1

Пять дней Агаси и Аршавир не слезают с коней.

Кругом снег. Под белым покрывалом покоится земля, вся изрытая ухабами. Ветер нанес снег в прибрежные ямы, и сейчас неровное плато кажется гладким полем. То и дело кони проваливаются в сугробы и, обессиленные, едва передвигают ногами.

Едут шагом по берегу Севана и лишь изредка перебрасываются словами. Накануне, проезжая по берегу этого скованного льдом озера, они узнали от крестьян, что уездный центр в руках заговорщиков.

А сейчас, оставив позади прибрежное село, расположившееся на большаке, где сходится три дороги, они продвигаются на северо-запад по высокому берегу озера.

Вокруг мертвая тишина. Аршавир едет легко, словно только вскочил на коня. Агаси же переносит езду плохо, у него ноет спина и, как ни пытается сидеть прямо, весь сгибается. Ноги одеревенели в стременах. Но он не жалуется — ведь он уполномоченный Центрального Комитета и должен быть примером для других, должен быть стойким.

Доезжают до верхнего села. Оттуда доносится пушечная пальба. Аршавир с одним из местных парней поскакал вперед. Остальные спешились у стены разрушенного дома. Можно ли войти в деревню? Или же свернуть с дороги и по снежным тропам спуститься в ущелье, к Дилижану?

Показался Аршавир.

— Наши...

Вскоре все столпились у пушки. Артиллеристы устали, почернели от холода и порохового дыма.

Агаси спрыгнул с коня, стал протирать глаза. Какая-то девушка подносила снаряды. Она была в сером платье, а белые шерстяные чулки заправлены в лапти. «Какая героиня, — пронеслось в голове Агаси, — видимо, привычная к тяжелому деревенскому труду...»

— Что я тебе сказал! — закричал на нее пушкарь.

Грубоватый знакомый голос. Этого исполина ни с кем не спутаешь. Грикор, Тали-Кьёхва! Даже с девушкой обращается по-варварски...

Девушка обернулась, увидев всадников, подошла к ним.

— Еразик! — воскликнул Агаси. Вот это кто... Лицо ее в самом деле огрубело, волосы побелели от снежной пыли, сама она скорчилась от холода.

Легкая улыбка играет на посиневших губах, а рука теплая. Агаси крепко пожал ее.

Аршавир так обрадовался, схватил девушку, стал кружить, держа за руки. Еразик же лишь снисходительно улыбалась ему.

— Хватит тебе резвиться как жеребенку, — едва слышно произнесла она и пошла к своим друзьям.

...Ночь. Домишко на краю села. В полумраке Еразик рассказывает прибывшим товарищам:

— Поднялись мы по горловине ущелья. Не ожидали нас с этой стороны и так скоро... Грикор вместе с ребятами зашел в тыл, и ударили оттуда. Потом мы... захватили пушку.

— Пустились они наутек, чуть штаны не потеряли, — вмешивается Грикор и обращается к Агаси: — А разве у нас нет чести, не папаху носим на голове?

Все засмеялись. Оказывается, Еразик страшно рассердила Грикора. Хотя она ни в чем не отставала от ребят, он все же настаивал на своем: «Фронт не место для девушки». А Еразик здесь не просто девушка, а недавно избранным секретарь уездного комитета комсомола и хочет быть на передовой, а не прятаться в теплом местечке.

— Пусть Грикор знает, — говорит она серьезно, — здесь не футбольное поле, война...

— Так, да?.. — злится Грикор и снова поворачивается к Агаси: — Говорю тебе, если не заберете ее с собой, привяжу к седлу и привезу в Дилижан... Не будь я Грикором Манташяном...

Никто не смеется. Эта упрямая девушка задела мужское достоинство Грикора, он может привести в исполнение свою угрозу, если другие не помешают.

— Там тоже много дел, поехали с нами, товарищ секретарь укома, — обращается к ней Агаси.

Еразик молчит, слово уполномоченного Центрального Комитета — решающее в этих чрезвычайных обстоятельствах.

2

Аршавир теперь красноармеец. Дни и ночи он проводит с Грикором, который всей душою привязался к нему. Аршавир знает об этом и, если у него появляется лепешка или стакан молока, непременно делится с Грикором. Война скоро кончится, и они вместе с Грикором войдут в Ереван. Он приведет своего названого брата к Нуник, скажет, что это тот самый парень, что спас Гукаса от волка, познакомит его с Манушак...

И вдруг подступает тоска, ложится на сердце — тоска по равнине, по Масису, тоска по матери и сестренкам, и так хочется ему, чтобы скорее миновали морозы, наступила весна с зеленью и цветами, чтобы снова ему копаться в саду у Манушак. Скорее бы весна...

Уже неделю они вместе. Получен приказ — «преследовать противника, не дать ему опомниться», — и они скачут по западному берегу Севана на юг.

В отряде, под командованием Грикора, тридцать человек.

Скакали без передышки два дня. Затем провели ночь в деревне. Спали в доме, кони отдыхали в хлеве насильника Аво, сбежавшего в горы.

А сейчас они скачут по берегу Зангу, и кажется Аршавиру, что так они и понесутся вместе с быстрыми водами реки и по Канакерскому ущелью выйдут к источнику, где собирались летом...

Проезжая правый берег реки, входят в село. От присоединившихся к ним крестьян узнают, что здесь неприятеля нет.

Как хорошо скакать вместе с Грикором! Оба они с детства любили лошадей. Грикор поет песни, и прозрачный воздух сотрясается от его громкого голоса.

Уже проехали полсела. Все жители высыпали из домов.

— Послушайте, что за чудо! — воскликнул Грикор. Они смолкли, прислушались. Чистые детские голоса пели хором:

Пришпорили коней. Грикор поет эту песню по-армянски — товарищ Мушег научил их. Улица — сущий лабиринт, из-за стен еще громче звучит «Смело, товарищи, в ногу...». Наконец они в центре села. Школьники, выстроившись парами, двигаются со стороны родника, среди ребятишек есть парни и постарше. Впереди, повернувшись к ним, дирижируя на ходу, шагает учитель.

Грикор и Аршавир соскочили с коней.

— Вано! — вскрикнул Аршавир.

Да, это епархиалец Вано Енгоян.

...Сидят в темной комнате, где в тонире выпекается хлеб. Вано Енгоян, сверкая глазами, рассказывает.

— Гукас мне говорил: «Поедешь в свое село, сделаешь революцию». Правда, революцию я не сделал, а вот школу открыл, три класса у меня...

— Те здоровяки парни тоже в третьем классе? — улыбается Грикор.

— Нет, они поступили только в этом году, они у меня первоклассники, а вон та мелюзга — в старших классах, — с удовольствием отчитывается Вано и добавляет с гордостью: — Вы думаете, они знают только «Смело, товарищи»?.. Нет, еще и «Марсельезу», «Варшавянку». Раз в клубе в Еленовке мы дали концерт. Вечером устроим вам представление, послушаете, как они читают стихи. Есть малец, читает «Гикора» наизусть...

Но... Но Грикор и Аршавир не могут остаться на вечер. И Аршавир прощается с «неразговорчивой невестой», — хотя он и был мал тогда, но хорошо помнит эту кличку школьного товарища Гукаса, который сейчас обучает крестьянских детей грамоте и пению.

3

Приехав в Дилижан, Агаси и Еразик направились прямо в уездный ревком. Надо отправить боеприпасы и снаряжение отрядам, преследующим заговорщиков.

Здесь Егише Шамахян. Кожаная куртка и парабеллум на боку совершенно не вяжутся с его внешностью рафинированного интеллигента.

«Чрезвычайное совещание» длилось не более получаса. В «тылу», как называет Шамахян район Казаха и Лори, ясно, что надо делать. Так неожиданно и так больно. Родная страна в эту лютую зиму стала ареной гражданской войны, — сейчас, когда в Тифлисе над мраморным дворцом наместника реет красный флаг и победа Советской власти по всей Грузии дело считанных дней...

Агаси отправился в сторону Казаха.

Еразик не пробыла дома и двух часов. У нее полно срочных дел. Накануне были в лесу. Батальон Еразик растет с каждым часом: прямо там же, в лесу, нагрузив распиленные дрова и съев печеный картофель, они приняли в комсомол двадцать человек, большинство из них — ученицы «Лесной гимназии».

— Три Люси, четыре Грации, пять Грануш, целое стадо девушек впустили в хлев, — острит по этому поводу паренек из ближайшего села.

А сегодня Еразик прибыла со своим батальоном в большое приречное село, где проводился субботник: пилили дрова для школы, чинили печки, приводили в порядок дорогу, по которой проходят машины и гужевой транспорт из Казаха в Севан... Такое уж дело — общественная работа, никто не хочет отставать. Это, наверное, первый в истории субботник, в котором принял участие седовласый старец Тер-Меликсет, — скинув сутану на глазах у честного народа, он с усердием распиливал дрова для школы. Из-за этого он даже пропустил сегодня молитву.

Можно ли удивляться чему-нибудь после того, как на верху притвора церкви зареял красный флаг и народ со всех сторон валом повалил в церковь! Внутри, на школьных скамейках, сидят пожилые мужчины. Молодежь расположилась рядом. Широкоплечий, большеголовый человек размещает вновь прибывших. Он старый сельский «активист», даже сидел в тюрьме за организацию кооператива и после того, как вышел, не отступился от своих идей.

Показалась Еразик, огляделась. С трудом протискивался вперед мужчина. Хотя ему явно за шестьдесят, он свеж и крепок, с густым молодым румянцем на щеках. «Кооператор Галуст» встал, двинулся навстречу своему давнишнему противнику и промолвил:

— Пожалуйте, братец Агаджан, пожалуйте, — усадил его на почетное место, возле Тер-Меликсета.

Пришедший, чтобы скрыть смущение, спросил:

— Что это за спектакль в церкви?

В церкви стало светло как днем. Такого света не было даже на пасху. Живущие под куполом воробьи зачирикали и стали носиться как оголтелые над головами.

Всеобщее внимание привлекла подружка Еразик, которая, выскочив из ризницы, залопотала как ребенок:

— Товарищи, сейчас «Синяя блуза» дилижанского Красного клуба начнет свое представление, прошу соблюдать тишину... — Хотя и так, кроме воробьев, никто не издавал ни звука.

«Синяя блуза» Красного клуба — в сельской церкви...

Начали со старинных песен. Стоят на сцене под яркими огнями дилижанские девушки и парни в будничной простой одежде. Кое на ком и правда синяя блуза, но выцветшая, давно потерявшая свой первоначальный цвет. Стоят в сельской армянской церкви и поют старинную русскую песню:

Песня всем нравится, хотя вряд ли кто-нибудь из присутствующих понимает слова. И им, певцам, ясно представляется огромный опаленный город на бескрайних снежных просторах...

— А сейчас «Кёр-оглы».

Высокий, стройный парень, встав посреди сцены, откидывает со лба прядь волос и начинает петь.

Резвая девчонка хохочет, сидя на полу. Кто-то хлопает ее по спине, но она не может удержать смех.

— Молодец, сынок, пусть благоволенье божье не покидает тебя, — поощряет певца сам Тер-Меликсет.

— Вот это песенка что надо, — признается и хампа[84] Агаджан.

А «кооператор Галуст» протягивает вперед руки и усиленно аплодирует. Остальные следуют его примеру — впервые жители этого села аплодисментами выражают свое одобрение.

Народ выходит из церкви, но никто не расходится по домам, хотя холодно, мороз на дворе... В дверях висит фонарь — это постарался Галуст. Вместе с Еразик он последним выходит из церкви.

— Явились бы чуть раньше! — обращается он к секретарю уездного комитета партии, он тоже здесь, держит лошадь под уздцы.

— Эй, Галуст, нехорошо ты поступил, — укоряет его Шамахян.

— А что нехорошо, товарищ Егиш?

— Нехорошо давать в церкви представление, — спокойно поясняет товарищ Егиш, — могут быть недовольные...

— Кто же это будет недоволен? — прерывает Шамахяна Галуст и поворачивается к священнику: — Скажи-ка ты, Тер-Меликсет, уже сколько лет собрания и театр в нашем селе проводятся в церкви?..

— Лет пятнадцать, ну, может, на год-два меньше, чтобы не соврать, — подтверждает Тер-Меликсет.

— В царское время собрания происходили в церкви и жалобщиков не было, почему же сейчас должны быть недовольные... Мы назад идем или вперед?.. — яростно протестует «кооператор Галуст».

— Ничего, скоро выстроим клуб, — мирно кончает спор секретарь укома, оставив Галуста.

Шамахян обращается к молодежи:

— Поглядите, кого я привел.

За кругом, освещенным фонарями, в полутьме стоит Арсен, сын маляра Тевоса, уехавшего в мае в Баку. Еразик бросилась навстречу дорогому товарищу. Знает ли Шамахян, как трепещет сейчас сердечко его любимой ученицы...

Звездная ночь. Расходится по домам «Синяя блуза», в селе остаются человек восемь-девять, и среди них Еразик со своей подругой.

В прозрачном воздухе то удаляется, то снова приближается песня, долетевшая сюда на крыльях бури из красной России:

Еразик вместе с товарищами с раннего утра на ногах, а сейчас и они собираются в дорогу. У каждого за плечами корзина или мешок, куда они уложили рукавицы, обувь, шерстяное белье, связанное дома, и другую теплую одежду, которую собрали в селе для товарищей, ушедших воевать.

Сладкой песней, знакомой с детства, провожает их Агстев.

Прошли околицу села. Еразик и Арсен отстали немного — груз ли их тяжелее или они слабее товарищей? Нет, они просто истосковались друг по другу, не могут наговориться...

Мирно в родимой обители, лишь удары дровосека нарушают тишину в лесу, и огромная сосна-королева, разбрызгивая снежную пыль, падает, сметая с пути молодые саженцы... Вдруг огромный детина вырос перед ними. Это хампа Агаджан. Опираясь на серебряный набалдашник палки, он как изваяние стоит у них на пути. Вместе с ним трое его сыновей, везут дрова на подводе, двое других его парней сбежали в горы — на их совести немало крови.

Еразик и Арсен остановились: что на уме у этого человека?.. Правда, вечером он пришел в Красный клуб, но сердце у него черное.

Арсен отвел Еразик в сторону, рукой стал нащупывать револьвер в кармане брюк.

— Здравствуйте, господин Агаджан, — спокойно прозвучал тонкий голосок Еразик в торжественной тишине.

— Здравствуйте, — прочистив горло, ответил хампа Агаджан.

С высоты своего роста он внимательно разглядывает обоих. И сыновья его, такие же рослые, как отец, изучают парня и девушку, как случайно попавшуюся на пути добычу, которую нельзя упустить.

— Ты не дочь учителя Сиракана?

Еразик молчит, потом поднимает голову, повязанную красной косынкой.

Хампа Агаджан опирается на палку-посох, не мигая глядят его глаза, лишенные ресниц.

— Это тесто вберет в себя много воды, — говорит он хриплым голосом.

— Какое тесто, господин Агаджан? — с нескрываемой враждебностью спрашивает Арсен, крепко стискивая в кармане револьвер.

— Тесто, которое вы заквасили, — произносит Агаджан, и щеки его наливаются густо-красным цветом. — Коли хотите знать правду, мне не по душе все, что придумала эта власть, но...

Сыновья хампы Агаджана делают несколько шагов вперед.

— В этих стоптанных чувяках шастаете по селам, собираете башмаки и варежки...

Хампа Агаджан не закончил фразы, то ли с горечью, то ли со скрытым восхищением смотрит он на тонкую девушку в шерстяной выцветшей кофточке с серым заплечным мешком; на коренастого юношу в позе воинственного петуха. Потом наклоняется вперед, как тополь под ветром, и, сняв с головы меховую папаху, прощается. Сыновья следуют за ним.

Пройдя немного, Арсен и Еразик оглянулись. Хампа Агаджан, тяжело передвигая ноги, направлялся к деревне.

...Еразик и Арсен остановились, глядя на дорогу. Хампы Агаджана уже не видно, издали вырисовывается купол церкви. Агстев поет для них, только для них.

— Ты устала? — спросил Арсен нежно, робко.

Он поставил свой мешок, взял узел у Еразик, стал связывать их.

— Что ты делаешь, оставь...

Он сделал вид, что не слышит. Еразик улыбнулась счастливой улыбкой. Арсен, перекинув ношу через плечи, протянул руку девушке.

Сладкой песней провожает их Агстев.

4

Вручив каптенармусу воинской части собранные в селе вещи, Еразик пошла домой — отогреться у камина.

— Показалась наконец, негодница, — шуткой встретил ее отец.

Еразик посмотрела на отца, в его голосе прозвучала радость. Этот огромный человек с бородою Газароса Агаяна был для Еразик и отцом и матерью. И будучи в сибирской ссылке, он посылал ей письма, полные нежности.

Еразик смотрят ему в глаза.

— Что случилось, отец, что-то хорошее?

— Ах ты хитрушка, как это ты догадалась? — обрадовался отец. — Ну иди посмотри, кто к нам приехал, — и повел ее в комнату, держа за руку.

У камина поднимается высокий мужчина со снежной бородой. Раскрыв объятия, идет навстречу, а голос журчит:

— Это та самая малышка?

Ованес Туманян обнимает девушку, смотрит в ее задумчивые, умные глаза.

— Барышней стала моя Еразик! — говорит он с ликованием. — Сколько прошло?.. — спрашивает у старшей сестры, накрывающей на стол.

— Три года, — отвечает она.

Стало быть, три года назад поэт видел Еразик в последний раз, тогда она оставила школу Елены Стасовой в Тифлисе и вернулась домой.

— Молодчина, молодчина, я уже слышал — ты самая храбрая из девушек... — хвалит ее поэт.

Еразик хочет возразить ему, сказать, что и другие девушки пошли бы, просто парни их не взяли, а так как она секретарь укома, не могли ей отказать. Она хочет возразить, но молчит.

Туманян целует девушку в лоб. Еразик садится, съежившись, у камина в углу тахты: как отрадно тепло, исходящее от дубовых поленьев.

Садятся за чайный столик.

— Ну, расскажи, как ты доехал, как думаешь пройти этот путь? — спрашивает учитель Сиракан. — Я уже не говорю об этой метели — идет война. Слезы, кровь...

— Знаю, знаю, — говорит поэт. — Не в первый раз... В тысяча девятьсот пятом году была резня, мы ходили из села в село со знаменем братства в руках... Сейчас, правда, трудно — зима, кровь застыла в сердцах. Что поделаешь?.. А вот в прошлом году была эпидемия, — вспоминает он, задумавшись. — Некоторые из наших тифлисских врачей собирались ехать в Армению, я рассказал им сказку. Один народ, говорю, попал в беду, и самый лучший сын этого народа отправился, чтобы найти какой-нибудь выход — отыскать живую воду, спасти народ от напасти. Один добрый человек узнал об этом и говорит ему: на своем пути ты встретишь реку, горькая она, а когда выпьешь воды, ты должен сказать: какая сладкая вода!.. Когда ты перейдешь горькую реку, перед тобой раскинется пустыня вся в колючках и терниях, ты должен пройти эту пустыню и, когда сорвешь колючку, должен сказать: какой бессмертный цветок... Иначе тебе не преодолеть трудности этого пути... Вот так... То, что я говорил нашим благородным врачам, теперь должен сказать самому себе...

Хозяин дома с одобрением кивает седой головой. Туманян продолжает:

— Знаю, дело трудное... Говорят, «двадцатый век», «цивилизация», но чем дальше, тем больше человеком овладевает жестокость. Мы с тобой были маленькие в те времена, когда люди воевали, стреляли друг в друга или шли друг на друга с мечами... А сейчас напустили ядовитых газов, чтобы задушить всех без исключения, и кто... цивилизованные немцы. Сейчас, как посмотришь по сторонам, — видишь, человеко-зверь вершит судьбами людей... Эти негодяи, говорят, признав себя банкротами, добровольно передали власть... Только должен был вздохнуть свободно народ, как затеяли новую борьбу — от зависти ли, от злобы, бессилия?.. Поеду посмотрю, что можно сделать, чтобы больше не проливалась кровь... Ведь турки...

— Ладно, Ованес, давай поедим. Ведь если говорить о бедах... нашему горю нет конца, — и хозяин дома придвигает гостю вазу с медом.

Поели немного, выпили по стакану молока. Туманян попросил рассказать о школьных делах...

— Что вы думаете, что собираетесь делать?

У поэта заблестели по-юношески глаза, когда Сирарни, старшая сестра Еразик, стала рассказывать о программе школьных преобразований. Потом Еразик со всеми подробностями поведала о вечере в сельской церкви.

— Какая песня им была по душе?

Еразик подумала немного.

— Любимая песня товарища Мушега...

— Да, он был вашим учителем, — вспомнил Туманян, — какая песня?

Еразик назвала.

— Видишь, у этих людей есть вкус, а наши интеллигенты, которые такого высокого мнения о себе, говорят, что крестьянин ничего не смыслит в песне и музыке.

И опять заблестели его глаза, кончиками пальцев он забарабанил по столу и запел оживленно: «Пойдите взгляните, кто съел козу...»

Остальные стали подпевать:

Поют девушки вместе с поэтом. Сильный баритон учителя Сиракана выделяется из хора.

В окно постучали. Сирарни вышла, Еразик за ней. Когда они вошли, были уже в пальто.

— Вы нас извините...

— Что-нибудь случилось?

— Военное положение, коммунисты ночуют в казарме, — пояснил хозяин.

— И девушки тоже?

— Девушки, парни — все коммунисты.

Сестры попрощались.

— Жаль, — проговорил Туманян, поднимаясь, и добавил тихо: — Время такое...

5

Туманян встал рано утром и вышел во двор. Дом учителя Сиракана расположен на краю глубокого оврага. Какая буйная, дивная зелень тут, у воды, с весны до осени... — мысленно представляет поэт... А сейчас мороз сковал землю, толща льда задушила жизнь.

Отказавшись от завтрака, поэт пошел в ревком и застыл от удивления, увидев там старшую дочь учителя Сиракана, — оказывается, она заместитель председателя ревкома... Военные пообещали машину — после полудня поэт продолжит свой путь. А сейчас Сирарни, взяв дорогого гостя под руку, повела его домой. Позавтракали.

— Я чувствую, что-то случилось, вы от меня скрываете... — произнес Туманян.

...Вновь переполнен зал клуба имени Карла Либкнехта.

Сегодня — совсем по другому поводу. В гробу, установленном на столе, обложенном еловыми ветками, безмятежным сном спит красивый юноша с прядью черных волос на лбу.

Аршавир прошел вперед. В последние часы они были вместе.

— Грикор дрался как лев, когда мы столкнулись лицом к лицу с противником, — говорит он. — Мы вступили в уездный центр, в нас вероломно выстрелили из окна.

Аршавир уступил место Агаси. Глаза Агаси сверкают от гнева, его нельзя узнать. Пусть больше не ждут снисхождения и милости эти подлые клятвоотступники...

Толпа волнуется. В клуб входит Туманян. Увидев его, Агаси замолкает на минуту: трудно призывать к крови и мщению, когда здесь он, Туманян.

— У Грикора было сердце ягненка, душа младенца, — с болью продолжает Агаси, — и пал он от отравленной пули недруга...

И снова замолкает: какой-то голос, идущий из глубины души, приказывает ему — достаточно пролито крови, достаточно, с лихвой...

— Не забудем тебя, благородный наш товарищ...

Девушки глухо рыдают. Аршавир едва сдерживается.

У стола — секретарь уездного комитета, учитель Егише Шамахян в военной форме; лицо у него бледное, синие глаза затуманены. Он не может нахвалиться своим учеником: мысль его была ясной и быстрой, душа — чистой, как горный воздух... Погасло солнце его...

Остальное не доходит до сознания Аршавира, — в каменной тишине звучит печальный голос поэта:

— Каким словом мне утешить вас?.. Я решил, поеду‑ка я в эти края, подумаем со старшими, найдем какой-нибудь выход из беды, найдем исцеление... И вот — горе, страшное горе... Прекрасный цветок погиб... Говорили, он сын простого человека, и была у него любовь к учебе, и если бы он учился, несомненно, стал бы большим человеком... И я знаю, среди вас есть такие, чьи юные сердца горят и души пылают. Как-то ко мне, года полтора назад, пришел такой парень, по имени Гукас. Какой он был... Говорят, он тоже погиб в майских боях... Да... Лучшие гибнут, горячее сердце не выдерживает, рвется вперед... — Туманян минуту помолчал. — Ну, что мне сказать вам, чем утешить вас? Поэт Армении, я вместе с вами всегда и везде, где бы я ни находился, и страдаю с вами, болею вашей болью. Скажу только, большое сердце у нашего народа, многое он видел, многое вынесет и будет жить в новом, светлом мире... И все дурное, что есть в нашей нации, — зависть, себялюбие, тщеславие, — все это исчезнет...

Взгляд его упал на дочерей учителя Сиракана, стоявших со своими подругами.

— Как солнце взгляните на мир и осветите, согрейте замерзшую землю...