Ованеса Туманяна нет в Дилижане, а его скорбное лицо все время стоит перед глазами Аршавира. Поздней ночью, лежа в казарме, он узнал от Агаси, где тот находится сейчас, и вскочил с места:
— Поеду с ним!
Не прошло и минуты — и Аршавир уже горячо объяснял Агаси и Егише Шамахяну, почему он, и только он, должен непременно сопровождать поэта в Ереван.
Только-только рассвело. На едва различимой в снежном поле дороге видна белая простыня, укрепленная на длинных шестах. Один шест держит в руке высокий солдат, другой — юноша в бараньей папахе. За белой простыней шагает поэт. Он в валенках, в тулупе и меховой ушанке.
Идут, идут. Ни единой черной точки на белизне, никакого движения. И вдруг — предательский, зловещий треск. Потом снова безмолвие. Белый флаг развевается на ветру. Они шагают по глубокому снегу. Снова строчит пулемет. Пули пробивают белую простыню.
— Ложись, отец, — просит Аршавир.
— Пошли, пошли вперед, может, больше не будут стрелять эти бесстыжие, — говорит Туманян.
Трогаются. Огонь возобновляется. Бьют не прицельно, это видно. Но и шальной пули достаточно, чтобы отправить человека в мир иной.
Ованес Туманян медленно ступает по снегу, лицо его спокойно, величественное лицо патриарха.
Вдали уже отчетливо вырисовываются двигающиеся фигуры.
Огонь прекратился. Группа всадников, поднимая снежную пыль, направляется в их сторону.
— Куда это вы в такую рань? — спрыгнув с лошади, крикнул мужчина в епанче.
— Это Ованес Туманян, идет в Ереван, — сообщил боец. — Вас же известили, так почему стреляете?
Мужчина в епанче глянул на бойца, потом на приближающегося человека. Его портрет он в самом деле видел где-то. Помешкав, распорядился:
— Ну иди, — словно разговаривал со своим подчиненным.
Мужчина в епанче вскочил на коня.
Аршавир зашагал за Туманяном.
— А этот бычок что тут делает?
— Сирота, — сказал Туманян, — пусть идет, тетка его живет в этих краях. — И повернулся к юноше: — Иди, сынок, не бойся. Где твоя тетка, ты сказал?
— В Эгварде, — ответил Аршавир; его дальняя родственница в самом деле жила в этом селе.
Смерив с головы до ног «сироту» и не найдя в нем ничего примечательного, хмбапет пришпорил коня.
По дороге их догнала грузовая машина, идущая в город. Туманяну предложили сесть. Такой опасности Аршавир не предвидел. Разве найдется среди шоферов хоть один, кто бы не знал его? Ненароком могут выдать... Оставить Туманяна? Нет, нельзя... Аршавир задумался: как быть? И только захлопнулась дверца кабины, он прыгнул в кузов и примостился там, между двумя крестьянами и стонущим солдатом. Машина в исправности. Такое сейчас бывает редко. Несколько машин, имеющихся в Ереване, в весьма плачевном состоянии.
Аршавир старался все примечать, ничто не ускользало от его внимания. Во-первых, он заметил: у врага нет резервов, ни одной пушки, ни одного пулемета, даже ни одного солдата нет на дороге... И еще одно: случайный путник, еще издали заслышав шум машины или увидев ее, с трехцветным флагом, убегает с дороги и прячется за камнями или в какую-нибудь щель.
«Они, видимо, полагают, что это облава на дезертиров», — решил Аршавир и втянул голову в плечи, чтобы никто не видел его лица.
На горизонте завиднелся Масис. Из кузова Аршавир с восхищением рассматривал пылающую в закатных лучах вершину.
Еще каких-нибудь полчаса — и перед ним появится желанный город.
Но въехать в Ереван на этой машине? Ни в коем случае! Опасно появиться даже в Канакере, там может быть военный патруль.
Аршавир взглянул на своих соседей, они дремали, покачиваясь...
На крутом повороте машина замедлила ход... Аршавир спрыгнул.
«И впрямь ты кошка; если даже с неба сбросят, прибежишь на четвереньках», — засмеялся он, вспомнив слова матери.
В селении Канакер грузовик в самом деле остановили. Ладно одетый офицер, подойдя, пригласил Туманяна в свою легковую машину — он был послан встретить поэта.
Дребезжащий «мерседес» спускался по Астафяну.
— Дочь моя живет здесь неподалеку, — произнес поэт устало.
— «Женераль ан шеф» выразил желание первым встретиться с вами, — объяснил офицер, побывавший в Европе.
Остановились перед губернаторской. По этим мраморным ступенькам поэт уже поднимался однажды — в 1915 году, когда он приходил сюда по делам беженцев.
— Господин Туманян, милости просим, — пригласила черноволосая барышня и проводила его в соседнюю комнату.
Сняв тулуп, Туманян сел в кресло.
— Где господин Врацян?
— Он просил подождать.
С трудом распрямляя одеревеневшую спину, Туманян окинул взглядом кабинет: в нише, над камином, мрачная массивная бронзовая лампа, и больше ничего, что могло бы привлечь внимание.
Туманян взял со стола газету и надел очки.
— «Свободная Армения», — усмехнулся он. — Несчастная Армения!..
Прошло уже немало времени. Тихо. Нет и секретарши. Туманян походил по кабинету, потом, пожав плечами, снова опустился в кресло и взял в руки газету. Читал и не верил глазам. «Все народы Закавказья должны быть с турками, а не с большевиками, только действуя заодно с турками, они могут обеспечить себе свободу и независимость». Да, слово в слово так написано в газете, только что вышедшей в Ереване.
А в тифлисских газетах писали о бесчинствах турок в Шираке и Вананде, размышлял Туманян, и его растерянный взгляд снова и снова останавливался на буквах, напечатанных на голубовато-серой бумаге. С ума они, что ли, сошли?.. И это пишет дашнакская газета — газета партии, которая чуть ли не на протяжении тридцати лет вопила повсюду, что турки смертельные враги армянского народа...
В соседней комнате раздались шаги. Туманян встал.
— Я сию минуту должен видеть господина Врацяна, — потребовал он, распалившись. — Медлить нельзя, понимаете? Не имеем права! В любую минуту на голову народа может обрушиться новая беда!
Черноволосая секретарша ничего не ответила. Может, все понимала и даже сочувствовала поэту. Она только предложила поэту стул.
Туманян принялся шагать из угла в угол, оставляя на полу следы мокрых валенок.
— Он по неотложному делу, на радиостанции, — наконец сообщила секретарша. — Хотел, чтобы в его присутствии послали эту телеграмму. — И прочла депешу, посланную в Анкару, — «Комитет спасения Армении» просит боеприпасы у правительства Турции, русские трехлинейки, или хотя бы патроны для турецкого маузера, или, в крайнем случае, винтовки системы «лебель».
Туманян поспешно прошел в соседнюю комнату, вернулся.
— Где эта радиостанция? — спросил он, надевая тулуп.
— Во дворе, господин Туманян. — Барышня уже звонила по телефону. — Знаете, он с визитом у Бехаэддина-эфенди, — сообщила она с сожалением.
— Кто такой этот эфенди?
Милая барышня готова была рассеять странную неосведомленность знаменитого человека. Но Туманян уже не слушал ее; согнувшись от стыда и досады, шагал, разговаривая сам с собой.
Позвонить в особняк Бехаэддина и напомнить шефу, что его ждет армянский поэт? Но там нет телефона... Туманян прошел в приемную, решил набраться терпения, подождать. Он не знал, да и представить не мог, что произошло здесь, — что этот самый Бехаэддин лично участвовал в подготовке переворота 18 февраля, что его помощник Гусейн-бей воевал против красных и их аскеры, вместе с армянскими маузеристами, обыскивали дома и арестовывали армянских большевиков. Бехаэддин отныне тут хозяин, «свободная» Армения — его вотчина.
Близилась полночь. Раздался стук в дверь. Поэт, очнувшись, поднялся.
Протягивал руки, шел к нему господин Врацян.
— Ованес, прошу тебя, извини, заставил ждать... — Он встречался с ним в Тифлисе, когда учительствовал там.
Туманян, накинув тулуп на плечи, разглядывал его мрачно.
Руки хозяина опустились.
— Пошли, пошли ко мне, поговорим о житье-бытье, — пытаясь сохранить дружеский тон, пригласил Врацян. Он шагнул вперед, но тут же, подумав, отказался от своего намерения взять поэта под руку — старик и без того взбешен.
Вошли в комнату, в которой с лепного потолка свисала роскошная люстра, сели за стол.
Туманян молчал.
— Как ты перешел линию фронта, обошлось без недоразумений?
— Чем вы тут занимаетесь? — вспылил поэт. — Вымаливаете оружие у турецких пашей. Для чего? Чтобы бороться против армянского крестьянина, беспомощного армянского крестьянина?.. — задыхаясь от гнева, промолвил он.
Врацян исподлобья разглядывал его. «Наивный человек», — думал он.
— Успокойся, успокойся, Ованес. Положение тяжелое, верно. Но по чьей вине? Ты задавал себе этот вопрос — по чьей вине? Кто поднял знамя гражданской войны против армянского правительства?
— Оставьте это, — махнул рукой Туманян, — оставьте, — повторил он с отвращением. — Образумьтесь, турки убивают там, а остальных вы хотите уничтожить здесь, с помощью турецкого оружия хотите навсегда покончить с армянами? Вы понимаете, что вы делаете? Проснитесь, образумьтесь, пока есть еще какой-то выход.
— Какой выход? — спросил Врацян. — Капитуляция?! Это равносильно самоубийству, общенациональному самоубийству.
— «Общенациональному самоубийству»? — крикнул Туманян. — Почему самоубийству? Братоубийственной войне надо положить конец, я принес вам эту заповедь.
— Чья это заповедь? — Врацян смотрел на мечущие искры глаза поэта, на его дрожащие руки. Словно перед ним не тот приветливый человек, веселый шутник, которого хорошо знает весь Тифлис. — По чьему велению?
— По велению моей совести, — резко ответил Туманян, поднимаясь на ноги, и его казавшаяся бессильной рука с грохотом опустилась на край стола. — Это заповедь армянской нации. Ваш долг прислушаться к этой заповеди, если не хотите, чтобы ваши имена были прокляты во веки веков. Запомните: другого выхода, кроме как упование на Россию, нет у нас. Вы должны понять эту истину, даже если она вам неприятна. Не имеете права...
Почувствовав страшную усталость, Туманян опустился на стул.
Дорога давала себя знать...
С благоговением подходил Аршавир к старинным воротам в глубине переулка. Он продрог, посинел от ночного похода по скалистым берегам Гетара, а сердце его ликовало...
Ворота полуоткрыты. Нет ширмы на айване, за которой лежал отец Манушак, инвалид, и дверь в комнату открыта. Сломанная тахта, венский стул с соломенной спинкой, тяжелый дедовский сундук, большие и маленькие горшки... Аршавир побежал в конец сада — комната Ахавни тоже пуста, ни одной живой души в этом доме...
Опустел сад Мануш, опустел город...
Аршавир вышел во двор. Ручеек, струящийся с улицы, покрылся льдом. Внимание юноши привлекла сверкающая солнечная полоска на высокой стене, и он улыбнулся солнцу, его просветлившийся взгляд остановился на кисточках винограда. Отовсюду свисали пестрые мешочки, сшитые из старенького платья Мануш, — чтобы уберечь виноград от холода и воробьев. Аршавиру и в голову не приходило, что ждать бесполезно, что надо просто сорвать и съесть эти гроздья. Он только восхищенно смотрел на виноградные лозы и улыбался...
Но ждать действительно бесполезно. Он еще раз оглянулся по сторонам, подошел к воротам, запер калитку; вернувшись, сорвал тяжелую гроздь и прошел в комнату Ахавни. Аккуратно развязал тесемки, вытащил виноград, положил мешочек на стол и только после этого, усевшись на тахту, стал есть ягоды «козьих сосков».
Парень, знавший цену фруктам, выросший в плодовом саду, ничего подобного не ел в своей жизни. Он взял одну виноградину, желтую как янтарь, и подержал на свету. Сквозь утончившуюся кожицу проникало солнце, которое Мануш сберегла для своего друга.
Почему они ушли, почему? Аршавир не мог найти ответа. Он внимательно посмотрел по сторонам. Книги стояли на прежнем месте, там, где их оставила Ахавни. Вот уже два с половиной месяца прошло, как она вышла из тюрьмы, и до сих пор ей некогда было зайти сюда?
Аршавир взял со стола мешочек, аккуратно сложил его, спрятал в кармане и прошел в комнату Мануш. И здесь все было на месте, не видно никаких следов погрома... Но почему они так поспешно ушли, даже не допили чай — на столе стояла чашка. «Уже три подели, как они ушли», — решил он, обнаружив под чашкой газету от 23 февраля. Что там написано?
— Ого! — воскликнул он. Опять господин Хикар: «Он выступал перед толпой, охарактеризовал события дня...» И тут же некролог: «Его пламенное воображение не насытилось прохладными рощами Айгестана, журчащими ручейками, цветущей зеленью, и он, не удовлетворенный всем этим, бросился на эту сторону Масиса, чтобы закалять свою волю...»
Отдаленные раскаты заставили Аршавира выйти из комнаты. Грохот раздавался периодически, с небольшими перерывами. «Значит, наши близко, возле города», — взволнованный, думал Аршавир. Он опять прислушался, задумчиво и настороженно. Проходили минуты. Мышцы его вновь напряглись... Осторожно осмотрелся он по сторонам и тут же решительными шагами направился к очагу, врытому в стену. Возле очага стояли щипцы, которыми пользовалась Мануш. Но у Аршавира не было даже минуты, чтобы предаваться воспоминаниям. Энергичным движением приподнял он плиту со дна очага и открыл жестяную коробку. Там в мешочке было еще пять турецких лир.
Одну лиру Аршавир бросил в карман, и через дырку монета опустилась в подкладку. Он закрыл коробку и водворил ее на место.
Аршавир бродит по городу как бездомный абаранский паренек, в островерхой бараньей папахе, вроде бы безразличный ко всему происходящему. Но ничто не ускользает от его глаз, мысль бодрствует, ухо востро, и ноги ведут его туда, где он может хоть что-нибудь разузнать о товарищах и в то же время не навлечь на них подозрения...
К полудню он уже знал кое-что. В ту ночь, когда лязг оружия разбудил город, Ахавни сказала своей тетке: «Я пошла в Центральный Комитет». Тетка ее не знала ничего, кроме того, что девушка не в тюрьме. А Нуник в тюрьме. Матери с большими трудностями удалось передать передачу, и теперь она дни и ночи проклинает свою черную долю.
«Молодец Вардан!» — мысленно Аршавир похвалил человека, с которым только что расстался на Малярской улице, возле дверей Комсомольского клуба. Он служил сторожем в Центральном Комитете и сумел спрятать комсомольские билеты, а также деньги и оружие. Оружие он может выдать Аршавиру, а деньги вручит, когда приедут Арменак и Амаяк Варданян. Больше никого он знать не хочет. Амаяк находится в Баку, а где Арменак? Он дежурил в комитете в последнюю ночь, потом ушел с наганом в руке. Аршавир пытается представить Арменака с наганом в руке, но это почти невозможно...
Он вышел на Тархановскую. На правой стороне собралась толпа, видны разноцветные флаги, — там расположено турецкое консульство. Он решил смешаться с толпой, никому ведь не может прийти в голову, что... Осталось пройти какую-то сотню шагов, когда он увидел серые с серебристой кокардой фуражки гимназистов. Аршавир остановился — узнают... Огляделся по сторонам. Прямо напротив консульства на плоской кровле разместились ребятишки, глазели разинув рты. Аршавир прошмыгнул в узенький тупичок. Влез на кровлю и, надвинув папаху на лоб, лежа стал наблюдать за улицей. Солнце било прямо в глаза, слепило, не позволяло как следует разглядеть происходящее.
Евгения Минаевна приветствует «День фронта» от имели «Союза армянских женщин». «День фронта»?.. А почему здесь, перед этим консульством?..
Сколько знакомых в этой толпе! Хорошо, что он не двинулся вперед, подумал Аршавир. Севачерян!.. Аршавир залился краской стыда, вспомнив забастовку 1917 года. Потом вспомнит другие свои встречи с этим «ученическим вожаком»... «Здесь, как раз здесь его место», — решил он, уже сердитый.
А то, что он увидел дальше... Да, это он. Лицо почернело, затвердело, но голос не изменился. Грант Сантурян от имени газеты «Свободная Армения» присоединяется к поздравлениям и желает удачи «турецкому освободительному оружию». Аршавир окаменел: это он, патриот Сантурян?.. И сейчас еще звучит в ушах его охрипший голос, когда он кричал в ученической столовой, неподалеку отсюда: «Уничтожить турецкое племя с его преступным духом — вот историческая миссия армянской нации!»
А что сейчас он изрекает? «Между армянским и тюркским народами общего больше, нежели...»
Он даже перешел на турецкий, оставив «язык своих великих предков». Аршавир с трудом понимал его, хотя неплохо знал местный тюркский язык. Но все же уловил: Сантурян приглашал сюда аскеров «защитить независимость армянской нации». Стоявший вблизи турецкий офицер при каждом его слове одобрительно кивал головой. Это сам Бехаэддин, чье имя уже несколько раз упоминали здесь. Чем он отличается от османских сатрапов, которые нагло и бесстыдно шлялись по бульвару в 1918 году?..
Бехаэддин выражает удовлетворение... он восхваляет александропольский «братский» договор, который открыл врата вечной дружбе между двумя соседними народами... Тифлис также в «их руках», и Баку «свободен», и турецкое войско продвигается туда... Аршавир еще больше напряг слух. Он, Бехаэддин, сегодня выезжает в Игдир, оттуда он переправит войска в эту сторону... только бы братья армяне скорее восстановили мост на Араксе. «Половодье сейчас, это у них не выйдет», — подумал Аршавир и только сейчас почувствовал, как стосковался по родной реке. Оставаться дальше опасно, решил он.
Аршавир спустился во двор по деревянной лестнице, вышел из тупика и быстро направился к окраине города.
Вторая встреча Ованеса Туманяна с председателем «Комитета спасения» оказалась столь же безрезультатной, как и первая. Мало этого, ему посоветовали воздерживаться от появления в обществе, «исходя из интересов собственной безопасности».
Забота дочери не могла залечить свежие раны, раскрывшиеся в сердце поэта. Знакомые, те, что посмелее, приходили, говорили сочувственные слова, словно не народ, а поэт переживал личное горе. Лет на десять он постарел за эту неделю. Унылый день еще больше гнетет его. Накинув на плечи пальто, укутав шерстяной шалью колени, он сидит на кушетке и просматривает газету.
Газета, как всегда, однообразна. Приказ № 1 господина Врацяна: «Арестовать и передать властям всех большевиков». Приказ коменданта Айвазяна в том же духе, приказ командующего армией Куро, приказы начальника штаба, временного начальника особого отдела министерства внутренних дел Цолака Акопяна, приказ члена «Комитета спасения» хмбапета Мартироса. Лиц, не подчиняющихся приказам, ожидает «строжайшая кара»... Это не газета, а свод приказов.
В дверь постучали, вошел артист Шахпаронян. Он добровольно взял на себя миссию — заботиться о поэте. И хотя в данный момент он не при должности, но по-прежнему вхож повсюду.
— Ну как, что он говорит? — спрашивает Туманян, пожимая руку гостю.
Вместо ответа — жест, более чем красноречивый.
— Значит, домашний арест... Машалла[85] «армянскому государству»! — восклицает Туманян.
Сев на кушетку, он снова закутал ноги шерстяной шалью, съежился.
Даже Шахпаронян, один из самых изобретательных людей в этой стране, не находит слов для утешения.
— Можешь ты сказать им, — неожиданно спокойно заговорил поэт, — что Туманян не делал и не сделает ничего в угоду черни, не будет внимать ее голосу, никогда... а будет служить идеям, которые в один прекрасный день поднимут толпу, стряхнут с нее мерзкие адаты.
Шахпаронян смотрит на поэта с восхищением, смешанным с жалостью. «Блажен, кто верует», — говорят его умные глаза; и в самом деле верит поэт, что наступит день, когда исступленные страсти и дикие порывы уступят место благородным человеческим чувствам? Лично он, после всего того, что видел начиная с 1914 года в Западной Армении и здесь, в Ереване, начисто разуверился в этом.
— Очень горестную вещь я узнал сегодня, — снова заговорил поэт. — Это произошло два месяца назад, оказывается, скрывали от меня, не хотели, чтобы почернело мое сердце. Нашего Левона, сына Лисициана, эти дикари предали мученической смерти.
Шахпаронян только легким движением головы подтвердил этот факт.
— Ты знал его? Какой это был светлый человек! Такой образованный, такой интеллигентный. И какая у него была тяга к искусству. Ведь это не шутка — и дед и отец его были люди с высшим образованием, три поколения подряд...
Дикие возгласы, ворвавшиеся с улицы, заглушили беседу. Грохот духового оркестра сотряс ветхое здание.
— Что за переполох опять? — спросил Туманян.
Шахпаронян объяснил, что происходит митинг перед «Домом дашнакцутюн». Мистер Ашер из «Американского Комитета помощи» призвал «защитить приобретенную свободу», а сейчас, вероятно, началось шествие по городу.
Туманян подошел к окну. Внизу по улице, утопающей в грязи, шла пестрая толпа. Дикие возгласы и грубые окрики заполнили все вокруг. Рядом с трехцветным флагом развевается османский полумесяц.
— Что это? — растерялся Туманян.
Шахпаронян лишь грустно улыбнулся.
— Да, это так... К чему только не прибегают правители в погоне за суетной славой, — возмущался поэт. — Какую только ложь не измышляют... Бросают клич и оболванивают людей, превращая их в толпу, лишенную совести, которая не признает ни брата, ни отца, ни мать... А сейчас, посмотрите! Совсем потеряли стыд, чувство национальной гордости... Там бесчинствует ятаган, а они в армянской столице поднимают турецкий флаг. Вот тебе и «Комитет спасения нации», шефом которого является твой приятель, господин Врацян... И все это ты должен видеть своими глазами, слышать своими ушами, и все это ты должен вынести и молчать, сидеть в углу, иначе тебя «нейтрализуют». Ты знаешь, что такое «нейтрализовать» на их языке?
Молча хмурясь, слушал Шахпаронян поэта. За последнее время он вообще стал каким-то молчаливым. Это уже не тот веселый балагур, каким он был всю жизнь. «А поэт понимает все гораздо лучше и гораздо глубже переживает эту катастрофу, нежели казалось, — думал он, — и тем не менее поступил неосмотрительно, приехав сюда... С какой-то роковой неизбежностью происходит все, и не можешь предвидеть, что будет завтра, и не можешь повлиять на ход событий».
— Э... — грустно вздохнул Туманян, — кто знает, может, и прав один из немецких военных теоретиков: мир — это мечта, иллюзия, и не очень красивая.
Он совсем съежился в пальто, и сейчас видно, как он сдал, как постарел.
— Но я не верю, — сказал он самому себе. — Не верю, что так будет, — повторил он, неожиданно оживившись. — Я не верю, что человечество, которое породило Сервантеса и Шекспира, Толстого и Гёте, создало древнегреческую скульптуру, станет сейчас жертвой разрушительных сил, родившихся в его чреве, что оно зайдет дальше вандалов, уничтожит все прекрасное, рожденное им, не верю...
Туманян подошел к окну. На горизонте, устремленная в небо, пылает огненная вершина Масиса. Мрачные тучи объяли ее... Вот-вот грянет буря...
Сразу наступает темнота. Двойные ставни в большой комнате закрыты. Электрическая люстра свисает с потолка. Под медными канделябрами сидит председатель «Комитета спасения» и роется в груде бумаг, лежащих перед ним.
— Вот, — наконец нашел он нужный конверт.
Поспешно распечатывает его. Да, почерк Сократа Тюросяна, но почему-то более мелкий, чем обычно. Он написал это в феврале и, естественно, прежде чем написать, как следует подумал.
— Дезертир, — бросил «женераль ан шеф» в гневе; в правой глазнице у него тускло мерцает осколочек стекла. — Сидит себе в Тифлисе, радуется — «председатель парламентской фракции» — и весьма «признателен», что его вспомнили. Вряд ли хворобы позволят ему переехать на эту сторону, даже если представится такая возможность...
Сейчас в руках у Врацяна темно-синий конверт. Он адресован хмбапету Япону. А почему он здесь?..
«Перехвачено», — прочел он на обратной стороне. Задержал военный цензор.
«Умный человек, не зря задержал», — подумал он, разрывая конверт. Кто автор? «Начальник штаба спарапета»[86] Гарегин Саркисбекян. Это что, новые козни? Он быстро пробежал глазами густо нанизанные строки.
«...Войска деморализованы, в результате дезертирства почти не осталось регулярных частей. Сброд отщепенцев, составляющий нашу главную опору, не может воевать долго. Они быстро возбуждаются и быстро поддаются панике, а в связи с предстоящими весенними работами стараются улизнуть домой».
«За такие мысли начальника штаба следует предать военно-полевому суду...» — подумал председатель «Комитета спасения». Прочел еще две строчки: «Сейчас главнокомандующим наших войск является Куро, который и называется спарапетом».
«Что хочет сказать начальник штаба? Это издевка? — Непонятно почему предстали перед его глазами белые отвороты застегнутой наглухо черной черкески, коротко постриженные усы, острые куньи глаза Куро. — Спарапет... еще чего...» — усмехнулся Врацян.
Вот и последние строчки письма начальника штаба: «С Турцией у нас отношения хорошие», — действительно, единственное утешение на сегодня. Вспомнив о чем-то, Врацян выдвинул ящик стола. Вот его неоконченное письмо спарапету Зангезура, надо наконец дописать его. Прочел: «Месяц, как мы воюем. За последнее время в народе наблюдается леность, а среди бойцов панические настроения...» Он сам, оказывается, написал то же, что и начальник штаба?! Даже больше. «Мы стоим перед тяжелыми испытаниями, положение можно спасти лишь при содействии регулярных частей, выступающих из Баязета и Даралагяза. Об этом уже писали и просили вас, но ответа не последовало...»
— Поздно, — сказал он себе. Снова замерцало стеклышко в глазнице. Другой глаз читал тем временем: «Мы вошли в переговоры относительно помощи также и с турецким командованием».
Он оставил письмо. Что это, интересно?.. «Комитет спасения Эчмиадзинского уезда».
«Официальный бланк?.. Посмотрите на них... — подосадовал он непонятно почему. — Отпечатана в типографии храма, вот оно что!..»
— Где же Шахпаронян? — спросил он секретаршу, заглядывающую в приоткрытую дверь.
Но вместо полковника показался Грант Сантурян и прошел прямо в кабинет. Врацян кисло посмотрел на непрошеного посетителя. Он ожидал увидеть воспитанного, элегантного, одетого с великолепным вкусом артиста, а вместо него ворвался сюда этот плебей с грязным лицом и взъерошенными волосами, в помятой рубашке и шинели, забрызганной грязью.
Но у председателя «Комитета спасения» не было времени, чтобы позволить себе долго созерцать его особу. Сантурян же воскликнул, неприлично жестикулируя:
— Где спасение... господин Грузинянц?..[87] Кольцо сжимает наше горло, красное кольцо... — его руки с нервными пальцами крепко сжали горло. — Где твои союзники?
С выражением крайнего отчаяния на лице Врацян в двух фразах уточнил «ситуацию»: вооруженная помощь Турции запаздывает, грузины вконец деморализованы, сами просят помощи.
— Сошлись в преступлении два племени, — отчеканил Сантурян.
— Сказались внешние обстоятельства, которые невозможно было предвидеть, — словно разговаривая с самим собой, Врацян искал оправдания. — Армянский дух могучий и стойкий, но, увы, порыв этот явно оказался бесперспективным... Мы не в силах сочетать душевные устремления...
— Да, мы не в состоянии были дать выход отчаянию и породить героическое, — неожиданно подтвердил Сантурян, явившийся сюда как обвинитель, и лицо его окаменело в безвыходном горе. — Не смогли окунуться в океан подсознательного, не смогли закалиться в горниле тысячелетних бедствий, испытанных нашим несчастным племенем, и отдались во власть беспочвенных мечтаний...
— Садись, — пригласил Врацян. Посетитель уже нравился ему. Несчастный бродяга, он в эту минуту олицетворял ту политическую группировку, в которой состоял и сам Врацян.
— Мы имели героев джанфидаев, могилам которых должны были воскуривать фимиам, — Сантурян уже не изрекал, а жаловался, — мы создали самую безжалостную террористическую организацию на свете и в страшный час испытаний пошли на преступный союз с мусульманской чернью. Вместо того чтобы лишить векового супостата света, мы стали уповать на «милость союзника», стали лобызать пашей-армяноедов, устроивших ярмарку на наших костях... — Горестный вздох вылетел из груди Сантуряна. — Лучше бы тебя предали огню, лучше бы посадили тебя на кол, чем позволили видеть этот день, проклятый Грант Сантурян, рожденный проклятым чревом в несчастном армянском уезде Алашкерте... — Возвышаясь в тусклом свете люстры, как страшный призрак, он продолжал изрекать: — ...О бог армян, о прародитель Гайк и великий Вардан, осыпьте проклятьями головы ваших сыновей-клятвоотступников, пронзите молнией меня, грешника... — Сантурян застонал, потом вновь повысил голос: — Величественное прошлое, задернутое черным покрывалом, адски мучительная жизнь, горестная смерть...
— Это мне нравится, господа! — решительно и громко прозвучал хорошо поставленный, приятный голос.
Артист Шахпаронян, до того молча слушавший, стоя на пороге, Сантуряна, прошел вперед. Он был в пальто, в руках воинская фуражка.
— Не пожелали бы вы сопровождать меня, вашего нижайшего слугу, в артистическом турне, хотя бы по армянским колониям Европы? — спросил он совершенно серьезно. — Клянусь, я мог бы доверить вам даже роль Гамлета.
Сантурян, сверкая безумными глазами на непрошеного антрепренера, заорал:
— Замолчи, несчастный паяц! Ни одного честного слова не слышали мы от тебя... Повеса, артист, пренебрегающий отчизной, прибегающий к кинжалу лишь в пляске... В любую минуту ты знаешь, с какого моря подует ветер... Уповаешь на чужие небеса?.. Лесть и краснобайство во всех странах оплачивают золотом. Это философия нашего века...
Шахпаронян с улыбкой в красивых глазах наблюдал за Сантуряном, словно смотрел интересную пьесу. Врацян, придя в замешательство от этого странного диалога, нахмурился. Сантурян же ударял себя кулаком по виску:
— Мозг человека — венец из колючек... вечный укор... О обреченное племя, о ковчег отчизны, утопили тебя ублюдочные правители...
И, как потерпевший кораблекрушение, Сантурян лихорадочно понесся к выходу, сопровождаемый растерянным взглядом секретарши. Врацян и Шахпаронян минуту молча смотрели друг на друга. Артист, несмотря на внешнее спокойствие, видимо, тоже был подавлен.
— Я слушаю вас, — произнес он наконец упавшим голосом, который таинственно и мрачно прозвучал в ночной тишине.
— Ну как старик?..
— Он угнетен, все это тяжело, очень тяжело...
— Тяжело... Почему же он так не вовремя... Пусть не обижается. Вот, прошу, взгляни, — протянул он документ.
Шахпаронян прочел: «Здесь ходят слухи, что поэт Ованес Туманян явился как представитель большевиков и своими речами и даже одним своим присутствием насаждает смуту в народе...»
Шахпаронян бросил мимолетный взгляд на «шефа» и продолжал читать строки, написанные густыми черными чернилами. «Мы хорошо знаем Туманяна и требуем не вскармливать на груди Армении второго Леграна, не обласкивать его как поэта. Или надо нейтрализовать его, или выселить...»
Подпись его земляка: «Председатель Комитета спасения Эчмиадзинского уезда В. Тер-Хачатрян».
— Вот оно что... Это уже совсем печально, — произнес Шахпаронян по-русски.
Врацян взял бумагу и торопливо наложил на ней резолюцию: «В архив».
— Мало у нас забот, еще с ним морока...
Он взглянул на Шахпароняна. Тот встал. Видимо, спешил — пуговицы на пальто застегнуты. На голове фуражка.
— Устал я, — произнес Врацян и тяжело облокотился на стол, словно на плечи его опустились пудовые гири.
— Да, — согласился с ним полковник в отставке и кивнул на прощание.
Артист спускается по мраморным ступенькам. Лестницу бывшей губернаторской сотряс орудийный грохот.