднявшемуся классу и сел возле стола педагога. Не прошло и пяти минут, Махмурян уже чувствовал себя как рыба в воде.

— Да, судьба армян волнует передовых людей Европы. — Он широко шагал по классной комнате, и ученики чувствовали: эта комната слишком тесна для него.

Учитель ссылался на текущую прессу. Депутат Карл Либкнехт сделал запрос в рейхстаге...

— Вы не слышали имени Либкнехта? Это он основал союз «Спартак». Спартак был вождем рабов, восставших против римских тиранов. Знаете? Так вот, Карл Либкнехт тоже ратует за восстание. Он против войны. Кто покажет Берлин?

К карте подошел Арменак, тот самый светловолосый коренастый паренек из беженцев, за которым еще с самого начала года бегали малыши и кричали: «Короткоштанник, короткоштанник!»

— Вот там, в Берлине, на заседании германского парламента, в рейхстаге, Карл Либкнехт сделал свой смелый запрос. — Стряхнув со лба длинные, цвета воронова крыла волосы и оставив Арменака стоять у доски, учитель прочел: — «Известно ли канцлеру, что в ходе нынешней войны армянское население, проживающее на территории союзной нам Турции, несколько сот тысяч, если не миллион человек, изгнано с насиженных мест и истреблено. Да, замучено, истреблено! Какие шаги предприняты перед правительством союзной нам Турции, чтобы остатки армян были поставлены в сносные условия существования и чтобы не повторялись эти ужасы?»

Махмурян прочел эти слова гневно, словно сам был автором запроса и перед ним стоял канцлер Бетман-Холвег. Арменак, не смущаясь присутствия гостя и не замечая довольных улыбок товарищей, неторопливо отвечал на вопросы учителя. Проведя рукой по светлым, гладко зачесанным волосам, он заключил:

— Одним словом, ни феллах, ни армянин, ни грек, ни француз, никто в Каире не хотел войны.

— Молодчина! — похвалил учитель.

Ваан Терьян чрезвычайно внимательно разглядывал мальчика и тоже одобрительно кивал головой. После урока, окруженный взволнованными ребятами, он, улыбаясь, положил руку на плечо Арменака. Махмурян минуту с гордостью смотрел на своих питомцев и, взяв поэта под руку, повел его в учительскую.

2

В гостинице «Ориант», что напротив бульвара, в хорошо обставленном уютном номере, сидел за письменным столом человек с черными усами. Это поэт Ваан Терьян. Лицо его в зеленоватом свете настольной лампы казалось бледнее обычного. Задумчиво вороша волосы, он извлекал из груды бумаг большие и маленькие листочки, исписанные разным почерком, синими, фиолетовыми, зелеными чернилами, сосредоточенно разглядывал каждый и откладывал в сторону. Его взгляд останавливается на любопытном сочинении с названием: «От места рождения до Родины». Он читает:

«Нил рождается в снегах, покрывающих вершины гор. Там, на самом верху, он носит имя Бахр-Эль-Джебель, что означает Горная рока, а Бахр-Эль-Газзала — Река газелей. Низвергаясь с гор в Суданское плоскогорье, он становится Бахр-Эль-Зарраф — Рекой жирафов. Здесь утоляют жажду приходящие издалека жирафы. Тут начинается Бахр-Эль-Абьяд — Белая река. Здесь она смешивает свои воды с Бахр-Эль-Азрак — Голубой рекой, источником изобилия. Далее она уже Бахр-Эль-Асвад — Черная река. К ее прозрачным водам примешивается ил, дающий жизнь феллаху.

Истину написал Амр-Ибн-аль-Аса, араб, покоривший эту страну: чудо — страна Египет, и Нил дарует ему богатство, достойный Халиф, он славно проходит свой путь. Солнце и луна вращаются на небе, а Нил разливается и опять спадает в определенном порядке: наступает час, тысячи истоков отдают дань царственной реке, и тогда Нил выходит из берегов, затопляя все вокруг. Мудр Нил. Разбушевавшись, он вновь возвращается в русло, предначертанное ему судьбой. Благодаря Нилу Египет представляет собой то сухую песчаную пустыню, то бескрайнее море серебряных вод, то изобилующее илом болото, то вдруг — зеленые ковры лугов. И наконец — цветущий сад и плодородные поля, которым не видно конца и края».

Закончив выдержку из летописи VII века, автор сочинения взволнованно добавил:

«Я полюбил Египет, страну, где я родился, я полюбил Нил, в волнах которою я купался столько раз».

Терьян волновался, дочитывая сочинение, и в эту минуту сам полюбил живительный Нил. Он узнал кое-что и об авторе сочинения. Полтора года назад тот приехал из Каира в город Ван в Западной Армении, учился в школе и со своими одноклассниками ходил смотреть старинные надписи на скалах древней крепости...

На этом рассказ обрывался. Внизу стояла подпись: «Арменак Будагян». А чуть пониже другой, учительской рукой было приписано: «Пятнадцать лет».

Как пытливый исследователь рассматривал Терьян эту рукопись. Затем, отложив ее в сторону, принялся за другую. Это было торопливо написанное на вырванных из бухгалтерской книги листочках сочинение: «Случай в городе Ване, и о моей жизни».

«В апреле 1915 года, — писал автор, — в Ване начались смуты. Русские еще не приходили. Турки, стреляя из ружей, убили много армян, стоял такой грохот от выстрелов, что казалось, огонь сыплется с неба...

...И еще раз произошел бой, турки бежали в Константинополь и в другие места. Армяне обрели покой, каждый трудился у себя дома. Когда через два месяца в Ване объявились русские, мы очень обрадовались, но радость длилась недолго. Через месяц нам велели отправляться в русские земли...

Мы захватили с собой только еду. Бросили все и ушли, оставив на той земле могилу отца. Вместе с матерью, братом и сестрами и я пустилась в путь. Через сутки добрались до одного местечка, где досыта поели фруктов и взяли еще с собой целый мешок, — одолей нас по дороге жажда, у нас не пересохнет во рту.

Когда мы добрались ночью до Черной реки, в Ване подожгли пшеницу — пламя взмыло в небо, землю застлал едкий дым. Палило солнце. Волы, овцы и ослы поднимали облака пыли, и мы, глотая ее, брели все дальше и дальше... Все время нас мучила свирепая жажда. И когда вдали внезапно возникла река, мы не поверили — это было как мираж. Через три дня мы дошли до Беркри. Снова пустились в путь, в голой степи сделали привал, но грохот дальней стрельбы вынудил нас подняться, и мы, не выпив ни глотка воды, задыхаясь и плача, опять тронулись в путь. Я держалась за подол матери. Ноги мои кровоточили: я исцарапала их о камни...»

Ваан Терьян порывисто поднялся, хмурясь прошелся по комнате из угла в угол. Потом снова сел за стол.

«На равнине Абага полевая речка преградила нам путь. Мы не смогли ее пройти, слишком она была яростная и полноводная — она уносила детей... Многие в тот день погибли».

Терьян с волнением читал дальше, слезы душили его.

«Какой-то мужчина усадил меня на своего коня и перевез через реку. Шли мы, шли, пока не показалась другая река по названию Бандимаху. Здесь и подстерегли нас турки. Мост был до того мал, а толпа настолько густа, что люди падали в реку и тонули. Всадник привез меня в Баязет. Здесь нам дали поесть немного хлеба. Мать я потеряла...

Наконец добрались до Игдира, разместились где-то в саду. Ночью откуда-то пошла вода. Все мы вымокли. Но до того были измучены, что даже не почувствовали этого. На следующий день мы пришли в Эчмиадзинский храм и, обессилев вконец, повалились под ореховое дерево. Один мальчуган полез на дерево, чтобы потрясти орехов; ветка сломалась, и он упал на землю — ударился головой о камень, разбился и умер...»

Так неожиданно кончалась эта история, написанная на широкой линованной бумаге зелеными чернилами. Под ней стояла подпись: «Гармиле Манукян, 14 лет».

Печаль застлала глаза Терьяна. Он отложил в сторону кипу бумаг, облокотился на спинку стула, задумчивый и взволнованный. Спустя некоторое время он снова наклонился над столом, перебирая бумаги.

Он все читал и читал, вставал и снова садился, и снова читал. Нашел и одно стихотворение — «Родина», написанное двенадцатилетним Манвелом Паропикяном.

Терьян торопливо выдвинул ящик стола, взял несколько листков блестящей гербовой бумаги и начал писать. Переписав начисто, он прочел.

Поздно ночью в окне, глядящем на давно опустевший бульвар, погас свет.

3

На низвергнутых капителях, разбросанных тут и там, на вросших в землю памятниках-крестах — хачкарах лежали снежные хлопья, пористый туф был мокрым от снега. В теплый январский день 1916 года Ваан Терьян в сопровождении двух мужчин бродил среди развалин храма Звартноц, расположенного в шестнадцати верстах от Еревана, и внимательно разглядывал каждый камень. Кругом — насколько хватал глаз — ослепительно сверкал снег.

Спутники Терьяна были не похожи на него. Один из них — высокого роста, скупой в движениях, с тщательно расчесанной черной бородкой. Он был в каракулевой шапке, воротник из дорогого меха. Второй — могучий мужчина с лицом огрубевшим от солнца и ветра и натруженными руками чернорабочего. Густые усы и разлохмаченные брови удивительно гармонировали с крупным носом и потрескавшимися губами.

Одет он был очень просто и, пожалуй, слишком легко для такой поры. Костюм — просторный пиджак и мятые брюки — так поблек, что трудно было определить первоначальный его цвет. Пальто на нем не было. Легкими взмахами хворостинки этот грузный человек сбивал снег с вершин капителей, разрушенных стен и хачкаров, так свободно и непочтительно обращался с ними, словно имел дело со старыми знакомыми, которые не вправе были обижаться на него. Говорил он густым, глуховатым голосом, будто бы идущим из глубоких недр. Он стоял прочно, словно врос в землю.

Обойдя со своими спутниками руины храма и воскресив перед ними историю этого древнего сооружения, архитектор остановился у небольшой пристроечки и пригласил гостей войти. На стенах комнаты висели различные чертежи, эскизы, фотографии. Весело потрескивали, пыша жаром, дрова в жестяной печурке. Хоть на дворе светило солнце, но после холодного воздуха было особенно приятным тепло, излучаемое печкой.

Сидевший возле печурки крестьянин с приходом ученых людей встал и отошел к стене. Архитектор обратил внимание своих спутников на большой прибитый к стойке эскиз — точный рисунок храма, воссозданного силой знаний и воображения. Просто, подшучивая, словно глядя на себя глазами постороннего, иронически настроенного наблюдателя, архитектор рассказывал о трудностях, преодоленных им, рассуждал о принципах и способах реставрации полуразрушенных памятников такого типа. И все же он не смог выдержать... Гордость и восхищение за создателей чудесного памятника искусства, глубокое удовлетворение тем, что ему удалось воссоздать то, чего уже не существует в реальной действительности, — все это воодушевило архитектора, и он заговорил торопливо, поблескивая глазами, энергично взмахивая крупной могучей рукой.

Затем, взглянув на слушателей, вдруг замолк, будто стыдясь своего неуместного красноречия. Застенчиво улыбаясь, он пригласил их сесть: единственный имевшийся в комнате стул — русскому другу, а сам с Терьяном примостился на грубо сколоченной, некрашеной скамейке.

— Вы оба поэты, — обратился он к гостям уже своим обычным глухим, гортанным голосом. — Вот вам застывшая гармония, — он протянул руку к рисунку, — вот воплощенное в прекрасной форме величие духа нашего народа. Разве то не свидетельство его созидательного гения? Опишите это чудо, пусть знают об этом люди и в дальних краях. Да, еще одно хочу вам сказать... Много горя выпало на долю нашего народа, и сегодня он переживает неслыханное бедствие, но он не исчезнет, он жизнестоек.

На мгновение ожила перед Терьяном страшная утренняя картина: обездоленные, лишенные крова люди, женщины, старики, дети, сгрудившиеся во дворе Эчмиадзинского храма. Вспомнил он ереванских школьников и прочитанное ночью стихотворение — незатейливое и в то же время по духу очень близкое к тому, что говорил архитектор. Двенадцатилетний мальчик писал о таком же разрушенном здании, как этот храм:

Архитектор умолк, и сейчас же Терьян стал переводить его слова почетному гостю. Некоторое время русский поэт Валерий Яковлевич Брюсов молчал. Потом обратился к архитектору:

— Это вы хорошо сказали: жизнестойкий народ! Вот именно — жизнестойкий... В последнее время мне представился случай познакомиться с историческим прошлым армян, с обширной литературой на различных языках, посвященной этому прошлому. Не скрою, история армянского народа удивляет и в то же время вдохновляет меня. Да... нет слов... Нет слов, — повторил он медленно, — сколько народов, живущих бок о бок с армянами на этом плоскогорье, исчезли, сошли с арены, а армяне выстояли. — Он говорил, как всегда, неторопливо, взвешивая каждое слово. — Вообще история Армении, ее архитектура, культура заслуживают внимания в такой же мере, как и история самых значительных народов, сделавших свой, самостоятельный вклад в культуру человечества, не исключая ни египтян, ни эллинов, ни римлян, ни народы современной Европы. — Он снова помолчал, слегка постукивая о пол тростью. — В изучении Армении я нашел неиссякаемый источник высших, духовных радостей. Но не в этом суть. Дело в том, что уже давно судьба Армении связана с судьбой великой России, армяне — наши сограждане, а еще не освобожденные от мусульманского ига армянские области именно от русских ждут своего освобождения... — Он повернулся к архитектору, взглянул ему в лицо. — Вот почему я пришел к вам, — сказал он тихо, — вот почему!

Приложив к груди мозолистую свою руку, архитектор молча поклонился поэту.

4

Холодные колючие звезды уже мерцали над крышами, когда знаменитые поэты в сопровождении молоденькой девушки зашли в Вагаршанатский[5], помещавшийся под аптекой, клуб.

В этом маленьком уездном городке, не считая Эчмиадзинской академии, клуб был единственным местом встреч в такие часы. Гостей встретил очень подвижный старец в строгом европейском костюме. Эчмиадзинцы звали его господин Абелов. Он сразу же показал себя человеком светским и галантным. Несмотря на присутствие чужестранца почтенных лет, он подошел сначала к барышне, помог ей раздеться и только после этого предложил свои услуги мужчинам.

Девушка чуточку озябла в передней, и теперь она с удовольствием прошла в зал и опустилась в мягкое кресло, предложенное ей Терьяном. Он сам сел рядом с ней, а напротив уселся русский поэт. Безукоризненный черный сюртук Брюсова привлек внимание барышни. Ниспадающие на лоб волосы, острая бородка...

Терьян сегодня был небрежен: ярко-красный галстук, лиловый пиджак, разлохмаченные черные волосы...

Едва они уселись, к ним подошел господин Абелов с белой салфеткой, перекинутой через руку. Он был тут хозяином-распорядителем и одновременно исполнял обязанности швейцара, кельнера и виночерпия... На чистейшем русском языке он обратился к приезжему поэту, который был здесь старшим:

— Что бы вы, господа, пожелали?

Поэт в свою очередь любезно переадресовал вопрос девушке.

Заказали легкий ужин. Господин Абелов предложил шашлык из ягненка.

Девушка, отказавшись от вина, попросила для себя ситро.

— Барышня Марго! Ах, барышня Марго... — вкрадчиво пожурил ее Терьян.

— Валлах[6], это не вино, это — нектар. Вряд ли мирро, изготовленное католикосом Геворком, может выдержать сравнение с ним, — вмешался господин Абелов.

— О чем речь? — поинтересовался Брюсов.

Терьян, усмехаясь, перевел.

— Se non a vero, е bene trovato![7] — воскликнул Валерий Яковлевич.

В это время Терьян, наклонившись к девушке, с едва заметной улыбкой проговорил:

— Для кого же писал Хайям? Вспомните! «Обжигает вино как огонь, но сгорает лишь горе...»

Он помолчал. И опять — наклонясь к Марго:

Брюсов сидел в своей излюбленной позе — сложив на груди мягкие руки — и спокойно слушал их. Вскоре на столе появилось вино. Терьян наполнил бокалы.

— Вот поистине напиток богов, в нем благоуханье земли и солнца! — блестя потерявшими строгость глазами, воскликнул Брюсов. Он осушил второй бокал и улыбаясь заметил: — А я-то считал себя знатоком напитков, думал, знаю все сорта... Вот уж действительно: век живи, век учись — дураком помрешь...

Это вызвало веселую улыбку у присутствующих.

Неяркое пламя камина и мягкая, умиротворяющая зелень бархатных кресел создавали приятный уют.

— И знаете, что самое замечательное? — заговорил Брюсов. — В то самое время, когда в Европе средневековое миросозерцанье превыше всего ставило умерщвление плоти, — в это самое время в Армении прозвучали песни любви и счастья.

В зал бесшумно ступил круглоголовый лысый мужчина, необыкновенную его стройность подчеркивал облегающий фигуру архалук. Мягко ступая, прошел он к коврику, разостланному на полу возле камина. Усевшись на корточки, вытащил из матерчатого футляра инструмент. Меланхолические протяжные звуки задрожали и вместе с гаснущими искрами камина растворились в тишине. Брюсов взволнованно смотрел на музыканта.

— Вот и кяманча. Саят-Нова? — спросил Терьян.

— Ну что же, чудесно. Послушаем, как звучат песни прославленного ашуга, — поправляя воротник, сказал Брюсов.

Терьян попросил:

— Не осчастливит ли нас наша дорогая Марго?

Когда ожили струны кяманчи, девушка, склонив голову, запела. Свободно лился ее прозрачный голос под аккомпанемент кяманчи, заполнив от края до края тихую комнату. И пока она пела, слушатели сидели недвижно и молча, словно все это время жили песней, словно песня и была их жизнью.

Валерий Яковлевич слушал с благоговением, наслаждаясь гармонией звуков и образов. Когда нежная, тягучая мелодия замерла, Брюсов порывисто поднялся и, взволнованный, поцеловал руку юной певицы. Затем он пригласил к столу искусного музыканта.

— Да будьте благословенны! — приняв чашу красного вина, пожелал поэту мастер.

— Вот где, оказывается, бросил якорь ваш корабль! — сказал кто-то за их спиной.

Это был господин Махмурян.

— Вас ждут, Валерий Яковлевич, — сообщил он с глубоким поклоном.

Брюсов вынул из жилетного кармана часы в золотой оправе и с грустью сказал:

— Премного благодарен за прекрасный вечер. Время уже позднее, Иоанна Матвеевна будет тревожиться. От всего сердца сожалею, но придется расстаться...

На Кавказ он приехал вместе со своей женой-чешкой. После посещения матенадарана[9] и резиденции католикоса, после лекции, прочитанной мужем в духовной академии, она очень утомилась и осталась отдыхать в номере.

Марго тоже поднялась из-за стола и рассматривала иллюстрированный журнал, лежавший на соседнем столике.

— Ты куда? Разве тебе не хорошо... со мной? — шепотом спросил Терьян.

— Оставайтесь, я вам разрешаю, — произнес Махмурян, который чувствовал себя в Вагаршанатском клубе как дома.

Марго села, держа в руке журнал.

Господин Абелов и музыкант пошли провожать гостей.

Окутанный папиросным дымом, Терьян стал тихо декламировать:

Он замолчал, и сейчас же Марго продолжила певуче:

— Проказница, знаешь, да? — произнес поэт, словно очнувшись от дремы. — Как хорош этот вечер! — прошептал он, мечтательно глядя в ее лицо. И вдруг, озорно блеснув глазами, спросил: — Для кого ты хранишь свои губы-яхонты, для кого?

Девушка смущенно взглянула на Терьяна.

Взгляд поэта был так ясен, так чистосердечен и ласков...

Потом, подавив смущение, она улыбнулась лукаво:

— А вам зачем знать?

Терьян рассмеялся и крепко сжал ее руку.

Дверь тихонько скрипнула, показался господин Абелов.

— Что бы еще пожелали ваши сердца?

— Мое сердце уже вознеслось на седьмое небо... — ответил поэт.

Старик с поклоном удалился и, усевшись в кожаное кресло, закрыл глаза.

— Погоди! — воскликнул Терьян. Он вырвал из блокнота листок и взял тонкий карандаш. — Сейчас прочитаешь.

Наклонившись над плечом молодого поэта, чувствуя его горячее дыхание, Марго следила, как быстро появляются на бумаге зеленые строчки. Он поднял голову и сказал нежно и строго:

— Подожди немного, Марго, хорошо?

Марго отошла. Взгляд ее скользнул по теплой комнате: старик безмятежно дремал, в камине мерцал огонь. Было тихо, лишь слышалось мягкое и торопливое шуршание карандаша по бумаге.

Минут через десять Терьян поднялся с победоносным видом и протянул своей подруге стихи. Марго быстро пробежала глазами листок:

Радостное волнение захлестнуло ее. Она молча прижала к груди простой листок бумаги, где было столько тепла.

5

Господин Махмурян после двухдневного отсутствия снова появился в школе. Он вошел в четвертый класс, когда едва только прозвенел звонок, и, не дожидаясь, пока ребята усядутся на свои места, сообщил:

— Урока сегодня не будет. Сами приготовьте вторую главу. Горе тому, кто не выучит.

Увидев среди теснившихся на пороге учеников Арменака, он сказал:

— Приходи вечером на лекцию Валерия Брюсова. Он будет говорить об армянской поэзии, такого случая больше не представится...

Вечером Арменак направился в театр Джанполадовых. Еще с порога услышал он зычный голос господина Махмуряна, учитель говорил по-армянски.

— Ереванская интеллигенция имеет честь приветствовать сегодня у себя знаменитого поэта и прославленного ученого...

Брюсов поклонился собравшимся. Махмурян сообщил, что Валерий Яковлевич хочет познакомить русского читателя с сокровищницей армянской поэзии, и охарактеризовал это намерение как «огромное дело в трудных современных условиях». Затем он сказал:

— Поэта сопровождает его супруга, преданная душой французской поэзии, но она разделяет любовь и горячий интерес своего мужа к армянской поэзии, стремится, как и он, освоить армянский язык, чтобы читать в подлиннике Кучака и Саят-Нову...

Махмурян первый захлопал и, повернувшись к госпоже Брюсовой, почтительно поклонился. Наконец поднялся Валерий Яковлевич, слегка пригладил серебристые волосы и заговорил нараспев.

Арменак изо всех сил старался вникнуть в смысл, понять, о чем он говорит. Но он улавливал лишь отдельные слова, и ему стало неловко оттого, что он сидит на лекции, в которой ничего не понимает. Он решил было уйти, но, оглянувшись по сторонам, увидел, что все затаив дыхание слушают поэта. Рядом с ним разместились учителя. Гимназисты заполнили балкон. Как сейчас встать и уйти? Нет, уйти невозможно, господин Махмурян сидит на сцене и видит все, что происходит в зале.

Арменак снова стал прислушиваться к словам, звучащим со сцены все более внушительно; знакомые и дорогие имена дошли до его слуха: Арташес, Сатеник, Артавазд. Арменак улыбнулся про себя, словно удостоверился в своем знании русского. Вот прозвучало любимое с детства имя — Давид Сасунский. Несомненно, он понял целое предложение: «Давид — олицетворение народных идеалов». Это длинное слово «олицетворение» встречалось на занятиях по русскому языку.

Радость охватила Арменака, сердце забилось сильнее... Это была настоящая победа: первая фраза, которую он понял целиком! Арменак подался вперед, облокотившись обеими руками на спинку кресла. Вот поэт произнес что-то торжественное. Два красиво звучащих слова понравились Арменаку, он невольно повернулся к соседу — рядом сидела незнакомая девушка. Несколько удивленный взгляд ее скользнул по его лицу.

Арменак тихонько спросил:

— Что такое «чару-юшче-е изъ-яш-чество»?

Девушка чуть наклонилась к нему и, подумав минуту сказала по-армянски:

— Пленительная красота. Да, да, красота... Вы не совсем понимаете? — спросила она. — Я буду вам переводить.

Внимательно слушая поэта, она тихонько переводила, иногда сама с трудом находя нужное слово. Арменак следил за оратором, и ему казалось, что с каждой минутой он понимает все больше и больше... Только Махмурян несколько отвлекал его: он то и дело взмахивал головой, словно одобряя лектора.

Брюсов перешел к новым писателям. Произнося имя Ваана Терьяна, он резко повернулся, глядя в глубину сцены, где сидел незамеченным армянский поэт.

Все захлопали. Арменак посмотрел на свою соседку: она одна не хлопала.

— Это ведь Терьян, Терьян! — восторженно прошептал Арменак в самое ее ухо.

Девушка удивленно взглянула на него. И Арменак смутился. Несомненно, его поступок был крайне самонадеянным, до сих пор ему объясняли всё, что происходит на сцене, а теперь он сам взял на себя роль толкователя... Однако девушка и не думала обижаться. Она спросила с неожиданной теплотой:

— Вы его знаете? Видели раньше?

— Да, — ответил Арменак. — Он был у нас в классе.

Но вот аплодисменты замолкли, и Валерий Яковлевич опять заговорил.

Терьян все сидел в глубине сцены.

«Полная противоположность господину Махмуряну», — подумал Арменак, но тотчас же отмахнулся от невыгодного для своего преподавателя сравнения.

Арменаку очень хотелось бы поделиться с соседкой своими мыслями. Он бросил мимолетный взгляд на нее. Какая же она милая: тонкие черты, правильной формы нос, овальный подбородок и эти нежные полураскрытые губы...

Девушка молчала какое-то время, потом сказала:

— Валерий Яковлевич хвалит Терьяна за вдохновенную... — она поджала губы, подыскивая подходящее слово. — В общем, по-армянски это означает «задушевность»...

— Вы лучше не отвлекайтесь, а то из-за меня пропустите что-нибудь, — шепнул ей Арменак.

— Ничего, ничего... — утешала его девушка.

Но лекция подходила к концу.

Весь зал стоя аплодировал Брюсову. Арменак, увидев, что девушки уже нет рядом, поспешил к выходу.

«Я даже не успел поблагодарить ее», — укорял он себя, пробираясь в толпе.

На улице посвистывал холодный ветер. Арменак, застегнувшись на все пуговицы, медленно шел по бульвару. С тихим шелестом падали листья.

Сворачивая на Астафян, он оглянулся — и окаменел от удивления. В группе людей, сопровождавших Брюсова, между Вааном Терьяном и господином Махмуряном шла его «переводчица». Арменак вгляделся пристальнее, — нет, глаза не обманули его... Это она.

И он заспешил прочь, радостный и чуть-чуть сконфуженным всем случившимся.