Товарный вагон продувается со всех сторон, не помогает никакая вата, заткнутая во все щели. Неуютно и холодно. Жестяная печурка в углу не топится. Огарок свечи, стоящий на ней, тает, вот-вот погаснет совсем. Вместе с ним тает и ночь, скоро проникнут рассветные лучи в узкую отдушину под потолком.
Раненый бредит. Он очень красив, и в полутьме видно это — на широком лбу выступают дуги бровей, прямой нос, мужественный подбородок. И даже сейчас на лице сохранилось волевое выражение; кажется, только наступит рассвет, он поднимется и, сев на своего неукротимого коня, поведет людей в бой. Но он не переставая бредит. Ахавни наклоняется над бойцом, словно хочет узнать, что у него на сердце.
Месяц, как Ахавни сестра милосердия. Сперва, когда они с Касьяном и товарищами ушли из Еревана, она была машинисткой в штабе. Но бесконечные споры, возникающие в штаб-вагоне, невольным свидетелем которых она являлась, отвратили ее от этого занятия. Они никак не могли прийти к согласию. Председатель ревкома был уверен, что, допуская необоснованные, в некоторых случаях вовсе не продиктованные необходимостью репрессии, они дали врагу возможность воспользоваться ошибками и ввести в заблуждение граждан. Несколько молодых людей, всегда являвшихся инициаторами крайних мер, резко возражали ему, говоря, что, поверив в лживые заверения дашнаков о прекращении сопротивления, они позволили им перегруппировать свои силы. Больше всех нападал на председателя ревкома коренастый молодой человек, круглолицый, с короткой шеей, который даже в этих условиях тщательно ухаживал за своей густой шевелюрой. Сверкая стеклами пенсне с золотыми дужками, он не переставая твердил одно и то же:
— Вы поверили этому лису Врацяну, когда он болтал: «Буду в стороне от гражданской войны». Жил себе припеваючи в собственных хоромах, пока однажды утром не стало известно, что он ушел в подполье...
Ахавни было неприятно слушать эти нападки на Сергея Ивановича. Касьян же, несмотря на свое постоянное нездоровье, не отступал, а однажды гневно закричал на молодого человека в пенсне:
— Хватит тебе представляться бо́льшим католиком, нежели сам папа римский. — Намек был прозрачен: его молодой противник недавно отошел от дашнакской партии. Тот густо покраснел и до самого вечера не вымолвил ни слова.
Ахавни скрывала свою неприязнь к этому человеку, казавшемуся ей черствым и жестоким, до того дня, когда он, положив на машинку очередной приказ, грубо распорядился:
— Напечатать сию же секунду.
Вместе с приказом была докладная, которую надо было передать по радио: «Воинские части Красной Армии, находящиеся под Ереваном, с сегодняшнего дня переходят в наступление по всему фронту...»
— Не напечатаю! — крикнула Ахавни и выскочила из штаб-вагона.
В предыдущую ночь руководящие деятели снова затеяли спор, — совсем недавно подобное наступление дорого обошлось им: из четырех раненых в живых остался только один, да и тот в безнадежном состоянии. И сейчас, когда даже точно неизвестно, где находятся ударные силы, что движутся с севера к Еревану, снова наступление... по всему фронту, а боеприпасы на исходе, есть нечего, люди обессилены...
...Ахавни поджарила на жаровне пшеничные зерна и раздала товарищам. Они отведали также вкусного мяса черепахи и легли спать, подложив под голову камень.
А утром снова загремели орудия, и дело опять дошло до штыкового боя. Раненым не было счета. С этого дня Ахавни стала сестрой милосердия. Вместе с подругами она перетаскивала на носилках раненых с поля боя, оказывала им первую помощь. После того как покинула штаб, она нередко оказывается под огнем. От бессонницы у нее покраснели глаза, кружится голова, но она скрывает это от бойцов, с которыми ей очень хорошо. Из руководящих товарищей она часто встречает двоих. Один товарищ Гюли. В своем толстом пальто с меховым воротником, он тоже ложится на землю и стреляет, когда неприятель открывает огонь. Потом он вытряхивает над горящим тониром свой злополучный воротник, и насекомые сыплются в огонь. Избавившись от них, начинает рассказывать бойцам, что с ним бывало в жизни.
Второй товарищ, которого часто встречает Ахавни, это Везирян. Он в тонком осеннем пальто и легкой кепке с широким козырьком. Другой одежды у него нет да никогда и не было. Недавно он навсегда отошел от партии меньшевиков-интернационалистов в Тифлисе и, приехав в Ереван, призвал своих единомышленников действовать вместе с коммунистами, поскольку «единственными честными социалистами сейчас являются последователи Ленина». Ахавни симпатизировала этому человеку еще с 1917 года, когда он проживал в Ереване и часто посещал их клуб.
А сейчас он приходит на позицию, и, какой бы ни был холодный день, он всегда бодр, не жалуется, не ворчит. Наоборот, весело надсмехается над собой — что он человек мирный и в жизни своей ни разу не брал в руки оружия. И на самом деле, он здесь единственный, кто не носит оружия. Иногда он с гневом рассказывает о подлых проделках дашнакских молодчиков и так распаляется, что даже расстегивает ворот, хотя стоит мороз.
Оба они, и товарищ Гюли и Везирян, так же как и Ахавни, не выносят бесконечных споров в штабе. Везирян чистосердечно, откровенно говорит об одном из них, что он «варжапет», а о другом, что он «фанфарон» или «мальчишка», и злится: «Вместо того чтобы воевать, занимаются бесплодными спорами...»
Кровь льется каждый день, смешивается с землей, вывороченной снарядами. Сколько человеческой крови пролилось в Араратской долине, на этом маленьком клочке земли, где заняли круговую оборону под защитой двух бронепоездов и десятка орудий три тысячи коммунистов! Из каждых трех один покоится в объятиях матери-земли. На открытой поляне вырыта огромная братская могила, омываемая водами Аракса.
Прошел месяц. К каким только уловкам не прибегал Серго Мартикян — он и здесь уполномоченный по снабжению, — организуя обмен товарами с персидским ханом в Маку, на другом берегу реки, даже вино, отобранное у неприятеля, продали магометанскому хану, взяв взамен кишмиш. И тем не менее и снаряды уже на исходе, и хлеб...
Нет хлеба и сахара даже для раненых, все это знают. Но вот заработала молчавшая до того радиостанция, восстановлена связь с Кавказским комитетом. Серго Орджоникидзе сообщил по радио, чтобы они были готовы принять красный самолет, вылетающий на подмогу.
И наконец он показался в туманном небе, самолет с красной звездой, самолет из Тифлиса, столицы Советской Грузии.
Людей оставило отчаяние. За золото, привезенное на самолете, давали хлеб и мясо... Правда, индусские солдаты, занявшие позиции на берегу Аракса, запрещали на их глазах резать волов, купленных у персов (людей можно расстреливать, когда приказывает сахиб — английский капитан, вола же резать — нет), и священных животных уводили подальше... А три дня назад бойцы открыли мастерскую по отливке снарядов возле железнодорожной станции, где был расположен штаб сопротивления, и сейчас орудийный огонь противника не остается без ответа.
Да, самые тяжелые дни позади. Все это вспоминает Ахавни, дежуря в санитарном вагоне, и надежда просыпается в душе. Так проходит тяжелая ночь, и луч света проникает через узкую отдушину.
Утро было солнечное. Над белым поясом облаков сверкает, искрится снежная вершина Масиса. Почки на ветках тополей вздулись, а небо висит над головой синее-синее, и нет ему ни конца, ни края...
Ахавни глубоко вздохнула: нет ничего слаще для девушки, выросшей в деревне, нежели этот запах пробуждающейся земли. Медленно зашагала к ближайшему товарному вагону, над которым развевался на ветру красный флаг. Забралась туда. В глубине вагона сидел за маленьким столиком Саркис Касьян. Накинув на плечи пальто, он что-то торопливо писал.
Ахавни подошла, села с ним рядом. Он даже не поднял голову.
— Что это вы так расписались с утра пораньше, товарищ Касьян? — спросила Ахавни.
— Это ты, дочка? — заговорил Касьян, положив руку на плечо Ахавни. Он дописал фразу и повернулся к ней. — Да, вот пишу...
Ахавни прочла несколько строк и с удивлением посмотрела на Сергея Ивановича. Письмо адресовано Орджоникидзе. Касьян просит, даже умоляет его прибыть в ближайшие дни в Ереван. «В ближайшие дни»... когда Ереван еще в руках противника...
Касьян не заметил недоуменного взгляда девушки.
— Пусть приедет и сам рассудит, он лучше всех понимает нашу боль, в тысячу раз лучше этих доморощенных якобинцев... В их понимании революция — это когда бьют не глядя. Какая глупость! По их разумению, народ — для революции, а не революция для народа. Вместо того чтобы не за страх, а за совесть служить угнетенным массам, они хотят силой оружия навязать им свои взгляды... Серго все понимает. Нам надо уточнить нашу тактику, пусть приедет... Безответственных шагов больше нельзя делать. Хватит, сколько можно...
Ахавни слушала его с горячим сочувствием. Лучи солнца, просочившись сквозь оконное стекло, заскользили по столу, ослепили. Касьян отвернул лицо.
— Товарищ Касьян, сколько осталось дней? — спросила Ахавни.
— Сколько дней — не знаю. Но в следующее воскресенье будем там...
— В следующее воскресенье будем там! — крикнула Ахавни вместо приветствия, когда, спустившись, встретила Серго Мартикяна. Его маленькие глаза улыбнулись, он ничего не сказал, только кивнул головой.
— В следующее воскресенье будем там! — приветствовала девушка и бойца коммунистического батальона товарища Мушега, учителя музыки, чьи длинные черные волосы спускались до плеч. Тихо напевая, он направился к штабу.
— В следующее воскресенье будем там, Каро! — поздравила Ахавни красивого молодого парня, выпускника Нерсисяновской школы. Он даже после жарких боев делал штыком раскопки и рассуждал об архитектуре.
— Где Егише? — спросила Ахавни. Этот будущий архитектор дружил с поэтом Чаренцем.
Юноша указал в сторону покинутых прибрежных садов:
— Иди осторожно.
Ахавни идет с улыбкой на губах: вспомнился его рассказ, как однажды на дежурстве с Чаренцем произошел казус — он открыл огонь по теням...
Быстрыми шагами проходит Ахавни вдоль полуразрушенных стен. Обойдя камыши, пробирается через кустарник, растущий по всему берегу, потом шагает по высохшему дну русла. Земля здесь рассыпчатая, ослабевшие ноги увязают в песке, от прозрачного воздуха кружится голова. Сегодня никто не стреляет. Сидящие возле орудий бойцы заметно загорели. Тихо ворчит мутный ручеек, спешит поскорее кинуться в объятия Аракса.
Через разбитую стену Ахавни видит Егише. Нагнувшись над выступом скалы, он записывает что-то на дощечке. Ахавни продвигается вперед вкрадчиво, неслышно — так она, маленькая, приближалась к ребятам, уставшим от косьбы, и хлопала в ладоши, будя их...
— Осторожно! — кричит Ахавни из своего укрытия.
Чаренц подскакивает, дотягивается до ружья, приставленного к выступу скалы.
— Чем ты занимаешься, товарищ часовой?
— Ахчи! — сердится Чаренц, подходя к Ахавни.
— В следующее воскресенье будем там! — восклицает Ахавни, протягивая руки товарищу.
Чаренц бросает винтовку.
— Неужели? А как Лино? — спрашивает он тут же о раненом, которого выхаживает Ахавни.
Лицо Ахавни темнеет.
— Неважно. Может начаться гангрена...
— Надо торопиться... — печально говорит Чаренц, — может, успеем довезти...
Его сейчас трудно узнать. Одежда на нем обветшала, кепка помята, обувь изношена. И лицо похудело, почернело. Только глаза такие же умные и глубокие. Сейчас в них тревога: раненый комиссар — друг его детства.
— Что это ты нашел? — нагнувшись над выступом скалы, Ахавни указывает на доску.
— Погляди! — кричит вдруг Чаренц так, словно девушка стоит где-то очень далеко. — Я написал на скрижалях Моисея десять моих заповедей. — Чаренц крепко держит двумя руками маленькую дощечку со следами жирного черного карандаша. Ахавни хочет взять ее, но он не дает. — Я сам прочитаю.
И, держа дощечку высоко на солнце, декламирует, но не как обычно, а сдержанно, таинственно и с какой-то опаской, словно боясь, что сейчас вырвут у него слова, строки. Он читает, словно шепчет молитву. Дойдя до последней строфы, он слегка повышает голос:
Для сердца, полного тоски, другой мечты на свете нет...
И потом — звонко, высоко, с гордостью:
Вершин, седей чем Арарат, свет обойди — подобных нет.
Как недоступный славы путь, свою гору Масис люблю![92]
Ахавни взволнована. Чаренц смотрит на нее широко раскрытыми светлыми глазами и почему-то не произносит своей обычной фразы: «Смотри-ка, смотри, какой я стих написал...»
Девушка ослабевшими руками обнимает друга-поэта. Чаренц стоит смущенный, бормочет что-то непонятное, как лопотун ребенок. Кепка упала на землю, волосы растрепались.
Они уселись на выступ скалы. Солнце гуляет по небесному своду, они беседуют и не чувствуют ни голода, ни усталости, хотя и не спали всю ночь. Растущее у стены персиковое дерево цветет необычными, густо-красными цветами. Из родимой земли, обильно напоенной кровью, проклевывается яркая зелень. Они забылись в беседе. Сколько грез, сколько мечтаний! Высшая музыкальная школа должна раскрыть свои двери, в университете нужно открыть факультет искусствоведения, а при нем обязательно архитектурное отделение...
Чаренца заразило воодушевление его товарища Каро.
— И какие изумительные здания можно построить из этих камней, — говорит он девушке.
Ахавни тихо произносит, словно возражая ему:
— «Не роскошными зданиями украсим нашу родину, а гордынею духа и мысли»...
— Терьян! — Чаренц доволен собой: мол, не думай, что я не помню...
Ей хочется сказать что-то хорошее Чаренцу. Он чувствует это и ждет.
— Будь жив Терьян, ему бы очень понравилось это стихотворение, — улыбается Ахавни.
Чаренц кладет руку на плечо подруги, — сегодня он мягок и нежен как никогда. И как он признателен сейчас девушке. Он знает: оценки высшей, нежели «понравился бы Терьяну», не может быть у Ахавни. И она впервые так говорит ему... Да, Терьян остается для нее кумиром, и Чаренц больше не досадует на это.
Вдалеке грохочет одинокое орудие, как бессильный отзвук запоздалой грозы. Война угасает... Солнце живительными всполохами озаряет вселенную.
Аршавир добрался до села как раз тогда, когда конный отряд собрался в путь. Вести, принесенные юношей, заставили обоих командиров задуматься. Аршавир смело вмешивается в их разговор, словно и он военный специалист. А в мыслях у него Арменак.
— Если опоздаем, их уведут и убьют.
Приказ изменен, от орудийного обстрела отказываются.
Аршавир поспешил к хорошему знакомому — русскому крестьянину. Подставив ветру бороду, доходящую до пояса, тот седлал пегого коня.
— Новиков, привет! — крикнул Аршавир, словно крестьянин был его ровесником.
После минутного разговора Новиков вывел еще одного пегого жеребца — оба одной масти, от одной кобылицы.
— Сможешь удержаться? Смотри, он строптивый, — предупредил хозяин.
Аршавир молчал. Укрепив седло, он поглаживал шею коня, смотрел ему в глаза, словно разговаривал. Конь покорно стоял перед ним.
Едва Аршавир вдел ноги в стремена, конь понес его. Новиков не отставал.
В верхней части села, где кончались извивы и шоссе шло прямо к Араратской долине, они догнали отряд.
Путь свободен. На равнине виден в бинокль только удаляющийся обоз. Аршавир взял знамя отряда и слегка пришпорил коня. Ничто и никто больше не мешает двигаться с этой прохладной возвышенности к равнине. Аршавир крепко держит в руке древко красного знамени, мчится вперед.
С каждой минутой светлеет снежная корона Масиса, манит, притягивает с магической силой.
Вот и цветущие абрикосовые деревья, одно, второе...
«Только бы не опоздать», — твердит он мысленно и, снова наклонившись к гриве коня, подбадривает его. Конь умен, на крыльях бури мчит знаменосца. Вооруженные кавалеристы едва поспевают за ним.
Весна приветствует красных всадников, буйная весна Араратской долины.
Тюрьма молчит. Еще не рассвело, как поднялся шум: с грохотом отворялись и захлопывались массивные двери нижних камер, глухо стонало старое мрачное здание.
А сейчас снова молчание...
Солнце поднялось, но почему-то не приносят еду... Тюрьма словно вымерла.
Но вот во дворе раздался шум. В последней камере верхнего этажа все поднялись на ноги. Столпились в ожидании.
— Иди сюда, Нун-джан, — зовет светловолосая девушка.
Помогают и подруги, и Нуник, самая младшая и самая легкая здесь, взбирается на плечо стройной русской девушки и смотрит в окно.
— Хмбапет Зарзанд во дворе, — сообщает она тихо. — Капитан Затикян? — удивляется она. Это старый ее знакомый. Она напрягает слух, но не слышит ни слова.
Трах, трах, — трещит маузер хмбапета Зарзанда. Стена дрожит. Нуник спрыгивает на пол.
Снова тишина. Опять поднимают Нуник. Хмбапет Зарзанд, огромная туша, направляется к воротам. Он удаляется, хлюпая по грязным лужам.
Двор опустел. Нуник смотрит вдаль, на подножие Канакера, но, как ни напрягает зрение, ничего не видит, кроме каменистого склона. Тихо. От ожидания может лопнуть сердце...
И снова шум, стучат в ворота.
— Убежали!
Кто произнес это?
Нуник спрыгнула вниз, сняла красную наволочку с подушки, разорвала ее на куски, прикрепила к груди красную повязку. Тюрьма грохочет. Железные стержни не поддаются. Крепки еще основы насилия на земле...
Что происходит на улице?
Всю ночь Гаюш ждала Павлика. Вечером он явился и дал слово — на сей раз непременно вызволить из тюрьмы Арменака. Скоро рассвет, а Павлика все нет.
— Обманул, обманул... — поедом ест себя Гаюш.
Где-то, возможно, в тюрьме или возле моста через Зангу, стреляют. Кто знает, что там происходит сейчас? Гаюш поднимается, в полутьме опрокидывает со стола медную чашу.
— Бабушка, я пошла! — кричит она, нащупывая наган в правом кармане куртки.
Держась за стену полутемного еще далана — переулка, навстречу ей идет Павлик. У него необычный вид: кожаная шапка-ушанка, кожаная куртка и галифе, желтые, чуть поношенные сапоги. Правда, сейчас прохладно, зима, но ведь скоро апрель...
— Скорее, как бы не получилось чего! — выговаривает Павлик с трудом, словно не узнав ее.
— Куда? Где Арменак?
— Идем, идем, — мямлит он.
Гаюш отстранилась, еще раз посмотрела на него, молнией пронеслось в голове:
«Уводят Арменака, сейчас, в эту минуту... Уводят...»
С трудом сдерживая себя, она проговорила:
— Павлик, иди в комнату, посиди. Передохнешь, бабушка встанет, поставит самовар.
«Уводят Арменака...» — стучит в голове.
Павлик сделал шаг вперед, всем отяжелевшим телом навалился на нее. Гаюш резко оттолкнула незадачливого спутника. Два шага, и она в полутемном далане.
— Гаюш! — дошел до ее слуха какой-то странный, совершенно несвойственный ее кавалеру, голос.
На другом конце далана Гаюш остановилась, посмотрела назад: Павлик стоял, облокотившись о черную от шашлычного дыма стену. Рука девушки невольно нащупала наган в кармане куртки. Это подарок Павлика. Ровно год назад, на кладбище Козер, Павлик торжественно преподнес ей этот наган вместе с веткой цветущего абрикоса как награду за ее успехи в стрельбе по мишени.
Ей показалось, и глаза у Павлика другие сейчас: полные укора и мольбы...
«Арменака уводят», — безостановочно стучит в голове, как маятник стенных часов над изголовьем бабушки.
Гаюш вышла из Новоцерковной улицы к бульвару. Перед Николаевским собором стоит фаэтон, запряженный четверкой коней.
— Есть там кто?
Гаюш шарахнулась в сторону: Евгения Минаевна, точно, Евгения Минаевна! Она бросилась вниз к торговым рядам.
У словно опустошенного бурей Кантара свернула налево, к Базарной.
Справа показались всадники. Конечно, из тюрьмы... Даже в полумраке можно узнать их по одежде — это маузеристы.
— Ведут, — шепчет Гаюш, прижимаясь к стене. Оглянулась назад — никого! Отчаяние охватило девушку. Она стоит обессиленная: пустая, безлюдная улица, а она — одна... Но это длится всего секунду. Подчиняясь какому-то инстинктивному порыву, Гаюш кидается в переулок налево. Бежит по узким, кривым улочкам. Куда она спешит? Что собирается делать? Этого не знает и сама. В мыслях у нее только одно: «Арменак»...
Нет уже ни улицы, ни домов, город кончился. Пройдя наполненный камнями ров, она попадает в огороды. Справа — стена в человеческий рост. Гаюш прячется за нею.
«Куда их поведут? Прямо, к железнодорожной станции? Или налево, к пруду?» Двое всадников поскакали к пруду: «Ведут в горы, на погибель»...
Солнце взошло. Гаюш съежилась за стеной, через узкую щель разглядывает медленно движущуюся колонну.
Раздался хорошо знакомый гнусавый, омерзительный голос. Облокотившись о стертый край глиняной стены, она прицелилась. Выстрел. Картошка-Макич подпрыгнул в седле, потом склонился набок, и огромное тело его рухнуло наземь.
Лишь на одно мгновение увидела она застывшее в восхищении лицо Арменака и тут же почувствовала в плече острую боль.
...Гаюш медленно отползает от стены. Небо почернело, погасло...
Выйдя из Новоцерковной улицы к бульвару, Павлик посмотрел налево, на подъезд Купеческого клуба.
— Тьфу! — сплюнул он, словно потерял что-то дорогостоящее.
Бросив быстрый взгляд направо, он увидел: с Кантара на Базарную улицу сворачивает карета, запряженная четверкой лошадей, та самая карета, которая должна была дождаться его.
— Бесстыжие! — бросил вслед Павлик. Он ведь сам разыскал эту карету и уплатил за всю дорогу вперед... А бежать за ней уже поздно. «Ни одного порядочного человека не осталось на земле», — подумал он в ярости.
Сверху, со стороны Астафяна, галопом спускался какой-то всадник с красным знаменем в руке. Перед Купеческим клубом он придержал коня и соскочил на землю. Это товарищ Гаюш — гимназист Аршавир, на голове красноармейская коммунарка, хотя одежда на нем крестьянская.
Смуглое и свежее лицо Аршавира взбесило Павлика.
«Ишь щенок... Ему хорошо на коне...» — распалялся он все больше, словно именно этот парень был повинен в его сегодняшнем позоре.
Аршавир подвел коня, привязал к толстому стволу акации и вбежал в открытую дверь пустого здания. Вот он показался на балконе клуба. Боец наклонился над перилами, прикрепляя красное знамя.
Минута — и Павлик уже в седле.
— А-а-а! — дошел до его слуха отчаянный крик Аршавира. Ему показалось, что Аршавир ищет пистолет. Выстрелит в коня — и тогда он, Павлик, попадет к ним в руки... Ему и в голову не пришло, что пуля Аршавира может угодить в него. Но никто не стрелял ему вслед.
«Ну и коня он себе раздобыл, негодник», — пронеслось в мозгу.
— Павлику счастье не изменит, снова сухим вылез из воды, — разговаривал он сам с собою, подгоняя коня. Но на перекрестке конь встал на дыбы. «Что это, интересно, с ним?» С громким ржанием конь свернул направо. Там, возле тюрьмы, показались всадники. Павлик догадался: своих учуял. Если поскачет туда, все пропало.
Он попытался повернуть коня к Базарной. Только бы выехать к Тохмаханскому пруду, а там знай несись в горы... Конь, сорвав удила, рванулся. Напрягши все силы, Павлик натянул удила. Конь снова встал на дыбы и, как опасался седок, неожиданным рывком сбросил с себя наездника. Он рухнул на камни. Конь поволок его по грязи, потом, затоптав подковами растянувшееся по земле тело, умчался.
Весь взмыленный, с неистовым ржанием он врезался в толпу, собравшуюся перед тюрьмой.
— Вай, убил парня, дьявольское отродье! — заорал Новиков, узнав своего коня. Подошел поближе, погладил ему лоб, заглянул в глаза.
Не может быть, не может!.. Что-то тут неладное... А ворота тюрьмы открыты. Заключенные обнимаются со своими освободителями.
— Где Арменак? — подоспев, спрашивает Седа, ухватившись за рукав Нуник.
— Где Арменак? — обращается Нуник к гимназисту Саше.
— Увели... Я был слаб после тифа, меня не тронули, — оправдывается Саша.
Радость здесь, и тревога, и траур...
Аршавир, услышав топот копыт, поднял голову. Какую-то минуту с удивлением смотрел вслед удаляющемуся коню, не понимая, что произошло. Как это так?.. В минуту, когда он закреплял красное знамя...
«Какие люди еще есть на земле», — подумал Аршавир, словно никогда в жизни не сталкивался с подлостью. Ему и в голову не пришло выстрелить вслед конокраду.
«Увел ведь, увел!..» — только сейчас понял Аршавир и опрометью побежал вниз по мраморным ступенькам.
Он приблизился к Кантару, когда с запада, со стороны Аштарака, входили в город перешедшие Зангинский мост красные кавалеристы. Хотел было свернуть на Базарную, к тюрьме, как вдруг услышал свое имя.
С приближающейся подводой шли парни и девушки. Одна из них побежала вперед.
— Мануш!
Они остановились, юный гонец и его подруга, смотрели друг на друга, словно не веря...
— Вот он, — послышался сзади зычный голос Новикова.
Новиков подошел, обнял Аршавира и девушку. Аршавир стоял в волнении, не поднимая головы. Новиков отошел, потом, держа за уздцы, подвел своего коня.
— Ну, это тебе подарок, коли так... Только береги, чтобы не увели еще раз... — наказывал он с отеческой улыбкой.
Аршавир взял поводья, обнял коня за шею, глядя то на великодушного хозяина, то на свою подругу, то на бойцов-освободителей. Какое счастье принес сегодня рассвет, кто бы мог подумать!..
По горным тропам заключенные в сопровождении конной стражи выходят на узкую дорогу. Из расселин скал струится родничок, но пить не дают... И горе тому, кто отстал, кожаный бич свистит в воздухе, опускаясь на спины, плечи, головы...
Грубая сила преследует безоружных людей, гонит к пустынным горным высям, все дальше от дома, от родных.
Шагают... Слева острые-острые скалы, устремленные в небо. Справа бездонное ущелье. Грязь, дождь. Поравнявшись с ними, врезается в колонну коляска, запряженная четверкой лошадей. Заключенные, согнанные к ущелью, прижимаются друг к другу, чтобы не сорваться. Кто-то уже свалился в пропасть.
— Раз-зойдись, задавлю! — слышится сзади, и снова свистит бич.
В коляске Евгения Саркисбекян в своей черной шубе. Рядом с ней артист Шахпаронян в кожаном пальто с погонами полковника. Он еще в прошлом году отправил в Париж свою красавицу жену, а сейчас и сам едет туда, к ней. В это смутное время чем дальше от трагедии, разыгравшейся в стране, тем лучше.
Напротив скорчился на кожаном сиденье Грант Сантурян.
— У-у, Будагян! Соблазнитель детей, он тоже здесь! — воскликнула Евгения Минаевна, и огонь ненависти зажегся в ее больших черных глазах.
Сантурян, вытянув тонкую длинную шею, выглядывает из-за чемоданов и желтых шляпочных коробок.
Кони с трудом волочат по липкой грязи тяжелую коляску.
Арменак Будагян повернулся к ним. Глухо доносится до путников его голос:
— Это ваш последний путь! Черную кайму я вижу на вашем челе...
Коляска понеслась дальше.
Один из стражников прикладом винтовки бьет Арменака по голове. Гневные протесты перекрывают выстрелы.
Евгения Минаевна покусывает губы:
— Бог мой, что здесь происходит...
— Вы слышали?.. — спрашивает Шахпаронян, — Обречены... А что вы скажете, господа, если он окажется прав, этот фанатик философ? Не приходило вам такое в голову?..
Сантурян молчит, отрешенно смотрит на приютивших его хозяев. Неожиданно резкий крик вырвался из его горла, истерический хохот стал душить его.
Инспектриса схватилась за голову руками в черных перчатках, закрыла лицо вуалью. Этот безумный хохот проникает ей в мозг. Она уже жалеет, что взяла этого сумасшедшего беженца.
Коляска проехала, прошли заключенные со своими палачами. На краю утеса, над бездонной пропастью, где шумит речушка, спит вечным сном благородный юноша...
В центре Еревана над зданием бывшего парламента развевается красное знамя, водруженное Аршавиром. Отряды, прибывающие с севера, продвигаются вперед, к берегу Аракса. Нуник же тем временем, вместе со своей тюремной подругой, русской девушкой, добровольно взяла на себя обязанности коменданта города.
Наконец с юга возвращается в город Саркис Касьян вместо со своими товарищами.
Ахавни едет на низенькой подводе. Она сама подгоняет лошадей — как в детстве, когда везла сено с поля. Едет осторожно, избегая рытвин. На подводе раненый комиссар.
Рядом с подводой шагает Чаренц с винтовкой на плече, в тяжелых ботинках и портянках, как вечный солдат, шагает по лужам. Время от времени поглядывает на прозрачное голубое небо, на расцветшие по обочинам дороги деревья и восклицает от всего сердца:
— Вот это весна!..
Но только взгляд его падает на товарища, лежащего на подводе, глаза его темнеют...
В дверях больницы он сталкивается с Нуник. Девушка в кожаной куртке, на боку висит наган. Она еще работает в комендатуре, хотя с сегодняшнего дня на нее возложена новая обязанность — библиотекаря в клубе имели Степана Шаумяна. Два слова сказала Нуник — и Ахавни окаменела. Как... Гаюш?!
Агаси спешивается возле них. Он только что прибыл в город. Стонет раненый на подводе: кто это, Мхчян?.. Начинается гангрена?.. Гангрена!.. Надо спасти, любой ценой. Агаси врывается в больницу...
А как сказать Агаси о Гаюш? Как сказать, что...
Прошла неделя, все возвратились.
У Агаси, в его рабочем кабинете, Нуник, Аршавир, Седа, радист Тико и Манушак.
Они пришли с вопросом — не знает ли он что-нибудь об Арменаке? Был бы Арменак, встал бы во главе комсомольской организации, она сейчас возрождается, вдохновил бы массы своей негасимой верой, повел бы вперед...
Знает Агаси — добрался один товарищ, принес печальную весть — и не может скрыть ее от товарищей, ведь Арменак принадлежит всем... Он кладет руку на плечо Седы...
— Комсомольский клуб назовем именем Арменака...
Седа склонила кудрявую головку, глотает слезы.
— Комсомольский клуб имени Арменака Будагяна, — серьезно, задумчиво говорит радист Тико, он сегодня не похож на себя.
Нет Арменака — остались память о нем, имя его, образ его...
Агаси на партийной работе.
— Скоро объявится Амаяк, — говорит Агаси. — Его призвание, его долг — встать во главе молодежного движения вместо погибших товарищей.
Где Амаяк, почему задержался? Десятого января он отправился в путь, где пропадает так долго...
За это время немало бед пронеслось и над головой Амаяка. В январе он поехал в Баку, чтобы принять участие в празднестве по поводу второй годовщины Союза рабочей молодежи. В феврале Амаяк, вместе с первыми красными колоннами, вступил в Тифлис и сам вывел из Метехской тюрьмы своего товарища Бориса Дзнеладзе.
В марте, когда Оля возвратилась в Баку, Амаяк снова поехал в Москву — как представитель Закавказского комитета комсомола. Там происходило совещание в связи с предстоящим конгрессом Коммунистического Интернационала молодежи.
А сейчас, когда товарищи с таким нетерпением ждут его, он уже в Армении, в просторном купе вагона, стоящего на станции Александрополя.
Стоя у открытого окна, он наблюдает за тем, что происходит на вокзале. Пар, вылетающий из паровоза, окутал Амаяка, но он не отходит от окна. Этот поезд, который состоит из одиннадцати товарных вагонов и одного пассажирского, вот-вот должен отправиться в путь.
На перроне, в дверях зала ожидания, показались двое военных в форме турецкой армии.
— Пришли, — сказал Амаяк, обернувшись.
— Хорошо, — кивнул Серго Орджоникидзе, продолжая читать газету.
Доложили, что представители турецкого командования желают встретиться с Орджоникидзе.
— Пусть войдут, — разрешил Серго.
Офицер, низко наклонив голову, минуту стоял в ожидании. Амаяк перевел его слова, хотя Серго и сам знал по-тюркски. Составу Орджоникидзе разрешен въезд в Ереван — значительный участок железной дороги все еще в руках турок, — но командующий Восточным фронтом Кязим Карабекир-паша выражает надежду, что его превосходительство остановится в Александрополе в качестве высокого гостя... дабы использовать эту возможность для дружеской беседы...
Серго слушает стоя и не предлагает сесть посетителям. Бросив взгляд на офицера, говорит решительно и резко.
— Передайте командующему, что до тех пор, пока территория Армении не будет очищена, я не могу говорить с ним.
Амаяк перевел, и его охватило смешанное чувство гордости и гнева. Серго добавил холодно:
— Дело должно соответствовать слову, иначе слова не внушают доверия. Там, в Анкаре, клянутся, что их идеалом является свобода народов, национальная независимость. Здесь же варварски истребляют народ, который и без того является жертвой...
Амаяк еще не успел перевести, а Серго добавил, покраснев:
— Я не дипломат, я человек и говорю вам просто: я не могу примириться с такими вещами...
Турецкий офицер, кивнув, удалился.
— Негодяи! — бросил им вслед Серго.
Амаяк, сдерживая волнение, подошел к окну. Серго сел на свое место, взял газету, но тут же отложил ее, подошел к Амаяку, положил ему на плечо свою сильную руку и, встав рядом, стал смотреть в окно.
Поезд отправился. Впереди Ереван.
Уже неделя, как Серго Орджоникидзе в Ереване. Все знают, что приехал этот справедливый человек, привез с собой зерно и мануфактуру — целых одиннадцать вагонов, и в городе, наверно, нет ни одного человека, который бы не видел его.
За эти дни он несколько раз совещался с руководящими деятелями и, выслушав острые споры и взаимные упреки, которые уже утомили всех, сказал свое веское слово:
— Сейчас первая, неотложная задача залечить раны, оставшиеся от гражданской войны. Надо вселить надежду в отчаявшихся, стряхнуть ярмо турецкого насилия, освободить Ширак и Вананд от кровавой пяты.
Он встретился с Ованесом Туманяном, подбодрил поэта. Побывал среди армян-беженцев и заявил: вздор, будто западно-армянский беженец «не имеет места в Советской Армении», он разъяснил им, что устройство беженцев, выделение им земли и обеспечение их работой одна из первых забот правительства.
Он сообщил Агаси и Асканазу в ответ на их письмо, полученное еще в Тифлисе, что мобилизация армянских коммунистов в Москве и в Тифлисе продолжается. Многие уже прибыли на этой неделе. Приехал Срапион Патрикян, который долгие годы работал здесь. Ленин сказал, что тактические разногласия не могут являться причиной исключения кого-либо из рядов партии, и Патрикян был восстановлен. Прибыл и Махмурян, работавший на протяжении многих лет учителем, а потом, вместе с Терьяном, — в Армянском комиссариате в Москве. Сейчас он выехал в Александрополь, выяснить положение на месте. Наконец из Москвы приехал сам Алеша. Александр Мясникян, один из близких соратников Ленина.
По возвращении в Ереван Касьяна и его товарищей Чичерин вызвал к себе турецкого посла в Москве Али-Фуэддина и снова потребовал незамедлительно освободить Александрополь. Он с гневом сказал, что поведение Кязима Карабекира не что иное, как хулиганство, и заявил, что война между Турцией и Советской Арменией будет рассматриваться как война между Турцией и Советской Россией.
Только что стало известно, что «Комитет спасения» Врацяна, прежде чем сойти с арены, совершил еще одно черное предательство против армянской нации. В ответ на запрос Чичерина он телеграфировал в Москву, что считает в силе Александропольский договор, который Советская Россия в переговорах с Турцией считала недействительным. А турки, воспользовавшись этим, не согласились сесть за стол с делегацией Советской Армении, прибывшей в Москву. Турки твердили, что Советское правительство неправомочно вести переговоры, что от имени Армении может говорить лишь «правительство Врацяна», с которым Турция установила «дружбу и взаимопонимание» — имелся в виду как раз договор, подписанный 2 декабря 1920 года Хатисовым, согласно которому Карс и Сарыкамыш отходили к Турции...
Серго Орджоникидзе сообщил товарищам еще одну новость: командующий Одиннадцатой армией Геккер как представитель высшего командования Красной Армии только что известил Кязима Карабекира, что, если в течение двадцати четырех часов турецкое войско не оставит Александрополь, части Красной Армии войдут туда и он не будет отвечать за последствия...
А прошлым вечером Серго выступил перед большой аудиторией в бывшем Купеческом клубе, который сейчас стал Дворцом труда и рабочим клубом имени Степана Шаумяна.
Вместе с Агаси там были наборщик Вазген, Ахавни, радист Тико и Нуник.
Каждое слово Серго встречалось бурным одобрением.
— Армяне патриоты сами всегда утверждали, что для армянского народа без России нет спасения... После 25 октября 1917 года в сердца армянских дашнаков и грузинских меньшевиков проник страх, — говорил Серго. — Это они воздвигли китайскую стену между Россией и Закавказьем... Какое бы название ни носили закавказские государства, их существование без России невозможно! Это хорошо понял и грузинский и армянский крестьянин, который каждый раз, как приходит беда, говорит: «Если бы мы были с Россией, эта беда не приключилась бы с нами»...
Не было ни одного важного вопроса, который бы не затронул в этот вечер Серго.
— Только коммунисты встанут на защиту армянской национальной культуры, государственного языка, армянской национальной литературы, — говорил он, — и не ради красивых слов мы здесь восклицаем: «Да здравствует Советская Армения!» — произнес он на чистом армянском языке.
Никогда не забудет Агаси этих прекрасных минут. В зале бывшего Купеческого клуба загремел «Интернационал», слова которого на днях были переведены из армянский язык.
Откуда-то появился товарищ Мушег с коротко остриженными волосами и начал дирижировать — как тогда, в феврале, в комсомольском клубе... Оказывается, это он перевел слова гимна и обучил молодежь. Потом уже Чаренц дал свой поэтический перевод, давно им обещанный...
А сейчас Агаси и его товарищи стоят перед свежевырытой могилой. Гангрена все-таки свела в могилу комиссара. И Орджоникидзе здесь. Липарит Мхчян — участник гражданской войны, политический комиссар армянской бригады. И Серго прославляет подвиги славных героев простыми, сердечными словами...
Затем Серго и Касьян вместе с товарищами направляются в городскую тюрьму. Ворота открыты. Армянское правительство, последовав советам Ленина, амнистировало тех, кто еще месяц назад с оружием в руках боролся против нового строя.
В полутемном коридоре показываются люди в круглых папахах, в черных куртках, неуверенно озираются по сторонам, словно не веря, что они на свободе... Молодой человек докладывает:
— Все камеры открыты, ни одного заключенного не осталось в тюрьме, товарищ Серго.
— С сегодняшнего дня конец внутренним войнам, пусть вздохнет многострадальный народ, а тот, кто поднял против народа меч, пусть трудом искупит свою вину, — говорит Орджоникидзе.
Подбегает Махмурян, высокий, красивый. Он выпаливает одним духом:
— Александрополь свободен! Кязим Карабекир убрался восвояси.
Серго обнял Касьяна, который, видимо, еще не привык к таким потрясениям... Люди постепенно расходятся, спешат обрадовать родных и близких.
Проводив Ахавни до дому, Агаси стал подниматься по Малярской улице. Верхние кварталы города окутаны тишиной. Здесь иной мир, царство зелени и цветов. Но Агаси ничего не видит, взгляд скользит по светло-розовым цветам яблони.
Осуществилась заветная мечта, за которую он готов был отдать все, даже свою жизнь. Но сердце щемит, ноет. Медленно поднимается Агаси с Астафяна вверх по склону холма, не чувствуя прозрачного весеннего воздуха, окутавшего его. Дойдя до вершины холма, он, усталый, присаживается на забетонированный край водопровода.
Внизу, под ногами расстилается город. Медленно, извиваясь, поднимается дым из только что зажженных очагов. На плоских кровлях кое-где желтеют груды пшеницы, которую, возможно, вытащили из трех вековых карасов, чтобы выветрить запах сырости. Человек переводит дыхание после тяжкой зимы, улыбается весеннему солнцу.
А Агаси — ему только исполнилось двадцать лет — неутешен. В этом городе жила Гаюш, вон там, недалеко от двухэтажного дома с красной железной кровлей... Жила, а теперь ее нет... С того дня, с того первого дня, когда Агаси пошел в школу, никогда он не плакал. Ни разу... А сейчас...
Простирается под ногами древняя обитель, дым поднимается из очагов, на карнизах домов зеленеют виноградные лозы. Серебряный пояс Аракса сверкает вдали. А там, по ту сторону, осталась родная земля...
Перед взором ужасные и величественные, потрясшие душу события... Резали мужчин и женщин, старых и малых, на берегу Синего озера, в мирном краю. И героическая самооборона родного города. Сколько исчезнувших имен, разбитых сердец! И пристанище здесь... в Российской Армении. Епархиальная школа, Эчмиадзинская семинария... Падение самодержавия и неожиданно распахнувшийся яркий горизонт. И война, война, воина — во имя свободы и национальной независимости, война, плечом к плечу с друзьями. Гукас, Арменак, Гаюш...
Сердце Агаси готово разорваться в груди. Никогда, никогда он не смирится с этой несправедливостью!.. Что-то ярко сверкнуло внизу, перед давильней... Он услышат, как с силой врезается лопата в землю, сверкает на солнце.
Только сейчас он замечает: люди группами поднимаются по Астафяну. Это студенты. С сегодняшнего дня возобновляются занятия в университете.
Как мечтал об этом Арменак! «Вернусь из Пулкова, создам обсерваторию», — говорил Гукас, отправляясь в Тифлис после Великой революции. «Здесь мы создадим эту обсерваторию, перед университетом»...
Ярко-оранжевая вершина Масиса набросила покрывало из облаков на плодородную долину. Здесь жили предки армян. Тут они выращивали виноград и давили вино... жили, трудились, мечтали о мире в благоденствии, о братстве с соседями.
Полный сыновней любви к матери-земле, Агаси смотрел на город, охваченный сумерками. Потом медленно поднялся и шагнул вниз.
«Надо жить и исполнить свой долг... перед товарищами, перед родиной, перед людьми...»