Аршавир, охваченный думами, удалялся от резиденции Бехаэддина-эфенди к кладбищу, расположенному в верхней части города. Внизу же в это время совершалось такое, что он бегом помчался бы туда, если б знал...
Уже наступил вечер, когда из узенькой Новоцерковной улицы вышла на бульвар Гаюш, подруга Аршавира.
Гаюш не одна, ее ведут двое стражников. Позади, держа в руке маузер, шагает мужчина с редкой растительностью на лице. Он недавно приехал в этот город из уезда и днем и ночью обыскивает дома и уводит людей. А впереди шагает сам Хикар Хаммалбашян, ее «старый приятель».
У господина Хикара нет при себе оружия, нет даже его знаменитой палки. Но зато на нем новое пальто, спускающееся до самых пят, и черная шляпа, которая чуть великовата для его головы. Шагая, он частенько оборачивается, бормоча под нос ругательства на английском языке, усвоенном им в «Амеркоме».
Гаюш молчит, лицо ее изможденное, словно она вышла из чистилища.
Они проходят мимо черного здания Николаевского собора. Вдруг идущие навстречу двое молодых людей преграждают им дорогу.
— Куда это вы так, дядюшка Хикар? — спросил один из них.
Гаюш подняла голову, равнодушно взглянула на этих людей. Один из них Павлик, краснощекий и веселый как всегда, в великолепном пальто и в моховой шапке.
— Реквизитор схвачена, — поспешил ответить Хаммалбашян, указывая на Гаюш.
— «Реквизитор, инквизитор»! — громко передразнил его Павлик, притворяясь пьяным, затем дружески положил руку на плечо Хаммалбашяна. — Дядюшка, ты человек занятой, иди-ка по своим делам, мы ее доведем.
Хаммалбашян, приподняв шляпу, опустившуюся на самые глаза, посмотрел на Павлика в упор:
— Я лично должен ее доставить...
Гаюш уже с любопытством наблюдала за своими неожиданно объявившимися покровителями. Она станет сейчас яблоком раздора... В чьих руках лучше? «Ни в чьих, — сориентировалась она тут же. — А что делать?..»
Хаммалбашян отрицательно покачал головой, прочно сидевшей на толстой шее.
— Ты, попрошайка, — прикрикнул Павлик и неожиданно стукнул его по голове, снова нахлобучив шляпу на глаза. — Ты что, не хочешь, чтобы эта ночь кончилась для тебя рассветом?.. Я же сказал тебе, что доведу ее! Целых два месяца волочился за Сергеем Аркадьевичем и товарищем Мушегом, а сейчас, пожалуйста, явился... — и он процедил сквозь зубы мерзкое ругательство — даже сам, покраснев, отвернулся от Гаюш.
Господин Хикар хотел было запротестовать, но... за спиною Павлика стоял его ординарец Картошка-Макич, тот уже вытащил из кобуры маузер и нагло уставился на упрямого учителя. Хаммалбашян повернулся к своим помощникам, но они демонстративно вложили свои маузеры в кобуру.
Гаюш с интересом разглядывала господина Хикара, попавшего в переплет, — этот спектакль разыгрывался ради нее.
— Ты только будь начеку, — наказывал Хаммалбашян Павлику, делая запоздалую попытку спасти свою честь. — Это та еще штучка...
— Иди, иди, обучай азбуке девочек, — бросил Павлик беспощадно.
Учитель удалился.
— Пошли, — обратился к Гаюш Павлик.
Гаюш двинулась с места. Картошка-Макич присоединился к ним.
Они прошли мимо Кантара. Павлик что-то шепнул Картошке-Макичу, тот отстал.
— Я весь свет перевернул, разыскивая тебя. Куда ты запропастилась? Я уж подумал — наверное, «эти» тебя слопали, — смягчившись, проговорил Павлик.
Они свернули в кривую улочку, ведущую к церкви Святого Саркиса.
— Это наша дорога, — проговорил Павлик каким-то незнакомым, дрожащим голосом и взял руку Гаюш.
Гаюш высвободила руку, отошла в сторону.
— А ты где был? — спросила она дерзко, не отрывая взгляда от Павлика. — Ни разу не вспомнил, когда были наши. — В густеющей тьме Павлик уловил хорошо знакомую насмешливую улыбку в глазах. — Боялся?
Павлик молчал, внимательно разглядывая девушку.
— Я узнала, ты был в реквизкоме, — продолжала Гаюш. — Что ты там делал?
— Если бы увидела, отвела бы в Чека? — спросил Павлик не то серьезно, не то в шутку.
— А куда же? — Гаюш пожала плечами — сейчас она та простосердечная девочка, которая училась в третьем классе прогимназии.
— От тебя этого можно было ждать, — отозвался Павлик с запозданием.
Он не смотрел больше на Гаюш и не произносил ни слова — все равно она знает, что у него в мыслях. И опять все тот же вопрос, давно сверливший ему мозг: «Не хочет?..»
Они шли рядом в темноте, по узенькой улочке, и Павлик, который в самом деле как сумасшедший искал Гаюш целый месяц, не решился приблизиться к ней. «Насильно ничего не выйдет, — думал он, — только по доброй воле» — так он оправдывал в собственных глазах свое бессилие.
Оставив позади лабиринт Святого Саркиса, вышли на Новоцерковную. Здесь дом Гаюш — то есть две убогие комнатушки с маленьким коридором в старом доме, доставшемся в наследство бабушке.
Они прошли под арку. Павлик все молчал.
— А сейчас иди, Павлик, — сказала Гаюш, как говорила не раз. Глаза их встретились. — Потом придешь, завтра, — добавила она, жалея его.
Только услышав знакомый скрип внутренней двери, Павлик повернул назад. Дойдя до арки, постоял минуту. Почему ничего не получается с этой девушкой? Еще не было такого, чтобы он захотел и не смог.
Перед его глазами предстала светлая, солнечная комната. Это было пять лет назад, он был еще учеником епархиалки. По аптекарским делам своего отца как-то поехал в Тифлис и остановился в доме дальней родственницы, — она была врачом, перед войной неудачно вышла замуж... Очень просто все получилось и так неожиданно.
— Хочешь, я послушаю твое сердце, — сказала она ему после обеда и взяла стетоскоп. — Сними... и это сними... Стесняешься?
Павлик и сейчас чувствует, как колотится ее сердце. Потом шелковый халат сам упал с ее плеч, обнажив грудь... Ночь и день смешались... и так целую неделю...
После этого все закрытые двери сразу же открылись перед Павликом... Стоило только захотеть, и он приводил избранницу в свою отдельную квартиру, о существовании которой отец догадывался, но не знал, где она находится. Сколько достойных богатых женщин сами приглашали в дом получившего признание партнера по танцам. Одни — молодые, соломенные вдовы, другие — скучающие, желающие вкусить сладость жизни... А сколько девушек он «выбил из седла», подумал Павлик словами своего ординарца Картошки-Макича. И все это было для него забавой... На всех своих «дамочек», вместе взятых, он не затратил столько энергии, сколько ему приходится тратить на эту Гаюш... Павлик остановился. В его душе поднялся бурный протест против такой несправедливости. Что она хочет, наконец? Разве девушки ничуть не хуже ее не готовы отдать душу за Павлика? «Если бы я не вырвал ее из рук этого паршивого варжапета[88], она бы сидела в крепости, была бы рабой Макича», — подумал Павлик и, повернувшись, быстро зашагал назад к Новоцерковной.
«Сегодня или никогда! Сука, неблагодарная!» — распаляя самого себя, Павлик ускорил шаги.
Темнота не мешала ему, зрение у него отличное. А под этой аркой он проходил сто раз.
Он забарабанил кулаком в дверь Гаюш. Внутри послышалось ворчание, по полу зашаркали шлепанцы. Он снова постучал, потерпеливее. Наверное, думает, что явились за ней...
— Гаюш, подойди, это я.
— В чем дело, Павлик, что тебе нужно?
— Открой, скорее.
— Нет, иди спать, придешь утром.
Павлик забарабанил неистовее, еще немного — и дверь рухнет...
Сумасшедшая девчонка, что-то подставляет под дверь...
— Что вам нужно, господин?
Выскочил сосед... лезет куда не надо... Но он купец, знакомый отца.
Камень выпал из рук Павлика.
«Опять не получилось», — с горечью признался он, снова выходя из-под проклятой арки.
Он долго бродил по узким улочкам и не заметил, как идущий впереди крестьянский паренек отскочил в сторону, чтобы не задеть его.
Аршавир же сразу узнал сына торговца солью, который шатался как пьяный, хотя от него и не разило водкой.
«Он был у Гаюш», — решил Аршавир. Лицо его стало темнее этой ночи, прижался к стенке — не различишь... «Оставить, уйти, пусть сгинет...» — а потом решительными шагами вошел во двор: надо плюнуть ей в лицо, а потом уйти.
Но пока проходил под аркой, пока дошел до дверей, гнев его утих. Он остановился в нерешительности. Если постучит в дверь, проснутся соседи, а этого допустить нельзя, время уже позднее. Он подошел к низенькому окошку, постучал тихо. Увидел прилипший к стеклу нос девушки.
— Гаюш!
За дверью послышался грохот — перетаскивают какие-то тяжелые предметы. Что-то она прячет от него: что, почему?
В дверях показалась Гаюш и, схватив Аршавира за руку, потащила внутрь. Как сильно сжала она ему руки... Аршавир молча, растерянный, стоял в темном коридоре.
— Ты видел Павлика?
— Видел, — Аршавир невольно попятился от девушки.
Гаюш приставила к двери толстую доску и, проводив Аршавира в комнату, усадила рядом с собой на тахту.
— Откуда ты, рассказывай.
Но Аршавир не знал, что сказать.
— Где ты была столько времени?
В его голосе — подозрение, недоверие, а Гаюш не чувствует этого, рассказывает, что с ней приключилось. Когда она вернулась и увидела, что «эти» снова у власти, чуть не угодила им в лапы. Чудом спаслась: вошла в дом Арфик и спаслась. Арфик схватили и увели, сестра сказала: больше они не явятся к нам — и спрятала ее в погребе. В том самом погребе, где хранили номера газеты «Спартак» и понемногу вытаскивали для продажи.
— А потом?
— Месяц я сидела там, чуть не умерла... Потом вылезла оттуда, решила пойти посмотреть, жива ли бабушка. Как только вошла в наш двор — господин Хикар и с ним двое маузеристов... Повели. Был бы мне конец — Павлик освободил.
— Павлик? Как?
— Входим в Кантар, ведут в тюрьму. И вдруг Павлик преградил нам дорогу. Этот мерзкий Картошка был с ним... Павлик вырвал меня из рук господина Хикара и привел домой...
— Павлик?! — с такой горечью произносит это имя Аршавир...
Гаюш схватила его руки, смотрит в глаза, она только сейчас догадалась, что у него в мыслях.
— А что мне было делать... Сказать: «Иди по своим делам, пусть меня ведут в крепость»? Так, что ли? Еще не хватало! — проговорила Гаюш с пренебрежением.
— Я не об этом, — коротко возражает Аршавир.
— А о чем?
Гаюш подалась вперед, снова вглядывается в глаза юноши и ничего не видит.
— Такой парень любит тебя, а ты...
— Кто, Агаси?..
— Агаси, а кто же...
— Где Агаси, что он говорил?
— На той стороне. Не было дня, чтобы он не произносил твоего имени.
Гаюш бросается юноше на шею, как безумная целует его обросшие щеки...
— Ну ладно, садись, — говорит Аршавир, чувствуя обиду, что только благодаря Агаси досталась ему эта несдержанная ласка Гаюш. — Сумасшедшая, — и усаживает ее на тахту, сдерживая волнение, появившееся от прикосновения губ девушки и теплоты ее груди.
— Ну, рассказывай, — требует Гаюш, — что он делает.
Аршавир сообщает ей все, что видел и слышал. Опять встает все тот же вопрос: как связаться с тюрьмой, как помочь товарищам... Гаюш знает, в одной больнице есть нелегально действующие товарищи, санитар и фармаколог. Знает также, где скрывается Седа, дочь садовладельца Седрака... «Наши дерутся на железной дороге» — Аршавиру это тоже известно. О Манушак Гаюш ничего не знает.
— Ты не должна здесь оставаться.
— Больше сюда не явятся, — уверенно говорит Гаюш.
— А Павлик?..
— Павлик не выдаст.
— Но он придет...
— Пусть приходит, что поделаешь, — беспечно пожимает она плечами.
— Не поймешь вас, — досадует Аршавир.
Гаюш задумывается и говорит неожиданно для себя:
— Павлик может пригодиться... Картошку-Макича он держит в кулаке. Видел — не успел моргнуть ему глазом, как тот смылся с Кантара.
Такое не приходило на ум Аршавиру.
— Ладно, сама знаешь, только будь осторожна, — советует он, как взрослый.
— Буду осторожна, — обещает Гаюш.
...Они встретятся через два дня на кладбище, возле каменного стола.
Аршавир с достоинством пожимает руку Гаюш. Лицо девушки, стоящей под окном, озарено лунным светом...
Гаюш долго не могла заснуть. Никогда еще сомнения так сильно не одолевали ее. Раньше, какое бы трудное дело ни было, она долго не раздумывала, резала сразу, не отмеривши семь раз. А теперь...
Луна покинула небо, показалась Венера. «Спи, что ты зря морочишь себе голову?..» — сказала Гаюш себе. И в самом деле, вскоре она заснула, спокойно и безмятежно.
Проснувшись, застелила постель и, держа в руках полотенце, пристала к бабушке: пойди к Павлику, скажи, Гаюш зовет тебя...
Бабушка, хоть у нее и не было силы в ногах, взялась исполнить поручение. Она знала: этот парень вырвал ее единственную внучку из рук «мясников» и, хотя сам не ахти что, все же как-никак мужчина, их защитник в эти черные дни.
Но Павлик не приходил. Гаюш со злостью кусала губы. «Цену себе набивает, да? — и угрожала мысленно: — Погоди... ты еще увидишь...»
Павлик явился после полудня.
— Никак не мог найти подходящее мясо для шашлыка, только сейчас зарезали овцу! — крикнул он с порога.
Следом за ним плелся какой-то паренек, видимо сбежавший из приюта.
— Опусти, — приказал Павлик.
Опустив две тяжелые корзины, паренек получил положенную мзду и удалился.
Гаюш молча смотрела на Павлика.
— Есть у вас уголь или у соседей попросить?
Гаюш читала в его глазах: боится, как бы она снова не выгнала его. Она сжалилась над ним.
— Бабушка, у нас есть уголь?
Лицо Павлика просветлело. Он сделал шаг к девушке и тотчас отпрянул...
Гаюш сидит напротив Павлика за столом и, нанизывая куски мяса на шампур, оживленно беседует с ним.
Оказывается, в этом городе никто сейчас не находит себе места. Даже Павлик, который везде и всегда чувствует себя как рыба в воде, недоволен. А хуже всего, что «Комитет спасения» опустошил склад медикаментов его отца, в казне же этого «Комитета» медной полушки не наскребешь... Разговор перешел на «крепость». Павлик с удовольствием рассказывает, что происходит за высоким забором. «Эти» намеревались, в случае если их припрут к стенке, отправить заключенных в горы и там прикончить.
— А Саша болен...
— Какой Саша?
— Гимназист Саша, сын почтового чиновника...
— Да, Исаакян, — вспомнила Гаюш. Он в январе приехал из Москвы и руководил клубом имени Степана Шаумяна...
Угли разгорелись. Павлик, протирая глаза, переворачивает шампуры. Запах шашлыка разносится по всему двору, проникает на Новоцерковную улицу, доносится даже до бань Иоаннисянов. Некоторые прохожие заходят во двор, будто у них есть в этом доме какое-то дело, оглядываются и уходят понурые. «Слава богу, в этом городе еще есть люди, которые едят шашлык...»
— Пах-пах! — радуется Павлик и, как истинный ереванец, снимает шампур с мангала. — Ну, набрасывайся, пока горячий...
Гаюш выскочила на улицу и вскоре прибежала с молоденькой девушкой и двумя мальчиками лет пяти-шести, усадила их рядом с собой.
— Ну, ешьте, — и, заворачивая куски шашлыка в лаваш, принесенный Павликом, дает им. Себя тоже не обделяет.
Павлик с удовольствием смотрит на нее, но потом его берет досада... «Зачем она привела их?..»
Шрахк! — Гаюш чокается с Павликом — вино двадцатилетнее, доставленное из подвала Ананова.
Мелко-мелко нарезав шашлык, Гаюш угощает бабушку. И бабушка забывает свою всегдашнюю жалобу: «Разве у меня остались зубы...»
Гости ушли. А Павлик сердится: Гаюш не отстает ни на шаг от бабушки, не пускает ее в соседнюю комнату. «Пусть здесь посидит», «Пусть полежит отдохнет»...
Гаюш нащупала слабое местечко Павлика, заставляет его заговорить о девушках. Павлик прочитал список «женской камеры» — есть русские девушки, одна очень красивая, а Ахавни нет и не было.
— Нуник там. Макич говорит: «Ни минуты не сидит спокойно на месте».
В усталых глазах Гаюш пробивается синева, ее пристальный взгляд буравит Павлика: неужели выдумывает? Нет, это правда.
Спокойно посапывая, дремлет бабушка.
Павлик обнял Гаюш за плечи, прильнул к ней. Она тихонько отталкивает его.
— Павлик, — загадочно, обещающе смотрит она ему в глаза, — ты сумеешь их вытащить из крепости?
— Кого?
— Нуник, Арменака и Сашу.
— Нуник с превеликим удовольствием, — соглашается Павлик тут же, — как никак девушка, — говорит он великодушно.
— И Арменака и Сашу, — как упрямый ребенок, повторяет Гаюш с тем же обещанием в глазах.
Павлик, осмелившись, снова обнимает ее.
— Сейчас оставь, Павлик, я устала, — просит Гаюш мягко.
— Вай! — вылетает вздох из груди Павлика, и руки его опускаются.
— Если сердце крепко захочет, обязательно получится. Ведь так всегда бывает, правда? — распаляет она парня.
Павлик понял наконец — она ставит условие. Посмотрел на Гаюш, злые огоньки засверкали в глазах. «А если...» В сердце проникло сомнение. Но Гаюш улыбается сладко, соблазняюще...
— А сейчас иди, — и, взяв за руку, ведет его к двери.
Павлик, окончательно осмелев, привлекает ее к себе, целует. Гаюш тихо отстраняет его.
Возле каменного стола на кладбище Гаюш с трудом разглядела гимназиста в очках. Это был радист Тико. Он взял ее под руку и повел по лабиринтам Конда.
В доме Мануш, в комнате Ахавни, их ищут Аршавир и еще трое — санитар больницы, телеграфист и Седа, дочь садовладельца Седрака. Гаюш подошла, обняла Седу.
— Арменак здоров, — сообщила она всем, — а Саша болен.
— Правда? Кто тебе сказал?
— Павлик.
— Скажи, Седик, — прервал Аршавир Гаюш. Он серьезный и строгий.
Гаюш обеспокоенно смотрит на Седу: как она выросла, ничего не осталось от резвушки с кудрявыми волосами. Давно ли это было? Они бежали вместе по шоссе, возле их эчмиадзинского сада, и Седик визжала: «Не надо, не надо, упаду...»
— Их хотят увести в горы, — говорит Седа, — составили список.
— Кого?
— Сорок человек... Арменака...
— Наши приближаются, — вставляет Тико, — они уже далеко от Севана. — Аршавир подтверждает. — А с той стороны, с гор, — радист показывает направо, — уже вступают в Абаран... — Сам он уже больше не работает в дивизионе, разузнал через одного товарища.
Дум... дум... — отдается эхо.
— В наших местах! — радуется Аршавир.
Его родное село, прилегающее к городу, теперь в красном поясе, — видимо, там, на железной дороге, а возможно и на берегах Аракса, снова гремит орудийная пальба.
Тико приберег и другие вести: «эти» собираются смыться отсюда, спасать свои шкуры. Но они не успеют...
Седа беспомощно смотрит то на него, то на Аршавира.
Гаюш в ярости: она пришла рассказать все, что слышала от Павлика. А разве Павлик не знал, что они собираются бежать?.. Знал и скрыл, решила Гаюш.
— Ничего, только завидят одну коммунарку, наделают в штаны от страху и сбегут, — улыбается радист Тико.
— Я отправлюсь этой ночью, — сказал Аршавир. — Пойду вдоль Гетарчая.
— Пешком?..
Аршавир минутку думает.
— На коне.
— А конь откуда?
— Это мое дело.
...Аршавир вытащил из тайника, расположенного под очагом, четыре золотых. Два отдал Седе: пригодятся «для тюрьмы».
— Бери, у нас есть, — твердит Седа.
...Вечереет, а для слепого Мукуча нет ни дня, ни ночи. Он готов и в полночь пуститься в путь, в Аштарак, и разыскать коня для Аршавира, товарища Гукаса... Но путь далек.
«Не поможет ли дед Маркар?» — неожиданно проносится у него в голове. Деревня Гукаса гораздо ближе, и дорога менее опасная.
— Знаешь дорогу? — спрашивает слепой Мукуч, он много раз ходил туда с Гукасом. Да, и Аршавир был там. Он уже поднялся, подошел к двери.
— Та девочка-ягненок в нашем селе, жива-здорова, — говорит слепой Мукуч.
— Какая?
— Дочь часовщика, твоя знакомая, рассказывала она... Отец, когда ушел...
— Куда ушел?
— Жизнь свою подарил тебе[89]...
Аршавир онемел.
— Мать Нуник привела ее и сказала: «Уведи ее, видишь, в какой огонь мы попали»... Она там сейчас вместе с сестрой Гукаса, Верго.
Скончался отец Мануш, и она осталась совсем одна. Мукуч спрятал ее. Аршавир с признательностью смотрит на друга Гукаса и не находит слов...
Ночь опустилась на Араратскую долину. Аршавир шагает мимо пшатени, радуется: «Раз пройденный путь сто лет не забудется...» Быстрыми шагами он подходит к деревне — как крестьянский паренек, который возвращается домой из города и боится, что темнота настигнет его в поле.
Где дед Маркар в этот час, если не под своей крышей?
...Высоко на небе загорелся Марс. Аршавир выехал из села.
...Из-за вершины горы Адис выглядывает красное солнце. Аршавир поворачивается и... в лучах солнца видит реющее алое знамя.
Крик радости вырывается из его груди... Он нагибается, обнимает коня за шею.
— Никакая пуля нас больше не настигнет...
С шитьем не ладится у Седы. Она разрывает зубами нитку, стежок опять получился неровный.
Четвертый день, как она ушла из Зараби-хана и сейчас снова в отцовском доме. Облав больше не устраивают.
Сейчас она вместе с Марго нетерпеливо ждет артиста Шахпароняна. Правда, былого усердия у него нет, но точен он как всегда. Явился чуть раньше обещанного часа, загадочным взглядом посмотрел на Седу, обнял, поцеловал ее и уселся между сестрами.
Сегодня у Шахпароняна вид весьма необычный. Конец марта, расцвели деревья, в эту пору он уже всегда ходил в чесучовом костюме и белоснежной фуражке — первый военный среди артистов и первый артист среди военных. А сейчас на нем длинное кожаное пальто, которое он даже не снял. Он зашел только на минуту и передает нерадостные вести: Нуник невозможно вызволить из тюрьмы, она слишком строптива. «Нуник — вожак женщин в «крепости». Пока что власти оставили свое намерение убрать их из тюрьмы.
— Что касается Будагяна, — говорит артист, чувствуя на себе испытующий властный взгляд Седы, — то я разговаривал лично с «шефом». «Ты что, с ума сошел, — сказал он мне. — Сейчас, когда со всех сторон на нас давят, они являются заложниками».
Седа знает, что такое заложник. Она читала в исторических романах: персидский царь и римские цезари брали заложниками сыновей армянских нахараров[90]. А сейчас Арменак заложник, но он не из нахараров, да и персов здесь нет.
— Что они намерены делать?
— Посмотрим, пока все остается по-прежнему, — говорит артист. Куда девались его ловкость и изобретательность, его умение лавировать...
Седа съежилась: неправду говорит...
— Сегодня мы возобновляем занятия, пойдешь в школу, — спрашивает Марго.
— Я? В школу? — глаза девушки потускнели, сразу стали чужими.
Марго легким движением головы приглашает артиста следовать за ней.
В учительской кроме инспектрисы был лишь учитель армянского языка, окончивший Эчмиадзинскую академию. Едва заметно кивнув, он снова погрузился в чтение замысловатых строк старинной книги в кожаном переплете.
Евгения Минаевна Саркисбекян выглянула из окна во двор; там под распустившимися деревьями сидели три девочки. Инспектриса даже не обернулась, чтобы приветствовать вошедших. Марго уселась со своим спутником на диван.
Наконец инспектриса оторвалась от окна, хмурая, в дурном расположении духа. Села во главе стола и, видимо оправдываясь перед приятелем-артистом, сказала:
— Три ученицы... В четвертый раз поместили объявление в газете, послали по домам учителей — и всего три ученицы явились...
— Вы недооцениваете ваши успехи, Евгения Минаевна, — неожиданно развеселился Шахпаронян. — На нашем последнем представлении единственным зрителем был дед Аветис, сторож. Сочли лишним почтить своим присутствием театр также и две трети артистов.
— И при Касьяне не было хлеба, не было дров, но классы были переполнены, — пожал плечами учитель армянского языка.
— Вот вам «спасение», — добавил Шахпаронян.
— Отдавай жизнь, жертвуй всем, создавай школу — и вот благодарность! — негодует инспектриса.
— Пеняйте на себя, — сказала барышня Марго.
Инспектриса с удивлением посмотрела на свою подчиненную: до сегодняшнего дня она не позволяла себе таких грубостей.
— Да, вы сами виноваты, — повторила Марго. — Хотя было хорошо известно, что принадлежите к дашнакской партии, вас не отстранили от должности. На основании вашей жалобы Гаюш была предана военному суду... семнадцатого февраля, в канун «Абарана».
— Та голубоглазая девушка? — с болью воскликнул Шахпаронян. — Ее расстреляли? Невозможно понять большевиков.
— Что происходит в городе? — обратилась инспектриса к Шахпароняну, чтобы покончить с неприятным разговором. — Я хворала три дня, никого не видела.
«Суета сует», — сделал красноречивый жест артист. Тем не менее сказал:
— Кязим Карабекир не отвечает на телеграммы нашего шефа... Французская эскадра бомбила большевистские войска на берегах Абхазии... Подтверждается захват Батума турками, Бехаэддин заявил, что боеприпасы идут для Жордания, в Грузии положение критическое. Последняя радиограмма, отправленная из Тифлиса на имя Врацяна, подписана исполняющим обязанности заместителя министра иностранных дел, который требует, да, требует «немедленно выступить и бить большевиков», вся их надежда на «армянское правительство». А здесь, под Ереваном, нажимают, им нечего есть — едят лягушек, черепах, это достоверно известно, но атакуют каждое утро.
Марго с интересом слушала артиста, к которому вернулось его красноречие.
— Господа, пора приступить к делу, — прервал беседу учитель армянского языка, который давно уже добровольно взял на себя обязанности секретаря педагогического совета. Коллеги знают: он слышать не может обо всем, что касается войны. — Господин Ваган Арцруни болен, — надевая очки, сообщил он, держа в руках узенький листок бумаги. — Госпожа Айкануш Тигранян также нездорова, не может присутствовать...
— Врачи больны, — загадочно произнес Шахпаронян. Эти известные в городе врачи одновременно являлись учителями гимназии.
— Учитель физкультуры господин Езник Каджуни находится на фронте. Господин Сократ Тюросян, как вам известно, отбыл в Тифлис. Господин Хикар Хаммалбашян?.. — Секретарь бросил вопросительный взгляд на инспектрису; она опустила свою отяжелевшую голову, в иссиня-черных волосах уже проглядывались белые нити.
Шахпаронян хотел еще что-то сказать, но промолчал, насмешливая улыбка застыла на полуоткрытых губах.
Барышня Марго тоже опустила голову, повязанную шалью.
— Может быть, отложить занятия еще на несколько дней? — спросил секретарь.
Все повернулись к нему: серьезное, сосредоточенное лицо его ничего не выражало.
— Запротоколируйте! — злобно бросила Евгения Минаевна.
Секретарь взял тонкую ручку, лежащую на массивной чернильнице.
— Прошу внимания, — заговорил он немного позже и прочел чуть ли не по слогам: — «Протокол № 4 распорядительного педагогического совета Александровской (по старому наименованию) гимназии от 31 марта 1921 года...
Председатель... Секретарь Мамикон Мхитарян».
— Дети умнее нас, — тихо проговорила Марго.
— Будьте любезны, подпишите, — обратился секретарь к инспектрисе.
Инспектриса внимательно разглядывала преподавателя, снискавшего уважение среди коллег. А сейчас... Нет, он не смеется над ней. Машинально взяла ручку, нервным движением подписала протокол.
— Пожалуйста.
— La comedie est finite![91] — воскликнул Шахпаронян и поднялся, надевая кожаную фуражку.
Со всех сторон, словно отдаленные раскаты грома, раздавались артиллерийские залпы.